Австралийские рассказы

Работал он добросовестно, однако его угрюмый, злобный характер и оскорбительная грубость отталкивали от него товарищей, но особенно не любили и избегали его чернокожие, посещавшие усадьбу. И все же Кунууарра относилась к нему с необъяснимым интересом. Теперь ее смутные болезненные мечты приняли форму вполне определенной галлюцинации. Никак не стараясь привлечь его внимание, она была всегда рядом, грустно и выжидательно наблюдая за ним. Она недоумевала, но была настойчива, как всякий, кто вкладывает всю душу в последнюю надежду.

Для приятелей однорукого Шелдона ее поведение служило темой грубых шуток, а он, выслуживаясь перед хозяином, всегда обращался с женщиной подчеркнуто грубо и презрительно. Как только представлялся случай, он старался ударить ее хлыстом, который всегда носил с собой, — но ни страх, ни враждебность не смущали грустного терпения, владевшего всем ее существом. Тихая и покорная, находя поддержку лишь в неотвязной мечте, такой смутной, что ее нельзя было назвать надеждой, она ждала и ждала, в то время как проходили бесполезные дни.

Между тем Шелдон вел себя прекрасно. Несомненно, теперь, после того как этот преступник освободился от давивших его всю жизнь неблагоприятных условий, в его озверевшей душе пробудились скрытые до того лучшие качества.

После того как прошло полгода его службы на ферме, хозяин охотно согласился на его брак с женщиной из Мельбурна, которую он знал еще на Земле Ван Димена, когда оба были отданы одному хозяину. И вот Шелдон отправился в Мельбурн вместе с погонщиком волов, посланным туда за продуктами, и вернулся на станцию с новобрачной.

Во всех отношениях эта женщина была прямой противоположностью неуклюжему грубияну, с которым она связала свою судьбу. Изящная, с хорошими манерами, с острым взглядом, классическими чертами, горячая и решительная, она явно принадлежала к тем, кто заходит далеко и в хорошем и в плохом. Ее сослали за детоубийство.

Кунууарра, казалось, интуитивно заранее знала и понимала все поступки Шелдона. Со времени его возвращения на станцию она уже не ходила за ним по пятам, хотя поддерживала прежние приятельские и даже дружеские отношения с белыми женщинами и детьми в усадьбе. На склоне горы в полумиле от усадьбы она построила шалаш, и красные отблески костра были видны там каждую ночь, в дождь и в сухую погоду; одинокая женщина продолжала жить, ожидая неизвестно чего.

С самого начала было ясно, что жена Шелдона относится к нему с презрением, которое вскоре переросло в невыносимое отвращение; муж, естественно, по-своему злобно и шумно выражал свое недовольство. Но однажды утром, примерно через месяц после женитьбы, он избил ее хлыстом, — его толкнуло на этот поступок скорее грубое сознание власти, чем раздражение. В этот день он ел на общей кухне, а его жена весь день оставалась дома. Вечером он пошел домой, но через минуту работники увидели, что он медленно, пошатываясь, вздернув руку, выходит из хижины. Трое или четверо мужчин, стоя в дверях своих хижин, смотрели, как он приближался, часто останавливаясь, словно набираясь сил, а потом с трудом делая еще несколько шагов вперед. Когда он подошел ближе, они увидели в его правом боку полукруглую рукоятку ножа, — только рукоятку: восьмидюймовое лезвие было всажено до конца.

— Погодите, не трогайте!.. — задыхаясь, пробормотал он. — Как только вытащите — мне конец!.. Запомните, это я сам! Где хозяин?

Они притащили скамейку и, поддерживая, усадили на нее обессилевшего Шелдона. Подошел скваттер.

— Кто это сделал? — спросил он.

Умирающий, словно очнувшись, с трудом сказал:

— Я сам! Запомните, я сделал это сам! А теперь, ради бога, вытащите!..

Скваттер подал знак одному из работников, и тот осторожно вытащил нож.

— Помните!.. Я… — Яркая артериальная кровь запенилась на побелевших, искривленных болью губах. И не договорив великодушную ложь, каторжник ушел в иной мир, вслед за жертвами его собственной тупой жестокости.

Его отнесли в лачугу. В дверях стояла жена, глядя на них презрительно и вызывающе, как затравленное, но бесстрашное дикое животное.

— Посторонитесь, миссис Шелдон, — холодно сказал скваттер. — Своим заявлением перед смертью он спас вас. Но будьте готовы завтра на рассвете оставить станцию.

Она поклонилась с насмешливой улыбкой.

На следующий день рано утром телега с миссис Шелдон и ее пожитками отправилась в Мельбурн. В полдень другая телега увезла наскоро сколоченный гроб на соседний холм, и однорукий Шелдон был закопан в землю без дальнейших церемоний. Но не без плакальщицы.

