Евразийский реванш России

Революционный проект Негри и Хардта, их альтернатива, их отказ нам явно не подходят. Нам нужен иной отказ — Великий Отказ, нам нужная иная альтернатива — могучая и серьезная. Соответствующая нашему духу и нашим просторам. Нам нужна ни больше, ни меньше как Иная Империя. Своя. Без нее нам не нужно ничего.

От понимания этого факта зависит, сохранится ли Россия как суверенная держава, способная проводить самостоятельный политический курс.

В самом определении «политики», по мысли немецкого философа и юриста Карла Шмитта, уже содержится изначальное деление на «друзей» и «врагов», которое и формирует в дальнейшем все остальное. В нашем конкретном случае ситуации начала XXI века Россия должна политически определиться в первую очередь в отношении глобализации — это «друг» или «враг»?

Как ответить на вызов?

Продолжение политики

И если глобализм — враг, то как и каким образом от него защититься? Политическая стратегия в отношении нового мирового порядка предопределит и военную доктрину России. Фраза Клаузевица, назвавшего войну продолжением политики, до сих пор вполне актуальна.

Структура Вооруженных Сил России не является изолированной самостоятельной темой и формируется исходя из того геополитического и международного статуса, который будет иметь наша страна в ближайшем будущем. А это на данный момент — открытый вопрос. Россия должна ответить на целый ряд существенных геополитических вызовов, и от того, какой вариант ответа она изберет, будет зависеть вектор, качество и этапность военного строительства державы.

Главным вызовом для России в XXI веке является тенденция глобализации, фактор глобализма. Эта тенденция предполагает процесс постепенной передачи стратегических полномочий управления от национальной администрации к транснациональным инстанциям, где основную роль будут играть США и близкие к ним страны «богатого Севера». Как уже было сказано выше, сами глобалисты описывают этот процесс как «объективный», «прогрессивный», «сам собой разумеющийся», но при этом налицо следующий факт: глобализация предполагает в качестве обязательного условия всеобщую стандартизацию экономики, политики, культуры под американский эталон и признание стратегической доминации американских интересов в планетарном масштабе. По сути, глобализация есть десуверинизация всех стран, введение внешнего управления. От того, как российская власть отнесется к складывающейся «Империи», и зависит судьба «главных союзников» России — ее армии и флота: структура вооруженных сил не является изолированной самостоятельной темой и формируется исходя из того геополитического и международного статуса, который будет иметь наша страна в ближайшем будущем. А это на данный момент — открытый вопрос. Возможны три варианта ответа на него.

Первый вариант ответа на вызов глобализации: полное ее приятие. Совершенно очевидно, что, приняв такой сценарий, сказав глобализации «да», Россия должна подстроить под этот критерий свои Вооруженные Силы. Такой вариант предполагает полный отказ от стратегических видов вооружений (или, по меньшей мере, передачу стратегического оружия под американский контроль), превращение всей системы российских вооруженных сил (ВС) в модернизированную «региональную полицию» — т. е. укрупненную версию войск МВД. Задачи таких ВС в рамках глобализации будут заключаться в осуществлении полицейского контроля над теми территориями, которые «мировое правительство» выделит России в качестве ее квоты в согласии с общей моделью военно-стратегического проекта в планетарном масштабе. Т. е. российская армия станет локальным подразделением глобальной армии.

Именно к этой модели реструктуризации ВС были направлены конкретные действия по реформированию армии с приходом в начале 90-х годов в РФ к власти либерал-демократов, западников. Тот факт, что полностью искомого результата достичь не удалось, можно объяснить лишь силой инерции советской армии, которая была построена для реализации совершенно иных задач. И тем не менее значительная часть российской политической элиты, ориентированная на глобализацию, до сих пор понимает «военную реформу» именно в таком ключе: отказ от стратегических видов вооружений и переход к компактной модернизированной профессиональной армии «полицейского типа».

Второй вариант ответа на вызов глобализации: региональная глобализация, империи «больших пространств». Этот ответ на вызов глобализации состоит в концепции многополярного мира. Здесь вместо единоличной доминации англосаксонских ВС и полной стратегической десуверинизации большинства стран мира предполагается система нового стратегического баланса, где несколько «больших пространств» обретают относительную независимость друг от друга, которую они способны подтвердить на практике — в том числе и своим военным потенциалом. Данная модель также предполагает определенную степень «глобализации» — но на сей раз глобализации частичной, относительной, «региональной». Здесь возникает не одна «Мировая Империя», но несколько империй, каждая из которых уравновешивает другие. В данном случае также происходит частичная десувернизация отдельных стран, но не в пользу одного единственного полюса планетарной власти («мировое правительство»), а в пользу региональной инстанции — наподобие Европарламента или других руководящих органов Евросоюза.

В такой картине будущего российские ВС должны ориентироваться на совершенно иную модель. Здесь на первый план выходят стратегические виды вооружений — стратегическая авиация, ракеты средней и большой дальности с ядерными боеголовками, ядерные подводные лодки, авианосцы, система противоракетной обороны, космическое оружие, активная инновация в видах вооружений стратегического профиля («умное оружие», биохимическое оружие, разработки тектонических и лазерных технологий и т. д.).

Для реализации модернизации у самой России едва ли достанет собственного потенциала, и опыт СССР показал, что развитие этих видов вооружений на должном уровне в одиночку приводит страну к экономическому перегреву и позже к краху. Именно поэтому модернизация стратегического сектора ВС России в модели многополярного мира должна проходить в тесном сотрудничестве с другими «большими пространствами» — Евросоюзом, странами Азии (Япония, Китай Индия, страны тихоокеанского региона), исламскими государствами, Израилем и Турцией, а также — в особом формате — и с США. Задача выхода на уровень полноценной стратегической субъектности в многополярном мире решается только за счет того, что Россия подключит к этому процессу внешний ресурс — экономический и технологический. Так как США сделали ставку на однополярную модель, то ожидать от них прямой помощи в этом вопросе не приходится. Но вместе с тем американское «большое пространство» может превратиться в настоящего партнера России, начиная с того момента, когда развитие иных полюсов — европейского, азиатского и собственно евразийского (российского) — достигнет определенного критического порога, за которым стратегическая доминация США будет надежно локализована в замкнутом пространстве между Тихим и Атлантическим океанами. До этого времени стратегическое развитие ВС России может осуществляться через процесс активного обмена с соседними «большими пространствами» российского военного потенциала на экономический и технологический эквивалент. Если Россия поставит перед собой задачу активно способствовать превращению Евросоюза, Азии и исламского мира в мощные и самостоятельные ядерные империи — через всестороннюю пролиферацию собственного ядерного оружия, — полученные от этого средства могут быть затрачены на осуществление стратегического рывка в области модернизации собственных евразийских ВС, что приведет к новому превосходству и отрыву России от конкурентов, но уже на качественно высшем уровне. Понятно, что это рискованное мероприятие, так как, идя на такой шаг, Россия по собственной воле наделяет более слабых в военном смысле партнеров важными козырями, которые впоследствии могут быть использованы и против нее самой. Но рывок в модернизации всегда предполагает определенный риск, именно на такой риск пошло сталинское руководство, интенсифицировав в 30-е годы промышленные, технологические и военно-стратегические контакты с гитлеровской Германией, что в результате привело к резкому повышению боеспособности СССР накануне Великой Отечественной войны.

