Журнал фантастики «Космопорт» 2014 № 12(13)

Когда отец вернулся из рейса, Алексу дали недельный отпуск. Кадет не стал жаловаться, но сопроводительное письмо из дирекции никуда не делось. Там были все его прегрешения — неуспеваемость, скрытность, драчливость, плохая физподготовка. С крокодильей вежливостью руководство Академии интересовалось, действительно ли означенному курсанту нужно учиться на пилота космического транспорта? На удивление, отец не стал заострять на этом внимания. Из рейса он привёз сыну редкую вещь — бумажную книгу с Земли, мягкий, ветхий томик «Смока Беллью». Целыми днями они с Алексом играли в мяч и трёхмерные шахматы, съездили на рыбалку, сходили на стадион — поглядеть на бейсбольный матч. Они расставались только по вечерам, когда «мама» надевала короткое платье и длинные серьги, и, взяв отца под руку, удалялась в ресторан или на вечеринку. В последний день, отец вызвал его прогуляться по побережью и там, старательно глядя в волны, спросил, может быть, его сын хочет перейти в обычную школу и выбрать другую профессию. Алекс, не думая ни секунды, ответил «Нет». И попросил у отца подарок — прадедовский офицерский кортик. Кадеты имели право носить оружие. Отец предложил на выбор лазер или парализатор с замком — как у всех. Алекс снова сказал «Нет». Отец пристально посмотрел в густо-карие — как у матери — глаза сына и согласился.

А завтра была война. Кадет вставал из-за учебной машины только на тренировки, отказывался от тренировок лишь ради упражнений на центрифуге, вылезал, шатаясь, из напичканной электроникой бочки затем, чтобы съесть точно рассчитанный диетологом ужин и лечь спать. Он прятал от школьных врачей отёки, кровоподтёки и кровавую сыпь, наизусть выучил все таблицы в кабинете проверки зрения, ориентировался по звуку там, где не хватало глаз, и брал интуицией, там, где не хватало знаний. На ехидные шутки и гаденькие намёки товарищей по экипажу и спальне он больше не реагировал, при попытках физического насилия клал руку на рукоять кортика — желающих на своей шкуре проверить остроту стали не находилось. Когда отец, спустя год, прилетел с Эридана, сын отказался от отпуска — накануне он в очередной раз вывихнул пальцы на тренажёре. Через полтора года его имя было в первой пятёрке кадетов курса. Чтобы стать самым первым, Алексу всё-таки не хватило возможностей организма. Но отец был доволен и этим, более того — горд. В последний приезд, вспомнив о давнем желании сына, он повёз его на остров Рождества, кататься верхом на местных, длинногривых, пятнистых как коровы, конях. Три дня они карабкались по горным дорогам, ночевали, как дикари у костров, ели зажаренное на углях мясо, слушали птиц на рассвете, купались в чистых озёрах, гладили тёплые гривы кротких лошадок. Смеясь, Алекс показал папе, как научился пить виски и играть в покер. Он заметил, как глубоко пролегли морщины в уголках глаз и у рта отца, как поседели волосы, как отчаянно бьётся жилка на чуть запавшем виске, но промолчал. Их мог слышать проводник — смуглый и молчаливый туземец. К тому же Алекс сам прятал синяки и старательно скрывал свежую хромоту.

Четвёртый год обучения подарил первых друзей. Точнее приятелей — но, по крайней мере, Алекса перестали чуждаться. Вместе с парнями он гонял управляемые мини-ракеты и планетанки — на скорость и меткость, строил модели баталий в космосе и на земле, слушал хиты Ван дер Буура и Королевы Агаты, пил заоблачно дорогое земное пиво в самоволках, смотрел журналы с голыми девками и обсуждал их белёсые прелести. Чаще всего кадету было скучно, иногда забавно, иногда стыдно или противно, но стена отчуждения была на порядок хуже. Он старался беречь больше времени для учёбы, объясняя, что исполняет волю отца… Уже посмертную волю, но Алекс об этом не знал. Па погиб на подлёте к системе — метеоритный дождь повредил обшивку, в корабле были пассажиры, и не было лишних скафандров, он отправился заделывать трещину, схватил 700эр под защитку. Думали, довезут, дотянут в анабиозке. Не довезли. После того, как Алекс сдал последний экзамен за год — спецификации и таможенное оформление грузов — его вызвал к себе директор. По слащавой физиономии стало ясно — пришла беда. Страшная. Непоправимая.