На следующее утро пастух, проезжавший мимо могилы, стал первым зрителем финала драмы столкнувшихся недоразумений, разыгранной экспромтом марионетками, каждой из которых руководил слепой, неодолимый порыв.

Свежий могильный холм был срыт деревянной мотыгой, и в небольшом углублении лежало тело мертвой Кунууарры.

Вероятно, никакое вскрытие, даже самое искусное, не могло бы установить физическую причину смерти.

Она достаточно видела, достаточно страдала, достаточно тосковала, и теперь благодаря странной способности, присущей первобытному человеку, она смогла убить себя только усилием воли.

Ее похоронили поблизости, не отметив места, и могила была забыта. Многим из тех, кто видел Кунууарру последние годы, она казалась безобидной и сумасшедшей. Но некоторые все-таки почувствовали нежность и скорбь в этой скромной трагедии. Ведь разные обычаи и образ мыслей не могут заглушить общность чувств, которые роднят весь мир.

Открытие рождественской жилы

Перевод Л. Мирцевой

Двадцать третьего декабря 1866 года Сэм Бойд с восходом солнца вышел из своей хибарки на маленьком прииске Элем Баа. Он нес кирку, лопату с короткой рукояткой и таз для промывки золота, очень маленький, скорее похожий на детскую игрушку, но удобный в работе. Котелок и брезентовый мешок, в которые он уложил недельный запас продовольствия, завершали снаряжение Сэма.

Сэм Бойд был в отпуску. Работал он на восьмимолотковой дробилке «Пактолус» по двенадцати часов в смену; в его ведении были гидравлическая машина и мальчик, который загружал барабан.

В этот год рождество приходилось на вторник, и владелец «Пактолуса» дал своим рабочим двухнедельный отпуск на время рождественских и новогодних праздников. Сменщик Сэма, человек семейный, остался на это время сторожем, а Сэм ухватился за возможность осуществить давно задуманный план.

Около года назад оттуда, где к западу от горы Блэквуд тянется обрывистый, изрезанный расселинами водораздел Виктория, в поселок пришел никому не известный рыжебородый человек. Ему посчастливилось вернуться живым из этой бескрайней безлюдной глуши, но он оставил там все свои инструменты и утварь вместе с большей частью рассудка. В приисковой лавке незнакомец продал около трех унций золота и несколько дней отдыхал, а затем приобрел новое снаряжение и тайком отправился к тем же неприступным ущельям, откуда недавно пришел. Через две недели он вернулся еще более исхудавший и безумный, чем прежде, на этот раз без золота. Он нанялся вместо заболевшего лотовщика и в течение трех недель работал как одержимый. Это дало ему возможность вновь отправиться к изрытым недрам запутанного, как лабиринт, водораздела. С тех пор о нем ничего больше не слышали. Угрюмый, замкнутый, он ни с кем в Баа не сдружился; и все же людям хотелось верить, что он добрался до какого-нибудь другого селения.

Разумеется, эта местность была уже разведана золотоискателями настолько подробно, насколько это возможно для существ, лишенных природой когтей или крыльев, и все исследования оказались бесплодными, словно здесь была не земля, а коралловый риф. Однако Сэм чувствовал, что недаром рыжебородый незнакомец вел себя так загадочно, что-то важное скрывалось за этой таинственностью; и теперь Сэм мог проверить, насколько основательны были охватившие его надежды.

Сэм шел вверх по левому берегу ручья. Русло его было непроходимо, путь преграждали то нагромождения скользких бревен, то густые заросли кустарника, переплетенные ползучими растениями, куда едва проникал дневной свет; а заросли и завалы — препятствие практически неодолимое, если по сторонам тянутся крутые обрывы, на которые человеку без посторонней помощи не взобраться. Но и путь поверху был немногим легче: его пересекали расселины такой глубины, что пространство в двадцать — тридцать ярдов до противоположного склона казалось устланным ковром трепещущей листвы огромных белых эвкалиптов, стволы которых терялись где-то внизу, в сумраке бездны.

Здесь повсюду царил хаос, и некую последовательность можно было обнаружить только в полном отсутствии длинных кряжей, пологих склонов, плоскогорий и равнин. Здесь взгляд тщетно искал близких или дальних очертаний на фоне неба: от линии горизонта до зенита все небо застилала густая листва с редкими просветами, сквозь которые оно едва проглядывало. На плодородной красноземной почве буйно разрослись кусты и деревья; земля скрывалась под спутанными стелющимися побегами куманики, высоким орляком и жесткой густой травой; кое-где их вытесняли заросли кизила, рябины, древовидного папоротника или какого-нибудь безыменного кустарника. Над всем этим высилась колоннада могучих эвкалиптов. Хотя местность была неописуемо изрезана, почти нигде нельзя было заметить ни старых, ни свежих выходов скальных пород; кое-где сквозь густые заросли проглядывали остроконечные гребни сланца, выветренные плиты песчаника или базальтовые жилы; но, несмотря на крутизну утесов, отсутствие скальных пород и обилие растительности было отличительной особенностью этой местности.