Третий вариант ответа на вызов глобализации: поддержание статус-кво. Третий вариант ответа на глобализацию состоит в том, чтобы настаивать на сохранении статус-кво. Россия остается ядерной державой и не спешит демонтировать свой ядерный потенциал, но и не наращивает его; модернизирует свои ВС в том формате, на которой хватает ее внутреннего потенциала; не погружается в глобализацию, но и не бросает США вызова; взаимодействует с другими державами в военной сфере, но не идет на риск «ядерной пролиферации». Этот инерциальный сценарий на практике приведет к следующему: отставание России в стратегической сфере будет возрастать, а вооружение устаревать; США постепенно укрепят свою мощь до такого состояния, что смогут навязать «новый мировой порядок», не опасаясь больше сопротивления ни с чьей стороны; многополярность не состоится, так как остальные «большие пространства» подпадут под англосаксонский стратегический контроль без такой внешней уравновешивающей базы, которую до сих пор представляет собой Россия.

По сути, этот третий вариант ответа на глобализацию представляет собой разновидность согласия с глобализацией — только не мгновенного и добровольного, а отложенного, постепенного и «объектного».

Три модели Вооруженных сил России

Три сценария ответа на вызов глобализации порождают соответственно три базовых модели ВС России в XXI веке. Эти модели, безусловно, могут корректироваться в деталях, когда мы перейдем к рассмотрению более локальных угроз — вызовов, которые исходят непосредственно от ближайшего окружения России — стран СНГ, Китая, Афганистана, Турции, Ирана, стран Балтии и Восточной Европы. И наконец, определенное влияние оказывает на структуру ВС и внутренняя обстановка в стране — межэтнические и межконфессиональные конфликты, сепаратизм, экономический, социальный и политический факторы. Но здесь следует постоянно иметь в виду качественное различие этих факторов: самой масштабной системой, предопределяющей основной контекст реформирования российских ВС, является ответ на вызов глобализации — в зависимости от этого ответа избирается главный вектор дальнейшего развития, который предопределит все остальное, задаст рамочные условия, отныне неизменные. Региональные угрозы и вызовы будут вписываться уже в тот контекст, который сложится из ответа на вызов глобализации, и соответственно, сама шкала приоритетов среди угроз будет меняться.

К примеру, если будет избрана ориентация на ускоренную глобализацию, трения у России возникнут вероятнее всего с теми странами, которые этот темп оспаривают, а то и вовсе отвергают сам процесс. В таком случае России следует готовить ВС к возможному региональному конфликту с оппонентами США в Евразии — с Ираном, Китаем и т. д. А такая ориентация на вероятные угрозы неминуемо скажется на самой структуре вооружений.

Если Россия предпочтет просто оттягивать глобализацию, настаивая на сохранении национальной государственности в том виде, в котором она существует на данный момент, резко возрастает значение возможных региональных конфликтов, которые перестанут осознаваться как элементы большой геополитической игры, и их природа будет анализироваться в чисто локальном контексте. Такой подход к анализу ситуации также влечет за собой модификацию всей структуры российских ВС, которые следует в таком случае готовить к максимально широкому спектру возможных военных угроз регионального характера.

И наконец, если однополярная глобализация будет отвергнута, то окружение России превращается преимущественно в потенциальных союзников, и угроза может исходить только от тех стран, которые накрепко связали свою геополитику с американским курсом: в таком случае неминуемо обострятся отношения со странами Балтии, Польшей, некоторыми странами СНГ. При таком развороте событий собственным военным потенциалом этих стран можно пренебречь, отдавая себе отчет, что за этим фасадом России предстоит столкнуться — при самом негативном исходе — с военной мощью самих США (прямо или косвенно).

Один из возможных союзников

Говоря о потенциальных союзниках России в построении многополярного мира, отметим, что исламский мир сегодня как никогда нуждается в политическом весе нашей страны. Ислам несовместим с глобализмом и американской доминацией на уровне ценностных систем: либерально-демократическая светская индивидуалистическая модель, активно навязываемая США — в том числе и исламским странам, — бьет в самое сердце многовековой идеологии, культуры, этики мусульман, угрожает их идентичности. Антиамериканизм исламского мира — это в первую очередь конфликт ценностей, а не конфликт интересов, отчаянная борьба за сохранение мусульманами своей религиозной и цивилизационной идентичности. Уже само становление России на многополярные антиглобалистские позиции откроет широкое поле российско-исламского альянса. Участниками такого альянса могут быть различные силы исламского мира — отдельные исламские государства, религиозные движения и партии, национальные и благотворительные организации и т. д. Здесь важно, чтобы Россия выступала в этом процессе с прагматических позиций — не навязывая, в отличие от США, своих предпочтений в отношении того, с какими направлениями ислама она готова сотрудничать, а с какими нет. В той мере, в какой исламский мир противостоит однополярной модели, в той мере он является объективным союзником России, по крайне мере до тех пределов, пока не затронуты интересы национальной безопасности, культурно-политической идентичности и территориальной целостности самой России.

Возможные геополитические альянсы рассмотрим на примере контактов России и Турции — страны, которая долгое время была флагманом исламского мира, а в последние годы вновь стала играть активную роль не только в региональной, но и мировой политике.

Раздел 3. Ось Москва — Анкара

Евразийство как общая платформа

Для того чтобы понять евразийскую позицию по отношению к Турции, необходимо предварительно дать общее изложение того, что такое «Евразийство», «Евразия», «Евразийский процесс», «Евразийский проект».

Евразийство — это мировоззрение, политическая философия и стратегический подход, который изначально возник в среде русской эмиграции в 20-е годы XX столетия. Тогда и возник этот термин — евразийство. Русские философы, такие как Трубецкой, Савицкий, Алексеев, Сувчинский, заложили основу этого мировоззрения. Смысл евразийства заключается в том, что он рассматривает историю России не только как дело славян, но в значительной степени и как дело тюрок. Фундаментальный труд Трубецкого по евразийству назывался «Наследие Чингисхана».

Для изначального евразийства было характерно такое явление, как тюркофилия, довольно редкое в российской политической мысли. Евразийцы считали, что Россия и другие крупные евразийские империи, в первую очередь Турецкая империя, Оттоманская империя, представляют собой не просто страны, но цивилизации, отличные как от Востока, так и от Запада. Основная идея евразийских классиков заключалась в том, что славянские и тюркские народы должны выковать общую платформу, общий стратегический проект перед лицом давления не только Запада, но и других восточных, азиатских государств. В середине 80-х годов мы возродили эту прерванную традицию и создали неоевразийское движение, которое постепенно набирает в России огромную силу, становясь повальным увлечением большинства наших мыслящих людей, интеллигенции, в значительной степени — власти.

Президент Путин еще в начале своего правления, сразу же после инаугурации на первый срок, провозгласил: «Россия — это евроазиатская страна». Для тех, кто понимает смысл этого понятия, это очень серьезное признание, которое означает, что Россия будет искать свой собственный путь, в том числе и в вопросах стратегии, дипломатии, экономики между Западом (США, НАТО, Европой) и Азией, Востоком. То есть будет отстаивать свою идентичность, свою самобытность перед лицом вызовов глобализации и давления разных сопредельных цивилизаций. Этот неоевразийский проект, по сути, обрисовал контуры совершенно специфической, новой стратегии для России, а также для других сопредельных государств в новом тысячелетии. Речь идет о том, что в наших условиях необходимо соблюсти свою собственную суверенность путем создания определенных стратегических, политических, экономических и военных блоков. Ни одно из современных государств, даже таких больших, как Россия, Франция, Германия или Турция, не способно сохранить в условиях глобализации суверенность. Происходит процесс «десуверенизации» национальных государств. Ответить на это, сохранить суверенность с точки зрения евразийской стратегии возможно только в том случае, если мы создадим несколько крупных и мощных стратегических, экономических, цивилизационных блоков. Речь идет о том, что многополярный мир, которому привержена Россия, не может состоять из такого количества полюсов, сколько есть государств и тем более народов. Количество полюсов должно быть ограничено. Ясно также, что этот многополярный мир должен иметь полюсов больше, чем один, в отличие от американского проекта, больше, чем два полюса, в отличие от стратегической ситуации эпохи «холодной» войны, но не бесконечное количество этих полюсов. Таков евразийский подход, который постепенно завоевывает доверие российского руководства, диктует определенную стратегию построения реальной многополярности, обеспеченной экономически, цивилизационно, политически, культурно и стратегически.