Эта природа, полная дикого первобытного величия, заворожила молодого золотоискателя. Он с упоением преодолевал возникавшие на каждом шагу преграды, но блаженное чувство свободы и восторг открывателя неизведанных краев не затмили манящего сверкания золота. Взбирался ли он по крутым уступам, прокладывал ли дорогу сквозь заросли гигантского папоротника, проползал ли под преграждавшими путь стволами полуистлевших деревьев, пролежавших здесь полвека, его зоркий глаз отмечал каждую геологическую особенность обнаженных участков земли.

Так он шел до самого вечера, сделав лишь короткий привал в полдень.

При свете костра, у самой воды, Сэм, утолив голод, скинул сапоги, закурил трубку, протянул ноги к огню и предался своему вечернему священнодействию. Из внутреннего кармана холщовой куртки он вытащил аккуратно завернутый в пергамент плоский пакетик. Под пергаментом оказалось еще несколько бумажных оберток, и наконец на свет появился его талисман, его фетиш — ну, словом, фотография женщины, чью родственную связь с Сэмом не удалось бы обнаружить до времен древней гептархии. Скорее их объединяло нечто другое — таинственное родство противоположностей, поскольку, с точки зрения людей возвышенных, их повседневные занятия были так же далеки, как два полюса; она — больничная сестра — возносилась к небесам на крыльях профессионального милосердия, а он — золотоискатель, — добывая металл мамоны, рылся в земле, все больше приближаясь к преисподней. Ибо хотя золотоискатель находчив, смел и никогда не унывает, труд его не приносит ему добра — в прямом смысле, а часто и в переносном.

В лице на фотографии было то, что дороже драгоценных камней (как выразился премудрый царь Соломон).

От античного идеала оно отличалось только высоким лбом. Черты лица были столь безупречно правильны, что в их нежную прелесть вплетался холодок божественной строгости. Тем не менее в них таилась та душевная красота, обладателям которой все на земле, кроме грязного и низменного, кажется прекрасным. Длинная шелковистая прядь волос янтарного оттенка свидетельствовала о том, что Молли Саммерс — блондинка, а не брюнетка.

Насмотревшись вволю на фотографию, Сэм в двадцатый раз внимательно перечитал последнее письмо Молли, в котором сообщалось, что она только что взяла отпуск для того, чтобы удвоить шансы отца на получение льготного земельного надела.

Помолившись своему кумиру, юный нарушитель дня субботнего погрузился в крепкий сон очень здорового и страшно усталого человека.

В понедельник Сэм весь день пробирался по еще более дикой и неприступной местности. Этот край, сплошь покрытый непроходимыми чащами, изрезанный ущельями, преследовал его во сне всю следующую ночь, несмотря на строгое соблюдение вечернего обряда.

Сэм не обнаружил никаких признаков золотоносной жилы или россыпей, хотя нашел следы старых и совсем недавних безуспешных разведок. За это время он отошел от дома уже на пять-шесть миль.

На третье утро, в день рождества, он перебрался через ручей и продолжал свой путь. Он теперь меньше обращал внимания на своеобразие местности и думал только о своей главной цели. Шаг за шагом, цепляясь за папоротник, корни которого глубоко уходили в землю, тщательно нащупывая, куда поставить ногу, он поднялся футов на сто пятьдесят и очутился на изрезанной трещинами гряде, которая, судя по уходящим вдаль рядам древесных стволов, занимала обширное пространство.

Гряду во всех направлениях пересекали овражки, и кое-где в земле виднелись коричневые кварцевые зерна. Характер кварца свидетельствовал о том, что здесь должно быть золото. Сэм почувствовал, что его странствиям наступил конец, что он у цели. С особой тщательностью разглядывал и обследовал он открытые полосы почвы, пробирался к вывороченным корням каждого упавшего дерева, пытливо всматривался в каждую расщелину на своем пути. Глаза его не отрывались от земли, пока он прокладывал путь сквозь заросли. Лихорадочный восторг ожидаемого открытия переполнял его. Проходить по местам, где еще не ступала нога белого человека, отмечать изменения, вызванные неисчислимыми геологическими эрами, для которых история древнейших народов не более как вчерашний день! Быть первым, ПЕРВЫМ! Он чувствовал себя властелином: многие последуют за ним, но никто не опередил его.

Сэм остановился, чтобы рассмотреть инструменты, прислоненные к растрескавшемуся, полузасыпанному землей бревну. Кирка и лопата — такие же, как у него самого, но изъедены ржавчиной, с потемневшими от сырости рукоятками. Таз для промывки золота, совсем новый, покрыт пятнами ржавчины.

Сэм подумал о рыжебородом золотоискателе, который дважды уходил из Баа в эту сторону, В первый раз незнакомец приобрел снаряжение в лавке, во второй — купил подержанное у местного кузнеца. Лежавшие перед Сэмом инструменты еще не были в употреблении. С острия кирки не сошла черная краска; на гниющей рукоятке лопаты сохранилось фабричное клеймо. Очевидно, они были потеряны. Но, по всей вероятности, именно эта гряда была целью незнакомца.

Сквозь просвет в чаще, примерно в тридцати ярдах, виднелся комель упавшего гигантского дерева, чьи обнажившиеся корни торчали над морем зелени, и Сэму показалось, что черное, ушедшее в землю бревно перед ним было ответвлением распростертого великана. Он положил инструменты, мешок и котелок рядом с найденными заржавленными инструментами; освободившись от ноши, он пошел по бревну к этим корням, около которых, судя по всему, так удобно было произвести разведку. Сделав несколько шагов, он подумал, что надо бы развести костер около вещей, но в пылу нетерпения не пожелал терять времени; чрезмерная уверенность в себе заставила его решиться на риск, и он поспешил вперед.

Пройдя сто футов, он оказался у обуглившегося комля, скрытого в зарослях кизила и рябины. Он ошибся — это было не то дерево. Однако, пробираясь сюда, он заметил изломанную вершину еще одного лесного гиганта — возможно, того самого, которого он искал. Он стал пробираться вдоль ствола, продираясь сквозь оплетавшие его растения, но, добравшись до корней, обнаружил, что они коротки и малоприметны. Однако с этого относительно высокого наблюдательного пункта он снова увидел — или ему показалось, что он увидел, — огромные, выбеленные временем корни, которые пытался найти; опять нырнув в заросли, он пошел к ним напрямик, но так и не обнаружил их. Хуже того — к этому времени он потерял ориентировку и уже не мог определить, где лежат его вещи.

Сэм родился в Австралии, вырос в деревне и был первоклассным следопытом. Но небо застилали тучи, и, поддавшись лихорадочному нетерпению, он слишком понадеялся на свое чувство направления.

Теперь, несмотря на все более овладевавшее им нетерпение, он принялся последовательно и тщательно искать свои инструменты и съестные припасы. Главные надежды он возлагал на то, что наткнется на собственные следы, которые оставил, когда, взобравшись на гряду, направлялся к тому месту, где нашел инструменты. Но его снова постигла неудача. Может быть, сам того не подозревая, он не раз проходил мимо своих вещей; но как бы то ни было, первую половину дня он потерял совершенно бессмысленно. Сэм был удручен и сбит с толку.

Затем он пришел к выводу, что, хотя его пожитки где-то поблизости, дальний путь домой все же надежней. Но проглядывавшее сквозь листву небо было свинцовым, и Сэм, признав, что на этот раз чувство направления ему изменило, благоразумно решил не пускаться в путь, пока не определит по солнцу или звездам, куда идти. Кстати сказать, опытный путешественник просто отмахнется от новичка, толкующего о том, что страны света можно определить по мху и тому подобным приметам. В действительности только компас может заменить солнце и звезды; а Сэм из-за легкомыслия и чрезмерной уверенности в себе не обзавелся этим полезным прибором.

Он попытался утолить голод ягодами куманики. По они были мелки, зелены и попадались редко. И вот, блуждая в поисках ягод и стараясь определить положение солнца, он сделал еще одно открытие. На гряде, испещренной выходами кварца, где кустарник сменялся папоротником и вереском, он обнаружил следы недельной работы опытного старателя. Отчетливая жила была вскрыта на протяжении нескольких ярдов и покинута. В течение двенадцати месяцев бури и палящее солнце сделали свое дело — природа быстро залечивала раны, нанесенные ей первым разведчиком. Густые поросли молодого папоротника уже поднимали свои завитки над кучами пустой породы у выемки. Затем Сэм обнаружил заросшую тропу, которая вела к соседнему овражку. Эта тропа, ярдов в тридцать длиной, заканчивалась рядом ступенек, вырубленных в крутом склоне, которые спускались к источнику, где примитивная плотина задерживала галлонов сто воды. Ржавые кирка, лопата и таз для промывки лежали на истертой глыбе песчаника, которая, как свидетельствовали валявшиеся вокруг куски разбитого кварца, использовалась для дробления породы.

Со жгучим интересом Сэм осмотрел кварц у плотины и у разработки; это заняло около двух часов, но он обнаружил только отдельные блестки золота.

Однако верхний пласт был снят, — как знать, оказался ли он богатым, средним или бедным? Видимо, он был так беден, что с жилой не стоило возиться. Это заключение отрезвило Сэма от заманчивых грез. И все же даже заброшенная разработка кое-что обещала. Поэтому Сэм решил, что надо вернуться сюда с новым снаряжением и основательно исследовать жилу.