С некоторых пор, еще до того, как в Турции вышел перевод моей книги «Основы геополитики», я и мои коллеги, которые внимательно следят за международной ситуацией, стали все больше и больше отмечать евразийские тенденции в Турции. Все чаще в Турции звучат слова «Евразия», «евразийство». И постепенно, когда мы углубились в этот анализ, мы увидели, что Турция находится практически в том же состоянии, что и Россия. Турции, ее суверенности также угрожает процесс глобализации. В структуре однополярного мира суверенной Турции как мощной региональной державы со своими интересами, национальными и геополитическими целями, со своей автономной стратегией просто нет места. Точно так же, как нет места в этом однополярном мире у единой и целостной России.

В своей книге «Великая шахматная доска» атлантистский геополитик Бжезинский описал будущее, уготованное в глобальном мире для России. Это будущее представляет Россию разделенной на несколько геополитически ослабленных частей. Аналогичная судьба, по сути, уготовлена Турции. Единой, суверенной, мощной Турции тоже нет места в глобальном мире. Точно так же, как и Россия, Турция принадлежит одновременно двум цивилизациям: находится в Европе и в Азии. Очень многие черты сближают Турцию с Европой, но другие — культурные, языковые, исторические — с Азией.

Таким образом, и Турция, и Россия находятся в евразийской позиции, перед лицом тех угроз и тех вызовов, которые стали объективной реальностью в начале XXI века. И одинаковость стратегического положения, в котором оказались Россия и Турция, диктует нам общность подходов, подталкивает нас к сближению. Речь идет о том, что в современном мире для того, чтобы обеспечить суверенность национальных государств, особенно таких, как Россия и Турция, необходимо осуществить объединяющее интеграционное усилие. Только в таком ключе каждая из стран способна сохранить свою независимость. Это хорошо поняли члены Евросоюза, где традиционные противники, которые много раз вели между собой кровопролитные войны (Франция и Германия), совместно отстаивают свои интересы в рамках европейской интеграции. На наших глазах появляется новый геополитический субъект — Единая Европа. За этим объединением стоят конкретные культурные, цивилизационные и стратегические силы. Но Россия и Турция, даже если мы будем всячески стремиться в Европу, едва ли смогут стать полноценными участниками этого процесса.

Из всех этих предпосылок вытекает важнейшее следствие: между Россией и Турцией необходимо установить евразийское стратегическое партнерство, которое будет затрагивать экономическую, культурную, политическую сферы. Объединив наши усилия в неком интеграционном блоке, мы поможем друг другу сохранить суверенность, сохранить государственность, судьба которой сегодня находится под угрозой. В этом — смысл конкретного евразийского проекта.

В этом проекте участвуют не только Россия и Турция. Большинство республик союза независимых государств (бывших союзных республик СССР) также отличаются евразийским характером. Особенную роль играет в этом процессе Казахстан. Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев является нашим другом и убежденным приверженцем евразийской идеи. Но интеграция постсоветского пространства будет неполной и несовершенной, даже ущербной, если активную созидательную и позитивную роль в ней не будет играть Турция.

Этот контекст — евразийская философия, евразийская идеология, евразийская стратегия — имеет очень много специфических черт, дает специальные ответы на многие вызовы современности. В частности, одной из отличительных черт евразийства, евразийской философии является теория прав народов. И именно этим правам народов сегодня брошен вызов со стороны глобализации. Не только государства, но и сами народы подлежат упразднению в едином мировом пространстве, в едином мире. У евразийства существует также геополитическая составляющая. С точки зрения геополитической дисциплины и геополитического анализа существуют глубинные неснимаемые противоречия между цивилизациями суши (Евразии) и между цивилизациями моря (Атлантизмом). Применение этого геополитического подхода позволяет начертить особую карту, геополитическую карту мира, на которой станет очевидно, что морские государства, в первую очередь англосаксонские (США и Англия), ведут многовековую планетарную борьбу с евразийскими державами (Россией, Турцией, Австро-Венгерской империей). И если мы посмотрим на то, как меняется эта геополитическая карта, мы увидим, что под разными оболочками смысл этой великой войны континентов остается постоянным. Меняются названия государств, идеологии, но извечная борьба суши и моря — атлантизма и евразийства — продолжается.

С точки зрения геополитики и Россия, и Турция, безусловно, принадлежат к разряду сухопутных держав, являются евразийскими по своей сути. Только злая воля противников евразийства и уникальные способности Великобритании, позже Америки, в том, чтобы сеять рознь между союзниками по континенту, приводили к тому, что между нашими цивилизациями, между нашими странами было столько конфликтов в прошлом. Евразийский подход сегодня заключается в том, чтобы преодолеть прошлые обиды и выйти на путь к созданию прочного, стратегического, евразийского славяно-тюрского союза.

Геополитическая дилемма Турции

Надежда на «турецкую весну»

Прежде чем приступить к рассмотрению перспектив российско-турецкого геополитического альянса, не можем не обратить внимание на текущую ситуацию в этой стране — тем более что она служит иллюстрацией тезиса о несовместимости геополитических Суши и Моря. Современная Турция, будучи евразийским государством, всегда считалась форпостом НАТО, и в отношениях с Россией в этой связи всегда искусственно поддерживалась конфронтация. Интерес России, напротив, в том, чтобы закрепить тенденцию нормализации отношений и выйти из конфронтации. Для того чтобы реально представить наши геополитические интересы в Турции, необходимо для начала понять, что же такое Турция сегодня и, соответственно, на основе каких приоритетов выстраивать с ней дальнейшие отношения.

С точки зрения геополитики Турция принадлежит к «береговой зоне», а следовательно, геополитическая теорема турецкой политики в глобальном масштабе решается через баланс и противостояние двух ориентаций — атлантистской и евразийской.

В последние годы умеренно-исламистское правительство премьера Реджепа Тайипа Эрдогана отошло от евразийской модели, к которой присматривалось, несмотря на жесткое столкновение с группой евразийских кемалистов. В ходе дела «Эргенекон», инспирированного провокаторами из ЦРУ, тысячи кемалистов и евразийцев, в том числе и все руководство турецкого Генштаба, были сняты с должностей, и многие сотни из них брошены в тюрьму по подложным обвинениям в нарушении всех законов. Этот атлантистский и проамериканский виток Эрдогана получил название «неоосманской политики» и означал новую интеграцию Анкары в американский проект Великого Ближнего Востока. Эрдоган практически порвал связи с Ираном, сблизился с проамериканскими ваххабитскими режимами Саудовской Аравии и Катара и резко ухудшил отношения с Москвой. Поставив задачу усилить свое влияние в регионе с опорой на американцев и при тайном сговоре с Израилем, который воспользовался видимостью ухудшения отношений с Турцией, чтобы сблизиться с Грецией и скупить стратегически важные активы в области энергетики и земли, на случай нового и серьезного столкновения с исламским миром — в первую очередь с Ираном, Эрдоган подорвал не только возможные евразийские оси (в частности, ось Москва — Анкара, которой я посвятил отдельную книгу, изданную на турецком языке несколько лет назад), но и поставил под угрозу целостность Турции — противопоставив правительству половину населения и создав предпосылки для новой волны курдского сепаратизма. Иными словами, «неоосманская политика» Эрдогана оказалась полным провалом и поставила под угрозу само существование Турции. Когда Эрдоган оказал поддержку ваххабитским проамериканским экстремистам в Сирии и оказался открыто по одну сторону баррикад с Израилем, стало очевидно, что он перешел черту и что Турция обречена. Это была не флуктуация береговой зоны между Сушей (евразийство) и Морем (США и его региональные субимпериалистические прокси — Саудовская Аравия, Катар, Израиль, ваххабиты и т. д.), но однозначное встраивание в атлантизм, то есть прямой путь к самоубийству. Эрдоган оказался в положении Саакашвили 2008 года или Ющенко. До падения его режима и развала Турции остались считаные дни.