К концу дня проглянуло солнце — там, где, по мнению Сэма, находился юго-восток. Теперь, вернув странам света их истинное положение, он пошел на восток, временами останавливаясь, чтобы оглянуться на то место, где находилась жила, и запомнить ориентиры для возвращения. При этом он заметил зарубки на деревьях и определил, что они были сделаны острым топориком примерно год назад.

Замечательно, что двое, а то и десяток путешественников, пробирающихся в одном направлении, но в разное время по труднопроходимой местности, непременно пойдут по одному пути. Это происходит из-за того, что каждый из них выбирает дорогу по тем же признакам. Поэтому и Сэм продолжал находить деревья с зарубками и обломанные кусты, пока не дошел до обрыва. Противоположный склон был совсем близко, и все же настолько далеко, что двое людей, стоящих над разделяющей их бездной, в которой у их ног колыхались вершины могучих деревьев, могли бы сыграть в кольца.

Сильный и ловкий юноша легко преодолевал крутой спуск, пока до дна пропасти не осталось футов пятьдесят — шестьдесят. Здесь он наткнулся на сглаженную полосу песчаника шириной футов в десять; прямо под ней заросший папоротником склон шел почти отвесно, но справа он был более пологим. Поглядев по сторонам, Сэм убедился, что невозможно обойти этот гладкий каменный пояс с маленькой выемкой у основания, на которой едва уместится ступня. Он не стал терять времени на дальнейшие размышления и, ухватившись за выступ, повис на руках и спрыгнул. Но тут носки его сапог соскользнули с покатой поверхности, он покачнулся и полетел головой вниз; он катился, переворачиваясь и ломая густой папоротник, пока последний счастливый толчок не отбросил его за каменистое ложе ручья. Последние пятнадцать футов он пролетел по воздуху. Катясь по обрыву, Сэм с таким напряжением силился задержать свое падение, что для раздумий времени не оставалось; но та ничтожная доля секунды, когда он беспомощно летел, оторвавшись от земли, была отдана вполне уместным размышлениям: он подумал о своей матери и о Молли. О матери он вспомнил потому, что нарушил предписание о святости дня субботнего, а мысль о Молли была самой высокой похвалой, какой можно почтить женщину, поскольку он подумал, что Молли до могилы останется верна его памяти… Затем он упал на мягкую кучу мусора, нанесенного разливами многих зим. Но он задел головой — только задел — обломок песчаника, оказавшегося в куче, и остался недвижимым.

Лишь с наступлением холодной беззвездной ночи к нему вернулось сознание. Некоторое время он тщетно пытался привести в порядок мысли; наконец события дня начали приобретать какую-то последовательность. Он был оглушен, чувствовал боль во всем теле, но все же вздохнул с облегчением, убедившись, что кости не повреждены, а трубка, табак и спички уцелели. Онемевшими, дрожащими пальцами он поджег кучу сухих веток и поднялся. Тепло оживило его, но время тянулось бесконечно из-за тупой боли от раны в темени. Он попробовал промыть рану, но жалящий холод ледяной воды заставил его отказаться от этой попытки.

Однако тысячи пропетых в детстве псалмов внушили ему, что религия — самое верное утешение в каждом несчастье; он благоговейно извлек из внутреннего кармана куртки свой талисман. Когда первые яркие языки пламени стали затухать, он встал, чтобы поджечь кучу хвороста по другую сторону пересыхающего ручейка, и при свете вспыхнувшей ветки перед ним возникла картина, от которой он оцепенел, не смея верить собственным глазам.

Голова мертвеца, слегка откинутая назад, глядела с земли прямо на него. Плечи мертвеца опирались о береговой уступ, а руки и нижняя часть тела были скрыты прошлогодними наносами.

Вообразив, что начинает сходить с ума, Сэм разжег большой костер прямо перед страшной находкой. Кожа на черепе, высохшая, как пергамент, отошла от пустых глазниц ко лбу и туго обтянула скулы и виски. Сквозь полуистлевшие волосы белело темя, сморщенные губы обнажили два ряда великолепных зубов, оскаленных в беззвучном зловещем смехе, густая рыжая борода закрывала шею. Часть куртки, выглядывавшая из кучи хвороста, так выцвела, что нельзя было догадаться, какого она цвета.

Страшно коротать темную ночь в обществе такого товарища; Сэм всю ночь усердно поддерживал пламя костра, украдкой поглядывая на безмолвного соседа, который, казалось, беспокойно ворочался на своем месте, и лицо которого как будто все время меняло выражение — от язвительной усмешки до горестного исступления, от безразличного оцепенения до предельного отчаяния.

Ночные звуки, доносившиеся из зарослей, такие привычные и приятные в обычное время, теперь пугали Сэма, грозили какой-то бедой, и он лихорадочно обрадовался, когда забрезжил рассвет.