Именно это и происходит на наших глазах. Сегодня атлантисты Эрдогана вступили в финальный конфликт с евразийскими массами Турции. Конфронтация в Стамбуле летом 2013 года, в отличие от многих других эпизодов т. н. «арабской весны», должна геополитически квалифицироваться как позитивная. Конечно, и в ней участвуют разные силы, модерируемые из США, которые имеют среди восставших и свои сети, всегда делая ставку сразу на несколько течений. Но интеллектуальным центром восстания являются евразийские левые из «Рабочей партии Турции» и их издания (в частности, «Айдынлык») и независимый телеканал «Улусал». Лидеры партии Догу и Мехмет Перинчеки сейчас находятся в тюрьме, но миллионы их последователей ведут ожесточенную борьбу с атлантистским, ваххабитским и произраильским лобби, пока еще официально доминирующим в Турции. Турция противостоит России — практически военным образом — в Сирии, где мы поддерживаем прямо противоположные силы, так как евразийцы и атлантисты всегда по разные стороны баррикад. Турция имеет при этом свободу выбора, Россия — нет, так как со своего геополитического места уйти не может. Сегодня эта двойственность Турции проявилась очевидно: евразийская оппозиция атакует атлантистскую, антинациональную, проамериканскую власть. Конечно, контроль турецких евразийцев над общей массой восставших не полный, но значительный. С кем быть в такой ситуации Москве — очевидно. И ко всякому российскому эксперту, кто советует в этой ситуации занимать сторону Эрдогана или не вмешиваться, следует присмотреться повнимательнее: не является ли он сам участником проамериканской атлантистской сети, присутствие которой в российском руководстве было преобладающим, пока Путин не начал чистку агентуры влияния Запада в политических элитах России — чистку, которая, увы, далеко не доведена до конца.

Участники турецкой революции, вне зависимости от партийной принадлежности, апеллируют к наследию основателя республики — Мустафы Кемаля Ататюрка. Геополитическая линия Ататюрка однозначна: Турция не намерена быть атлантистской колонией. Это свободный и фундаментальный выбор отца-основателя турецкого государства. И этот выбор геополитически является евразийским.

Остаток Османской империи

Нынешняя Турция представляет из себя остаток Османской империи, которая возникла в XIV веке, окончательно сложилась после захвата турками Константинополя в 1453 году и заняла территории, доставшиеся в наследство от Византийской империи. Хотя турки приняли ислам, султан носил титул халифа правоверных, мусульмане представляли собой этнополитическую элиту, но сама Османская империя была поликонфессиональной и полиэтничной. В ней, как и в любой империи, объединилось множество различных народов, очень много славян, (болгар, сербов, македонцев), но также греки, курды и другие народы.

Османская империя периодически воевала с Российской империей, которую интересовал выход к теплым морям, в то время как турки контролировали Босфор, Дарданеллы и, соответственно, Черное море. Поэтому мы привыкли рассматривать Османскую империю как враждебную нам державу, а турки привыкли видеть в русских постоянных врагов.

Надо сказать, что не все русские философы и государственники считали турок абсолютными врагами. Величайший русский консервативный философ Константин Леонтьев был консулом в Турции, и при этом сторонником солидарности Русской и Турецкой империй, считая, что их сталкивает третья сила в лице Великобритании, и что именно Запад хочет поссорить две традиционные империи, которые гораздо ближе друг к другу, чем, например, каждая из них по отношению к западноевропейской культуре. Леонтьев предлагал русско-турецкий альянс, утверждая, что в противном случае Запад нас разрушит поодиночке. И действительно, в скором времени именно Запад, пользуясь нашими противоречиями, разрушил и нас, и их. Но в XX веке произошло очень интересное политическое событие — сближение новой, уже советской России и новой Турции. Когда распалась Османская империя, на ее развалинах Кемаль Ататюрк, которого современные турки называют отцом нации, создал малую Турцию в ее нынешних границах. Для каждого современного турка национальное государство — это высшая ценность.

Современная Турция родилась в кровавой битве на Босфоре против англичан. Первым, кто поддержал устроителя новой Турции Ататюрка, стал Ленин. По договоренности между кемалистской Турцией и советской Россией были обозначены те границы и установлен тот баланс сил, который по сей день определяет ситуацию на Северном Кавказе и в Причерноморье. Причем Кавказ традиционно был зоной повышенного внимания для английской разведки, которая пыталась выстроить там свою модель. Сегодня это продолжают делать американцы, которые всячески встревают в пространство между Турцией и Россией. Период дружбы между Россией и Турцией длился до конца 1930-х годов. И Ленин, и Ататюрк считали, что именно российско-турецкая дружба является на новом этапе концом многовековых коллизий и столкновений, открывая совершенно новую страницу альянса молодой Советской России и новой кемалистской национальной Турции. Однако уже при Сталине отношения России и Турции начали портиться, особенно после Второй мировой войны, в которой Турция заняла сторону стран «оси». В этот момент, не без участия американцев, у турок возникли опасения, что Сталин собирается оккупировать северную Турцию. К тому времени Советская Россия уже установила свой контроль над Восточной Европой, на чем очень ловко сыграли американцы, утверждая, что безопасность Турции под угрозой. Заметим, что даже в периоды самого тесного сближения с Вашингтоном Анкара никогда не осознает себя как колонию, но стремится стать партнером Америки, сделавшим в свое время осознанный геополитический выбор.

В Турции вновь начали культивироваться традиционные для османских времен антироссийские мифы. Возобновившаяся ориентация на Запад и последующее вступление Турции в НАТО стали нарушением заветов Кемаля Ататюрка. В ответ на это СССР начал поддерживать курдов, с которыми в формате национального государства у турок сразу начались проблемы. Курдских повстанцев обучали советские инструкторы, хотя версия коммунизма у этих инсургентов была весьма своеобразной: КРП была скорее этнорелигиозной общиной древнего архаичного народа, со своими родовыми устоями и религиозными культами.

Постсоветское противостояние

Состояние холодной вражды с турками продолжалось до момента крушения советской империи, чем турки не замедлили воспользоваться, активно приступив к созданию пантюркистских сетей на территории Центральной Азии, а также среди тюркских народов России, вплоть до Якутии. Проект Великого Турана от Якутии до Босфора под патронажем Турции стал новой формой культивации антироссийских настроений и представлял собой националистическую, расистскую разработку соответствующих отделов ЦРУ и Ми-6, которые подталкивали турок к тому, чтобы нанести максимальный ущерб России. Причем эта антироссийская идея даже не вытекала из турецкого национализма, поскольку такого турецкого пантуранского национализма никогда исторически не существовало, а был османский национализм, который, как в любой империи, предполагал вербовку в элиты представителей самых разных этносов. И уж тем более это не имело никакого отношения к кемалистской Турции.

В 1990-е годы Турция — член НАТО, со своим пантуранистским проектом, пользуясь ослаблением российской власти и падением влияния России на постсоветском пространстве, была нашим откровенным врагом, а турецкие структуры, турецкие школы, турецкие фонды и организации представляли собой враждебные сети. И поэтому, оценивая ситуацию вторжения турок в северный Ирак с позиции 90-х годов, нам следовало бы однозначно поддержать курдов, возмутиться агрессией проамериканских турок, наших противников, которые все 90-е подстрекали наши традиционные тюркские народы: татар, башкир, якутов, балкарцев или карачаевцев на Северном Кавказе — на действия против России. Геополитически это было бы совершенно правильно, и мы должны были бы именно так рассматривать то, что происходит сегодня в Турции и Ираке. Но ситуация с тех пор существенно изменилась.

Турция под ударом США

Ситуация начала кардинально меняться в начале 2000-х годов. Сначала возникли проблемы со вступлением Турции в ЕС, куда она формально стремится. Затем со стороны США поступило предложение объединить Кипр, его греческую часть, с северной частью, которая сегодня оккупирована Турцией, и только на этих условиях включить Турцию в ЕС. И наконец, уничтожение американцами режима Саддама Хусейна, сдерживавшего этноконфессиональные противоречия между шиитами, суннитами и курдами, которые после американского вторжения возобновились с новой силой, поставив Турцию под удар.

Турция хочет в Европу, Европа ее не пускает. Турция хочет морально сохранить свое присутствие на северном Кипре, Запад предлагает вывести оттуда войска. И наконец, для Турции принципиально сохранение своих национальных границ в кемалистском пространстве, а это означает, что турки будут сами разбираться с курдами. Вместо этого у них на глазах практически образуется независимый северный Курдистан, поскольку нынешний Ирак не является централизованным государством и не может контролировать курдов. И тут еще, в довершение ко всему, в американском Конгрессе ставится вопрос о признании геноцида армян, что в современной ситуации является политической эксплуатацией этой трагедии, которая наносит удар по национальному самосознанию турок. Все это ставит перед Турцией очень серьезный вопрос: а оправдано ли дальнейшее пребывание Турции в НАТО? Оправдано ли дальнейшее движение в американском ключе, и не пора ли поискать альтернативу?

Неудивительно, что после всего этого в Турции начинается пересмотр геополитической позиции. Вспоминается и дружба Кемаля Ататюрка с Лениным, и то, что нынешняя турецкая государственность была создана в значительной степени при поддержке русских, и что между Россией и Турцией были периоды мира и сотрудничества. К тому же Россия бурно развивается, у России огромные природные ресурсы, Россия снова становится мировым полюсом и, по большому счету, начинает представлять собой некую внятную стратегическую альтернативу всевластию США, которые уже замахнулась единолично хозяйничать на всем Ближнем Востоке. Турция стала заложником в не своей игре.

Сегодня от сотрудничества с Америкой Турция получает только минусы: на повестке дня развал турецкого национализма, который, по большому счету, абсолютно несовместим с европейским представлением о правах человека, это просто другая традиция. Проблемы и с единством государства, поскольку продолжение дальнейшего движения на Запад, безусловно, приведет к возникновению межэтнических проблем для Турции. Встав на этот путь якобы для того, чтобы спастись от Сталина, Турция в итоге начинает утрачивать свою турецкую идентичность и свое национальное государство. И если когда-то Запад был для турок гарантом их национального государства, то сегодня продолжение движения на Запад просто чревато смертью Турции, концом не только кемализма, но и турецкой государственности.

В данной ситуации Россия имеет возможность получить довольно серьезного, активного, динамичного союзника, которого не пускают в Европу, которого все больше раздражают действия американцев на Ближнем Востоке, которому жизненно важны наши энергетические ресурсы. Именно поэтому мы прокладываем «голубой поток» по Черному морю. То, что нас сближает, все больше и больше перевешивает то, что нас исторически или политически разделяет.

Евразийская стратегия Турции

Место Турции в глобальном геополитическом контексте

Итак, мы определили геополитический статус нашего южного соседа: Турция — мощная региональная держава, пребывающая в ситуации перманентного геополитического выбора. Фундаментальной аксиомой геополитики является факт принадлежности Турции к «береговой зоне». Этот факт исторически возник в ходе драматической истории всего ХХ века, на заре которого Османская Империя была еще чем-то совершенно иным, самостоятельным сухопутным анклавом, хотя — как и континентальная Европа — также испытывала на себе два противоположных вектора — со стороны Великобритании (атлантизм) и Российской Империи (евразийство). Однако в эпоху империй контуры окончательной геополитической картины были туманны, и понадобилось несколько столетий, чтобы предвидения первых геополитиков точно совпали с политической картой мира: с одной стороны США, с другой стороны Евразия (Россия).

Как бы то ни было, сегодня Турция принадлежит в «береговой зоне», а, следовательно, геополитическая теорема турецкой политики в глобальном масштабе решается через баланс и противостояние двух ориентаций — атлантистской и евразийской. Крайним случаем является ситуация прямой колонизации прибрежной территории, но и в этом случае остается политическое пространство для оппозиции и, соответственно, для поиска геополитической поддержки у противоположного полюса. Такова геополитическая история современного Вьетнама, Кореи, Афганистана и т. д. Но в тех береговых странах или ансамблях стран, которые претендуют на самостоятельную политическую роль в региональном масштабе, выбор между атлантизмом и евразийством является добровольным, активным и драматическим.

Следует подчеркнуть, что геополитический выбор чаще всего остается трансцендентным в отношении конкретных идеологий или политических партий. Хотя между геополитическим выбором и определенными идеологическими системами существует определенная симметрия и взаимосвязь, никакого тождества в этой области провести нельзя. Евразийская и атлантистская партии могут быть правыми и левыми, религиозными и светскими, демократическими и тоталитарными, консервативными и прогрессистскими. Более того, в рамках одной и той же партии и политической системы вполне могут существовать геополитические полюса, ориентирующиеся на противоположные геополитические реальности. Такое положение дел требует очень тщательного анализа в каждом конкретном случае. Решение геополитической теоремы в рамках партийных, социальных, идеологических споров и полемик может происходить самым причудливым образом, разводя по разные стороны баррикад партийных единомышленников, сближая между собой сторонников даже противоположных мировоззрений и партийных платформ. Геополитика накладывает на политологическую и социологическую картину общества дополнительную сетку, которая основана на автономной системе признаков.

Все это напрямую касается Турции как мощной региональной державы, принадлежащей к «береговой зоне». Турция со времен Ататюрка обладает мощным национальным самосознанием, воспринимает свою государственность как колоссальную, высшую, почти абсолютную ценность и стремится играть в региональном контексте самостоятельную и сильную партию. Следовательно, исторические инвестиции политической воли и интеллектуальных усилий в геополитический выбор, баланс между силовыми линиями атлантизма и евразийства в Турции огромны и представляют собой важнейший политический процесс, определяющий во многом курс национального пути на каждом историческом этапе.

Фазы перманентного геополитического выбора

История становления современной Турции после краха Османской империи, которой мы вкратце коснулись в предыдущей главе, демонстрирует симметричные волны смены ориентаций. Изначально зажатая между Россией и Англией Турция осознает себя ближе всего к Средней Европе, конкретно к Германии, которая находится в том же положении, что и Турция, только в ином секторе «береговой зоны», к Северо-западу. Турция ориентирована на Германию как на свое европейское alter ego. Но эта ориентация — еще не сам геополитический выбор. На самом деле здесь пока еще нечего выбирать: находясь в сходной геополитической ситуации, обе страны естественным образом тяготеют друг к другу, поддерживают друг друга, стремятся к проведению совместной консолидированной политики в регионе. Турция — естественная опора континентальной Европы (до второй половины ХХ века — Германии) на Ближнем Востоке, и наоборот, Германия органично выражает и защищает интересы Турции в Европе. Это тоже закон геополитики, но скорее в той ее части, которая связана с логикой отношений стран между собой внутри «береговой зоны».

Настоящий же выбор начинается в ином контексте: это фундаментальный выбор между атлантизмом и евразийством.