Солнце еще не взошло, а Сэм уже плелся вдоль предательского обрыва. Разбитый, измученный, голодный, с непокрытой головой, он шел медленно, но не останавливаясь, по правому берегу заросшего ручья, ни на минуту не теряя из виду его поймы.

День был пасмурный, но временами солнце пробивалось сквозь тучи, и Сэм заметил, что ручей течет совсем не так прямо, как это представлялось ему, когда он шел вверх по течению. Он плохо осознавал окружающее, но все же обратил внимание на то, что местность эта выглядит более открытой, что в лощинах меньше кустов куманики, а на возвышенностях больше зарослей рябины.

Теперь ручей перешел в болото; Сэм не помнил, было ли оно здесь, когда он в первый раз торопливо пробирался вверх по течению. Это была гнилая трясина ярдов в сто длиной, окруженная густой осокой. Зыбкая поверхность была покрыта буйными зарослями неизвестного кустарника. Ручей вновь появлялся на противоположном конце трясины, и несколько часов Сэм следовал за его течением по сравнительно легко проходимой местности, пока наконец, осмотрев с холма окрестности, не увидел впереди легкий дымок, вьющийся над ручьем. Он подумал, что это, должно быть, догорает дуплистое бревно на месте его первой ночевки. Он решил отдохнуть там немного, а потом в знакомых местах ему будет легче ориентироваться. Через двадцать минут, миновав заросли папоротника, он очутился перед тлеющими остатками своего ночного костра, которые сторожил лежавший у берега страшный мертвец.

В полной растерянности Сэм опустился на землю; как найти объяснение этой загадке? Каким образом он вернулся на то же место? Ведь он не сбился с дороги и не пошел в обратном направлении. Он шел с запада и все время вдоль ручья.

Солнце уже скрылось, последние лучи освещали только верхушки высоких деревьев. Сэм устал, очень устал. Завтра он будет внимательнее и найдет решение этой загадки.

Он уже сжег все лежавшие поблизости сучья, за исключением тех, которые были около мертвеца, но ему и в голову не приходило перейти в другое место.

Покойник удерживал его — не как пленника, а как гостя, посланного судьбой. Всю ночь Сэм сидел скорчившись у маленького костра, настороженный, полный страха. Он вздрагивал от каждого крика ночной птицы или кенгуру. Капли росы на невидимом в темноте папоротнике и вереске, мерцавшие при свете костра, казались следящими за ним глазами каких-то неведомых существ. Он смертельно хотел спать, но пульсирующая боль от раны в голове не давала ему уснуть. И когда странные видения начали тесниться вокруг него, он почувствовал облегчение оттого, что, рядом с ним был безмолвный сосед, — в самой его неподвижности он находил успокоение.

Как только забрезжил серый рассвет, Сэм бросил прощальный взгляд на это мрачное место, с которым ему пришлось так близко познакомиться. Он коснулся пальцами увлажненного росой лба своего безучастного товарища.

— Прощай, старина, — тихо пробормотал он и пошел на восток, пробиваясь сквозь лабиринт кустарника и поваленных стволов, преграждавших ему путь.

Медленнее, чем раньше, — он внимательно выбирал путь, — Сэм шел по глубокому ущелью, где пересыхающий ручей пробирался в густой чаще под упавшими деревьями, журча между камнями. Иногда он натыкался на собственные следы и шел осторожнее, опасаясь повторить свой непонятный промах, который стоил ему драгоценного дня. Он опять обогнул глубокую трясину и пошел вдоль ручья от его истока. Другого пути не было, так как трясина лежала во впадине обширной гряды, похожей на большую подкову, и обрывистый склон этой гряды образовывал противоположный берег ручья. Снова вчерашние следы и места, которые он сразу узнавал. Однако он продолжал идти с упрямой решительностью, уверенный в том, что теперь уже не может быть ошибки.

Но к концу этого долгого дня он опять вышел к своему зловещему лагерю. Нет, это не было сном. Вот зола от потухшего костра, а рядом — иссохшее тело его предшественника. Целый час он сидел спиной к берегу, лицом к страшному хозяину этих мест, который не отпускал его; наконец его смятение улеглось и сменилось чувством глубокой жалости к покойнику. Он думал о бесконечных тоскливых зимних ночах, холодных и дождливых, о вынужденной покорности жестокой судьбе, лишившей эти останки последнего упокоения. Какая несправедливость! Ведь он, так же как и солдат, павший в бою, заслужил свои два метра милосердной земли, — два метра, скрывающие человека в его последнем унижении.