Современная Турция рождается в кровавой битве на Босфоре против англичан. Кемаль Ататюрк строит новую Турцию, «молодую Турцию» на жестком противостоянии англо-саксонскому (атлантистскому) проекту. Иными словами, евразийский выбор лежит в самом основании современной турецкой государственности, с этого антианглийского (и во вторую очередь прогерманского) импульса начинается для Турции отсчет современной истории. Геополитическая линия Ататюрка однозначна: Турция не намерена быть атлантистской колонией, она хочет быть свободной от атлантизма. Это свободный и фундаментальный выбор отца-основателя нового государства. И этот выбор геополитически является евразийским.

Далее следует серия симметричных шагов в сторону Советской России. Убежденный сторонник лаицизма и светскости Ататюрк видит в большевизме то, что хочет видеть: новую нацию, светскую республику, динамично развивающийся евразийский полюс, выбирающийся из развалин старой империи. И как сам Кемаль Ататюрк решительно рвет с османским прошлым, так и Ленин рвет с царизмом. Следует сближение Анкары с большевистской Москвой, одним из зримых следов которого является современный Карабах, отданный Кремлем Советскому Азербайджану в знак симпатии к младотурецкой Анкаре.

Однако, как и в любой «береговой» стране, геополитический фундаментал, с одной стороны, всегда относителен и ограничен конкретными историческими рамками, с другой стороны — сопряжен со стремлением региональной державы увеличить свою национальную мощь и независимость, играя на геополитических противоречиях главных планетарных полюсов. Поэтому Ататюрк не идет на «советизацию» Турции, настаивая на «третьем пути» между социализмом и капитализмом, на модели солидарного и самобытного национального государства. Отсюда определенные трения с Советской Россией в первой половине ХХ века: Анкара хочет идти своим путем, с позитивной ориентацией на Москву и отвержением атлантизма, но с большой долей независимости. Этому способствует стремление нацистской Германии вопреки всем правилам геополитики объявить себя самостоятельным геополитическим субъектом. Высокомерное невежество Гитлера приводит к грандиозной бойне, когда цивилизации Моря в противоестественном альянсе с цивилизацией Суши приходится совместно и ценой колоссальных жертв тушить обреченный на неминуемый провал пожар восстания «береговой зоны» против обоих геополитических полюсов.

К концу 40-х годов Турция снова стоит перед необходимостью определить свою геополитическую ориентацию. Германии как самостоятельного игрока отныне больше нет, Европа разделена, и политический выбор приближен к ясности дуальной геополитической картины — американский атлантизм или советское послевоенное евразийство.

На этот раз Анкара делает выбор в пользу Атлантики и цивилизации Моря. Этому способствует успешная дипломатическая тактика Лондона и Вашингтона, а также недальновидная политика Сталина, который — после территориальных успехов в Восточной Европе и шокированный нацистской агрессией — считает, что самый надежный способ справиться с «береговой зоной» — это просто завоевать ее. Здесь появляется мифологема о якобы «стремлении Сталина захватить северную Турцию» и реализовать в советской версии старый царистский миф об «освобождении Царьграда». Трудно сказать, были ли такие планы у Сталина, документальных подтверждений нет, но ничто не убеждает нас, что их не было. Могли быть, могли и не быть — и то, и другое вполне вписывается в геополитическую логику событий, следующих за Второй мировой. Другое дело, что этот миф был удачно использован американцами, чтобы повлиять на Анкару в атлантистском ключе: так как национальное государство для турок — высшая ценность, то угроза потерять его была воспринята весьма серьезно. Кроме того, СССР стал активно поддерживать ряд исламских государств, региональных соперников Турции, а Запад предлагал гарантии и защиту в обмен на присоединение Турции к атлантистской стратегии.

В этой геополитической фазе Турция делает атлантистский выбор и строит свою политику на антикоммунизме и антисоветизме, следуя логике Вашингтона. В вопросе Северного Кипра СССР занимает жестко прогреческую позицию, поддерживает курдов, арабские баасистские страны против Израиля, что еще усиливает интеграцию Анкары в цивилизацию Моря. Но при всем этом Турция остается совершенно самобытным государством. Если на первом этапе это было «евразийство третьего пути», то теперь это «атлантизм третьего пути».

Атлантистская стратегия Турции во второй половине ХХ в

Во второй половине ХХ века региональная политика Турции проистекает из баланса между ориентацией на США и НАТО и стремлением сохранить свою национальную самобытность и региональную независимость. Даже в периоды самого тесного сближения с Вашингтоном Анкара никогда не осознает себя как колонию, но всегда как партнера Америки, сделавшего в свое время осознанный геополитический выбор. Тот же Северный Кипр был своего рода тестом — насколько остальные страны НАТО допустят конфликт между Турцией и Грецией — европейской страной, членом НАТО. Тест относительно удался, серьезных санкций не последовало.

В этот период Турция является надежной стратегической опорой Запада на Ближнем Востоке. Светское правление сдерживает рост исламского фактора, исторические противоречия между турками и арабами в эпоху Османской империи ставят Анкару в особое положение в отношении исламских стран региона, что диктует, в частности, сближение с Израилем. Вместе с тем жесткий антикоммунизм Анкары делает Турцию потенциальным противником СССР. Наготове виртуальные структуры влияния на тюркские народы СССР, попытки проникновения спецслужб на Кавказ, лабораторная экзальтация «пантуранских идей», готовящих теоретически выведение обширных евразийских территорий, населенных тюркскими народами, из-под контроля Москвы. Все это не столько проявление особой воли турок, сколько тезисы, логически вытекающие из атлантистского выбора. Раз Анкара разыгрывает атлантистскую карту, она вынуждена развиваться в русле атлантистской логики, а следовательно, выступать против врагов своих союзников и старших партнеров. Это условие. У тех, кто стал на сторону атлантизма, евразийство оказывается в роли врага.

Атлантистская идентичность Турции в последние полвека была более или менее постоянной и пустила в политической системе глубокие корни.

Особенно обострились эти тенденции в тот период, когда стало очевидно, что СССР доживает последние дни. У Анкары появился шанс перейти от вялого и виртуального во многом противостояния с евразийским противником к более конкретной форме деятельности. С середины 80-х годов атлантизм в отношении СССР активизируется. Турецкие эмиссары начинают активно работать в тюркских республиках СССР, в зонах расселения татар, башкир, чувашей, кавказских тюрок, а также шире, в исламской и кавказской среде. Ориентация на Анкару выглядела тогда как специфический маршрут общей ориентации на Запад, на Вашингтон, а значит — в геополитической логике дуального выбора — против Москвы и русских. Пантуранизм стал приобретать более конкретные формы: множество изданий и текстов, эмиссаров и пропагандистов из Турции хлынули под прикрытием различным благопристойных фондов и миссий в СССР с целью подготовки «туранской интеграции».

Распад СССР в 1991 открыл, казалось, для этого все возможности. Турецкие организации потоком хлынули в страны СНГ, совмещая бизнес и пропаганду, гуманитарные проекты и идеологическую индоктринацию в пантуранистском, иногда даже «исламистском» (что немыслимо в самой Турции) ключе. Турецкие премьеры посещали столицы новых среднеазиатских государств и Азербайджан, открыто призывая к пантуранской коалиции, по сути, к противодействию российскому влиянию на огромных территориях континента — вплоть до Поволжья и Якутии.

Турецкие спецслужбы резко активизировали свою деятельность в Азербайджане, Центральной Азии и на Кавказе. Там, где позиции Москвы слабели, там Анкара пыталась закрепиться сама в формате антирусской фронды. Кульминации эти тенденции достигли в период чеченской кампании, которая логистически, информационно, экономически и по-иному была активно поддержана Турцией. Наличие значительной чеченской диаспоры в самой Турции помогало в этом.

Одним словом, к середине 90-х годов атлантистская роль Турции в отношении Евразии достигла апогея. Если бы Москва ушла с Северного Кавказа, поддалась бы сепаратистскому натиску, окончательно ослабла бы и потеряла контроль над ситуацией в других регионах, нельзя было исключить масштабное втягивание Турции в администрирование гигантских евразийских территорий, оторвавшихся от heartland’а. И до определенного момента Вашингтон не только не препятствовал бы этому, но пассивно способствовал: расчленение России после распада СССР было следующей задачей атлантистских стратегов, как свидетельствуют книги Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска» («The Grand Chessboard» 1997) и «Выбор» («The Choice. Domination of Leadership», 2004). Турция могла бы стать важнейшим элементом этого желаемого атлантистами процесса в региональном масштабе.

Новые явления в мировой геополитике

Последние десятилетия были переломными в мировом масштабе. На наших глазах выстраивался новый мир. Крах Советского Союза резко дисбалансировал общую ситуацию, в мировой геополитике появились новые и невиданные ранее явления. По сути, изменились роли и функции основных участников Большой Игры.

Крах СССР и капитуляция Москвы перед атлантизмом — курс, воплощенный в Горбачеве и Ельцине, по инерции отчасти и в Путине, — создали предпосылки для новой реальности — реальности «однополярного мира». Цивилизация Моря, талассократия впервые в новой истории добилась столь очевидного превосходства над геополитическим оппонентом — цивилизацией Суши, теллурократией. Весы Большой Игры резко сместились в сторону Запада. Это повлекло за собой серьезные последствия.

Во-первых, сам Запад, достаточно монолитный в эпоху биполяризма, довольно быстро разделился на два обособленных полюса — на США (шире, Америку) и Европу. Линия виртуальной границы, намеченная по Атлантике, стала превращаться в реальность, вместо единого Запада возникли два геополитических субъекта — Америка и Европа, со своими собственными геополитическими интересами, проблемами, перспективами, проектами будущего мироустройства. Отныне понятие «Запад» перестало быть точным — и в вопросе Евросоюза, и в отношении блока НАТО, и применительно к системе ВТО — возникли довольно серьезные альтернативы. Европа реализовала собственную валюту, вступила в нешуточную торговую конкуренцию с США, отстранилась от военных проектов англо-саксонской коалиции, которая в разных точках мирах — в частности, в Ираке — предпочитала действовать отныне самостоятельно. Этот процесс еще не завершен, но набросок полноценной оппозиции между США (и Англией) и Евросоюзом (особенно в лице Франции и Германии) мы видели в период последней иракской кампании — страны континентальной Европы оказались в этом конфликте на противоположной от США стороне. Естественно, не за режим Саддама Хусейна, но против прямой американской агрессии.

Это обстоятельство существенно повлияло на Большую Игру. У Европы появились наброски собственной геополитической линии, собственной стратегии в отношении региональных проблем — в частности, в отношении арабского (шире, исламского) мира и Ближневосточного региона.

Во-вторых, новое значение приобрел фактор исламизма, фундаментального ислама. Будучи созданным при поддержке ЦРУ для противодействия просоветским, лево-националистичсеким режимам в арабском мире (Сирия, Ирак, Ливия и т. д.) и в среде континентального ислама (Афганистан), радикальный ислам — пресловутая «Аль-Каида» — после краха СССР изменил свою геополитическую функцию и стал собирательным образом «мирового зла», «врага», столь необходимым для архитекторов и строителей однополярного мира. Отныне радикальный ислам был не инструментом атлантистской геополитики, но экстерриториальным антагонистом, война с которым, по мнению американских стратегов, должна оправдать претензии США на стратегический контроль над ключевыми точками планеты, вплоть до присвоенного США права вмешиваться в дела тех государств, чья политика будет угрожать американским интересам в регионе: доктрина «ограниченного суверенитета», принятая Вашингтоном в 2002 году. Отныне исламизм или исламский фундаментализм стал субститутом исчезнувшей «империи зла», и это понятие «исламизм» в глазах широкой и часто некомпетентной публики Запада легко соскальзывало к понятию «ислам». Хотя эксперты не устают объяснять разницу между «исламом» и «исламизмом», широкие массы такие нюансы воспринимают с трудом. В объявленном Самуилом Хантингтоном «столкновении цивилизаций» исламский мир явно оказывался по ту сторону баррикад от Америки.

В-третьих, в данном контексте однополярного мира как раз и встал впервые вопрос о Евразии в новом контексте. Если в эпоху двуполярного мира Евразия как геополитическая реальность была плотно заслонена идеологическим дискурсом марксизма и коммунизма, то отныне — при слабой и довольно невнятной российской политике — это огромное пространство, объединенное стратегически, экономически и социально, представляло собой скорее вопрос, нежели ответ, скорее потенциальность, нежели актуальность. Евразия стала самостоятельным геополитическим концептом именно в последние годы, когда это пространство — в целом называемое постсоветским — окончательно отделилось от понятий «социализм», «советизм», «марксистская идеология». Термин «Евразия» стал очень удобным для обозначения постсоветского пространства в отрыве от недавнего прошлого этих территорий. Но, лишившись идеологии и части подконтрольных территорий, Евразия (с ядром в России) все же продолжала играть существенную роль в регионе, шире — в мировой политике. Отчасти масштаб этой роли основан на инерции, «фантомных болях» бывшего СССР, который был, безусловно, одним из главных субъектов мировой политики, и к этому привыкли как советские люди, так и люди Запада, все человечество. Объявив себя наследницей СССР, современная Россия сделала заявку на преемственность геополитической функции на новом витке истории. На практике 90-х годов это обстоятельство скорее опровергалось фактами, нежели подтверждалось ими, и мы были свидетелями резкого упадка российского влияния на те мировые процессы, которые активно и относительно успешно контролировал СССР. Но от СССР (а в чем-то и от царской России) остались и вполне конкретные реальности — ядерное оружие, огромные соединенные транспортными сетями территории, экономические системы, связанные с разработкой и переработкой полезных ископаемых и энергоносителей, довольно образованное социально сознательное население, культурный потенциал. Несоветская, постсоветская Россия, даже в качестве лишь потенциального игрока и без возможности и желания активно диктовать свою волю соседним государствам в колониальном «империалистическом» ключе, приобретала новую функцию. Оставаясь ядром Евразии, Россия постепенно стала осознавать преимущества такого положения, встала на путь усиления своих позиций в мировой политике уже на новой основе. Это и есть Евразия, еще не до конца определенный, но постепенно становящийся все более и более весомым геополитический фактор новейшей геополитической картины мира. Интерес к этому потенциальному субъекту существует у всех участников мирового процесса — глобального и локального.

В-четвертых, в мире стали набирать силу процессы глобализации. Эти процессы имели скорее виртуальный, нежели реальный характер. Глобализация затронула информационную сферу, верхушку правящих элит, молодежные нравы, процессы финансового сектора экономики (фондовые рынки), пользователей сети Интернет. Причем моделью глобализации стали, по сути, именно американские ценности, распространенные на весь мир, — либеральная демократия, культура постмодерна, крайний индивидуализм, растворение всех форм коллективной идентичности (национальной, государственной, этнической, конфессиональной, социальной и т. д.), преобладание финансового сектора над реальным сектором экономики и т. д. По сути, глобализация совпала с американизацией. Но ее отличие от жестких проектов однополярного мира с американской гегемонией состоит в том, что глобализация настаивает не просто на доминации США в планетарном масштабе, но на глубинном внедрении «американского образа жизни» в масштабах всего человечества, с перспективой «конца истории» (Ф. Фукуяма) и построения «Соединенных Штатов Мира» во главе с «мировым правительством». Если строительство «однополярного мира» предполагает лишение государств части их суверенитета, то глобализация ведет к полному исчезновению самих этих государств.