Охотничьим ножом он срезал и обстругал крепкий ствол рябины и, выбрав место, куда вода не доходила даже во время разлива, вырыл неглубокую могилу, затем убрал нанесенные ручьем ветви и сучья, покрывавшие мертвеца до пояса, и, надеясь что-нибудь узнать о нем, обыскал его карманы, — но нашел лишь заржавленный нож, пустой кошелек да несколько бумаг, содержание которых уже нельзя было разобрать. Укладывая бедные останки в могилу, он обнаружил, что одна нога сломана выше колена. Он накопал со склона земли, чтобы сделать могильный холмик, и вырезал приметный крест в мягкой коре белого эвкалипта, росшего недалеко от могилы.

Большая куча хвороста, в которой лежал мертвец, теперь могла быть использована для костра, и Сэм, все еще во власти этого рокового места, и не подумал перенести свою стоянку. Надвигались сумерки, он уже собирался зажечь костер, как вдруг заметил маленький, почерневший от сырости холщовый мешочек там, где раньше лежала правая рука покойника. Мешочек почти истлел, но в нем Сэм нашел несколько самородков и, соображая медленнее обычного, но достаточно точно, определил их вес в пятьдесят — шестьдесят унций. Он собрал золото в большой носовой платок и положил его на землю. Он не почувствовал ни удовлетворения, ни радости, ничто не вывело его из оцепенения, в котором он находился. А ведь его двухдневные поиски увенчались блестящим успехом; перед ним был плод работы многих тысячелетий, плод, созревающий только один раз, — нетленное золото, освобожденное медленным разрушением жильной породы, вызванным непрерывной денудацией.

Но Сэм в предчувствии надвигающегося безумия с ужасом думал о ночи. Днем он сознавал, что мыслит недостаточно последовательно, что память его стремится восстановить какие-то обрывки песен, строки из евангелия и даже детские стишки, что ему все труднее отличить действительное от кажущегося. Но днем он все же владел собой, был готов к любой реальной неудаче.

А ночь переносила его в иной мир, мир бесформенных призраков, которые были гораздо страшнее действительности. Чтобы прогнать это ужасное наваждение, он разжег огромный костер из последней кучи хвороста. Ярко осветив свой маленький лагерь, он лег отдохнуть. Но снова бредовые мысли не давали ему сомкнуть воспаленных глаз.

Свет костра, даже небольшого, может создать ночью самые неожиданные эффекты, — удивительно, что художники его не заметили: серые или бурые ветви деревьев, выделяясь на фоне темной листвы и ночного неба, выглядят как рельефный орнамент из слоновой кости. Не раз Сэм с любопытством заглядывался на это зрелище. Но теперь, когда его рассудок словно оцепенел, он подпал под власть болезненных фантазий, и причудливое белое сплетение ветвей показалось ему бесформенной массой скелетов, вышедших из забытых могил, вставших с открытых равнин и пустынных горных вершин, чтобы наполнить мрак ночи непонятным ужасом. И больное воображение наделяло зыбкие призраки жизнью — бесстрастной, неподвластной чувствам, освобожденной от оков плоти. На дне ущелья воздух был неподвижен, но сильные порывы ветра сотрясали верхушки деревьев, и бледные силуэты приближались, удалялись, корчились и извивались, прыгали и кружились в пляске смерти, а листья под ударами ветра шелестели то громче, то тише, глухо и заунывно, подыгрывая этому чудовищному карнавалу.

Потрясенный, оторопевший, но не испуганный Сэм следил за ритмическими движениями пляшущих скелетов, потом перевел утомленные глаза на высокий белый ствол соседнего дерева и на свежую могилу под ним. Он смотрел и ждал, что сейчас зашевелится земля и встанет страшный мертвец, которого он предал вечному покою. От этого исполненного ужасом созерцания его снова оторвала дикая вакханалия над головой, и только рассвет вернул его к безрадостной действительности.

В безумии отчетливо различаются отдельные стадии. Сэм поднялся со своего ложа, полный лихорадочной потребности действовать. Наступление следующей стадии — буйного помешательства — зависело только от его состояния и обстоятельств. По привычке он внимательно осмотрелся, перед тем как тронуться в путь. Возле платка с золотом он заметил среди тлеющих углей маленький американский топорик, раскалившийся докрасна. Сэм столкнул его палкой в лужу, чтобы остудить, потом тщательно увязал в платок вместе с золотом и прикрепил сзади к своему поясу. Все это он проделал механически, но старательно, смутно помня о ценности своей находки, но не делая различия между золотом и железом, и упрямо зашагал вниз по ручью — по дважды пройденному пути, совершенно не думая о том, что и третья попытка может снова привести его к тому же месту.

Через четверть часа, скорее из подозрительности, свойственной сумасшедшим, нежели из естественной осторожности, он пробрался вниз к воде сквозь заросли и через завалы, чтобы убедиться, что ручей никуда не делся. Успокоившись, Сэм пошел дальше и через некоторое время снова, не смущаясь трудностями, спустился к ручью. Но теперь ручей бежал в обратном направлении.