В-пятых, общий процесс глобализации довольно успешно реализовался в ограниченном масштабе: оба американских континента довольно плотно интегрированы, Евросоюз на глазах становится единой реальностью, попытки заново объединить постсоветское пространство предпринимают Россия, Казахстан и Белоруссия, тихоокеанский регион с доминацией бурно растущего Китая и мощной Японии ищет путей сближения. Но эта региональная глобализация несет совершенно иной смысл, нежели глобализация планетарная, по американскому образцу. Региональные страны объединяются на основании общих цивилизационных ценностей, превращаясь в современные аналоги «империй», причем в каждом случае речь идет о процессе отдаления от США, от (мягкого или жесткого) противопоставлении своих цивилизационных начал глобализму по-американски. Такая региональная глобализация также является ультрасовременным явлением, так как она даже потенциально восстанавливает не разрушенную двуполярность, но скорее футуристическую четырехполярность, где основными зонами являются американская, европейская, евразийская и тихоокеанская. Причем каждая из этих зон состоит из разнообразных компонентов — этнических, государственных, религиозных и т. д.

Все эти новые явления усложняют классическое видение геополитического дуализма, который в эпоху «холодной войны» воплощался наиболее отчетливо в идеологическом противостоянии цивилизации Моря (капиталистический лагерь) цивилизации Суши (социалистический лагерь) — с позиционной битвой за контроль над «береговой зоной», балансирующей между двумя полюсами. В новой картине мире атлантизм стал актуальностью, причем почти безальтернативной и планетарной, а евразийство — потенциальностью, альтернативным геополитическим сценарием. При этом оба полюса освободились от идеологической нагрузки: противостояние капитализма и социализма ушло в прошлое, геополитические конфликты и противоречия перешли в иную плоскость. Эти явления отныне было почти невозможно описать в терминах классовой борьбы, но легко — в терминах геополитики.

Радикальная трансформация геополитической функции Турции в 1990-е — 2000-е годы: кризис атлантизма

Беглый анализ новейших изменений в геополитической картине мира показывает контекст, в котором меняются геополитические функции всех основных игроков. В огромной степени это затрагивает и Турцию, ее геополитическую позицию в масштабе региональной политики.

Раз СССР и Россия перестали быть главным врагом атлантизма — по меньшей мере в открытой части внешней политики США, то антироссийская функция Турции на Кавказе, в Центральной Азии и на самой российской территории потеряла свою актуальность. Это легко проследить по быстрому падению интереса к пантуранистским проектам, как в самой Турции, так и на постсоветском пространстве. Одно дело — давить на тюркское население СССР в русле общей атлантистской стратегии для его антимосковской мобилизации с неопределенным исходом, другое дело — всерьез строить Пантуранское государство в условиях постбиполярного мира. На серьезную реализацию этого проекта не хватило бы ресурсов не только у одной Турции, но и у всего атлантистского сообщества, которое к тому же расколото на США и Европу и вообще теоретически никак не благоволит интеграционным процессам на расовой основе, особенно в Азии. Следовательно, пантуранская интеграция была оставлена Анкарой даже как чисто теоретическая модель, что сняло одно из существенных препятствий для позитивного развития российско-турецких отношений. Более того, являясь привлекательной альтернативой для тюрок и тюркских государств СНГ на первом этапе — в конце 80-х — начале 90-х, — Турция постепенно утратила значительную часть своей притягательности по мере того, как развивалась рыночная экономика в России, в самих этих странах, и прогрессировали прямые связи с Западом. Мощное национальное государство Турция с довольно жестким стилем дипломатии представляло собой слишком серьезный выбор для колеблющихся и неуверенных в себе постсоветских стран, особенно после того, как прошел первый шок независимости. Турция осталась значимым партнером для многих из них, но нигде она не стала играть роли реального центра притяжения. В этот же период активную поддержку турецких проектов на постсоветском пространстве отзывает и США, предпочитая действовать напрямую через сложившуюся сеть прямых агентов влияния.

Далее: реакция Турции на однополярный мир и глобализацию. Оба эти проекта, ставшие основным содержанием стратегии атлантизма в новых условиях, хотя и в разной степени, оказались для Анкары очень болезненными. Турецкая идентичность основана на абсолютизации государственности. После Ататюрка Турция как национальное государство для турков — это все, и больше, чем все. Это абсолют, вещь в себе. Именно полный консенсус относительно ценности государства лежит в основе турецкого понимания легитимности и служит высшим критерием в определении баланса антагонистических социальных сил — левых, правых, религиозных, светских, прозападных или националистических. Легитимация атлантистской политики во второй половине ХХ века также основывалась на этом абсолюте: выбор Запада в «холодной войне» обосновывался интересами укрепления и развития турецкой государственности в реальных условиях. И вот в новом мире главный заокеанский союзник и патрон — США — провозглашает либо ограничение государственного суверенитета, либо вообще отмену государства. Это подтверждается действиями: США оказывают прямое давление на Турцию в стратегической сфере, заставляя участвовать пассивно или активно в невыгодных для Турции региональных конфликтах, обрушивают экономику через провоцирование коллапса финансовой системы, давят на кипрскую проблему. Если ранее атлантизм прагматически поддерживал и защищал турецкую государственность, то к середине 90-х стало ясно, что отныне все изменилось, и продолжение лояльности атлантистской линии в какой-то момент начнет наносить ей прямой ущерб.

Весьма болезненно переживали турки и проволочки их принятия в Европу. Европа — особенно как самостоятельный геополитический субъект — весьма заинтересована в развитии автономной политики в отношении арабских стран. Это связано как с перспективой строительства Евроафрики, так и с обеспечением Европы нефтью напрямую от арабского мира, минуя посредничество США. Турция же в рамках атлантистской и проамериканской линии заняла в свое время антиарабскую позицию.

Новое значение получил исламский фактор. Ислам составляет один из аспектов турецкой идентичности, но пропорции влияния ислама на турецкое общество очень точно определены и нюансированы. Будучи светским государством, Турция бдительно следит за тем, чтобы исламские круги оставались в рамках, строго очерченных принципом лаицизма и модернизации, и в политической сфере действовали по строго определенным правилам. Так как в арабском мире, а также в соседнем Иране, функции ислама совершенно другие, то активное вовлечение Турции в дела исламского мира грозит нарушением этого довольно хрупкого баланса, стремление к сохранению которого еще недавно заставило военное руководство напрямую вмешаться в политическую жизнь страны. В форме исламизма, радикального ислама Анкара имеет просто смертельного врага. Причем в глазах руководства Турции эта угроза напрямую сопрягается с ослаблением государственности. Одно влечет другое: исламизм — как деструктивная сила — активизируется при ослаблении государства, государство слабеет от активизации радикальных исламских кругов.

В такой ситуации поддерживать исламистское антироссийское чеченское сопротивление на Северном Кавказе, как это имело место в первой половине 90-х, для Анкары становилось самоубийственным, так как чеченские боевики, возвращаясь на отдых и лечение в Турцию несли с собой «исламистскую революцию».

Все эти факторы повлияли на то, что на рубеже XXI столетия геополитический курс Турции стал резко меняться. Перед Турцией всерьез стал вопрос о пересмотре того геополитического выбора, который был сделан в начале 50-х годов ХХ века, и в этот пересмотр были вовлечены не только руководство, но и широкие общественные и политические силы. Ориентация на атлантизм, НАТО, Вашингтон отныне ставила больше вопросов, нежели ответов, несла с собой больше минусов, нежели плюсов. И хотя окончательный выбор пока не сделан (и вероятно, не может быть сделан по объективным обстоятельствам), факт остается фактом: в последние 5 лет Турция стала постепенно сворачивать свою атлантистскую активность на постсоветском пространстве — на Кавказе (Южном и Северном), в Центральной Азии, в самой России.

В этот период в Турции начинают все чаще употреблять термин «Евразия». Появляются первые признаки турецкого евразийства.