Дело было просто в том, что Сэм выходил к разным рукавам одного ручья, а роковой обрыв находился неподалеку от места их слияния. Беря свое начало в трясине, они пробивали свой извилистый путь к обрыву, образовывая остров неправильной формы. За эти два дня Сэм дважды обошел его, оставляя слева то одно, то другое ответвление обмелевшего ручья, скрытого в зарослях.

То, что течение переменило направление, теперь ничего не объяснило Сэму. Его способность логически мыслить была нарушена, и только слепой упорный инстинкт, гнавший его домой, заставил его пойти вниз по течению, не обращая внимания на попытки ручья одурачить его.

Он пересек обмелевшее русло и с трудом побрел дальше, следя за тем, чтобы все время видеть ручей слева. Прошел еще час, и хотя его восприятие притупилось, ему иногда казалось, что отдельные приметы местности, по которой он пробирался, ему знакомы; он смутно вспоминал, что когда-то их видел, и это придавало ему неясную уверенность, поддерживавшую его иссякавшие силы.

Несмотря на свое крепкое сложение, он окончательно обессилел бы, если бы не горсть куманики, которую он собрал на солнечном склоне одного из холмов. Время от времени он закуривал, табачный дым успокаивал его больной мозг, а талисман помогал ему не пасть под бременем суровых физических и духовных испытаний.

Сгустившаяся темнота помешала ему продолжать путь; он развел костер и растянулся рядом с ним, испытывая только муки бессонницы и пульсирующую боль от воспалившейся раны на голове. Теперь, когда он освободился от мрачных ассоциаций, связанных со страшным местом последней ночевки, он не обращал внимания на жуткие призраки, подстерегавшие его за каждым кустом и деревом.

С первым проблеском рассвета он снова пустился в путь. Ему пришлось ползти на холм на четвереньках до тех пор, пока в его распухших ногах не исчезло чувство онемения. Теперь лес поредел, крутые обрывы кончились, стали попадаться тропинки и следы старых разработок. А когда солнце позолотило верхушки деревьев, он остановился на невысоком холме, с которого увидел Баа и свою хижину на краю поселка. Прошло ровно шесть дней с тех пор, как он поднялся на этот холмик, отправляясь на поиски золота.

Несколько дымовых труб в поселке уже курилось, но странная потребность скрыться от людей, опасение очутиться в центре внимания, стать предметом разных толков заставили его отправиться прямо к себе. Наконец-то он дома! Надо поскорее закрыть дверь.

Он бросился на койку и сразу почувствовал твердый сверток за спиной. Этот узелок, оттягивавший пояс, очень мешал ему в пути. Теперь Сэм со смутным чувством облегчения отвязал его и бросил в мешок из-под кукурузы, висевший на степе. Затем, хотя усталость притупила чувство голода, он подумал о еде. Он нашел кусок хлеба в стенном шкафчике и немного горького крепкого чая в чайнике возле очага; он поел хлеба, макая его в чай, потом прислонился к стене. Его мутило, голова у него кружилась; он не мог двигаться и хотел только одного — покоя, полного покоя.

Раздался стук в дверь и голос… Не сон ли это? А может быть, сам того не ведая, он уже перенесся в иной мир? Нет, он жив и бодрствует.

— Есть здесь кто-нибудь?

Сэм молчал. В мутившемся сознании мелькнуло: надо выяснить, сумасшедший он или нет. Если голос за дверью не был иллюзией, он зазвучит опять. Стук повторился, и раздался тот же ясный серебристый голос. Что ж, посмотрим.

Он с трудом добрел до двери, открыл ее и, держась обеими руками за низкую притолоку, уставился лихорадочными, налитыми кровью глазами на ангельское лицо, которое в трудном пути вело его днем подобно столпу облачному, а ночью стояло над его изголовьем подобно столпу огненному. Да, это была Молли — нежная, неземная, властная, как песенка «Дом, милый дом», исполненная на скрипке. Помутившийся разум Сэма воспринял ее приезд без удивления, как нечто само собой разумеющееся. Но Молли изменилась в лице, когда увидела безумные глаза своего возлюбленного, его измученное лицо и лохмотья, покрытые пятнами засохшей крови.

— Сэм, где ты был?

Он подумал, покачал головой и с усилием произнес:

— Там, где Африки жгучее солнце льет на землю песок золотой.

Звук его собственного голоса придал ему уверенности, и он серьезно добавил;

— Действительность удивительнее выдумки, Молли. Каждый предмет наделен собственной жизнью, и мы были бы мертвы, если бы знали об этом. Но я остался жив, несмотря на все их ухищрения.

— Ну конечно, — ласково ответила Молли, но губы ее побелели. — Почему ты не отдохнешь? — продолжала она, подведя его к койке, с которой Сэм поднялся.