Похороны прошли тихо — явились друзья-пилоты, директор Академии, несколько хмурых людей в военной форме. Тётя, дядя, двоюродные братья и прочие дальние родственники наблюдали с экранов визоров — с Земли они по любому не успели бы долететь. Одетая в чёрное «мама» не плакала. Алекс вёл её под руку, время от времени тонкие, холодные как лёд пальцы женщины вцеплялись ему в ладонь или предплечье, но она держала лицо — как подобает белым. Спокойно приблизилась к гробу, поцеловала пятнистый от ожогов лоб, тронула распухшие руки, сняла с безымянного пальца своё обручальное кольцо и положила мужу на грудь. Нежный, полный цветочных запахов майский ветер трепал её длинные белокурые волосы…

На поминках звучали речи — каким справедливым, достойным, мужественным человеком был капитан, как водил корабли и всегда в срок доставлял грузы, скольким людям помог, скольких вытащил из беды. Как высоко держал знамя и честь белого человека в чужой земле. «Твой отец был лучшим, старик» — обнимали Алекса пахнущие железом и виски люди в белых костюмах. Проворные слуги разносили еду и напитки, глаза у них были красными, лица заплаканными и расцарапанными, ноги босыми, женщины распустили кудри. Чёрным не возбранялось оплакивать умерших — и танцевать в их честь. Прямо в трапезном зале трое мужчин с местными инструментами сели на пол и стали играть, а молодые служанки закружились, словно огненные цветы. Мелькали длинные волосы, разлетались широкие юбки, извивались проворными змеями руки. Женщины падали наземь, касались затылками пола, подпрыгивали так высоко, что казалось — земля над ними не властна. У белых мужчин раскраснелись лица, заблестели глаза — танец смерти танцуют во имя жизни, новых зачатий и новых рождений. Наконец всё кончилось.

Алекс спал тяжело — ему снилось, что он ведёт корабль сквозь чёрное пятно, экипаж погиб, защита не держит, стены смыкаются и вот-вот лишат его последнего глотка воздуха. Он изгибается, склоняется, напрягает мышцы, чтобы удержать потолок — и вдруг одним яростным выдохом пробивает обшивку. Он танцует — живой и свободный — в огромном космосе, он движется, и за ним вырастают огненные цветы… «Я есть» — с этими словами Алекс проснулся.

Было серое утро, прохладное, полное свежих дождей и будущего тепла. «Мама» ждала юношу на крытой веранде, где они часто обедали втроём с па. Она была необычно просто одета — синие джинсы, лёгкая голубая рубашка — и совсем не накрашена. Волосы «мамы» снова лохматил ветер, на солнце было заметно, что кое-где в прядях проблескивает седина. На столе, рядом с бокалом пальмового молока лежала внушительная пачка документов.

— Вот, — сказала «мама». — Брачный контракт, по которому я обязуюсь не беременеть и не рожать. Дарственная на аэрокар, чеки на украшения и одежду, расходный счёт на четыре тысячи кредо и персональный, ещё на десять. Всё остальное — корабль, дом, обстановка, участок, основной счёт — не знаю точно, сколько на нём, но не меньше ста тысяч — твоё. Владей. Слуги свободны, но они, скорее всего, останутся — чёрные редко меняют хозяина. Молодой господин Алекс…

Женщина криво усмехнулась. Алекс молчал.

— Если хочешь, ты можешь подать на государственную опеку и оспорить завещание. Я на многое не претендую. Твой отец вправду был хорошим человеком, я хотела бы сохранить несколько его подарков — и всё.

Алекс задумчиво щёлкнул пальцами. Тотчас — в кустах, что ли, прятался — личный камердинер отца подал ему на подносе бокал холодного сока гуавы с листочком мяты. «Созови всех» — сказал юноша. Потом улыбнулся «маме»:

— Так мы хоть на пару минут избавимся от чересчур расторопных ушей.

— Чего ты хочешь? — женщина пристально взглянула в лицо пасынку. — Смотри-ка, ты стал совсем взрослый, у тебя усы пробиваются.

— Двадцать тысяч, чтобы завершить обучение. Потом корабль. Право жить здесь, в доме, сколько я захочу.

— Это всё? — скулы у женщины закаменели, голубые глаза широко раскрылись.

— Нет, — Алекс заморгал и смутился, на мгновение став похожим на простого мальчишку. — Помоги мне найти бабушку.

«Мама» покачала головой:

— Отец запретил говорить тебе. Она уехала… в джунгли.

Алекс отвернулся и с минуту смотрел в густые, покрытые розовыми бутонами заросли. Потом кивнул:

— Я представлю тебя слугам, как хозяйку дома и мою опекуншу. Вызовем в дом нотариуса и всё оформим.

— Ты хорошо подумал, малыш?

— Да. Так поступают мужчины. Белые мужчины.

«Мама» свирепо взглянула ему прямо в глаза:

— Нет, сынок. Белые мужчины — так — не поступают.

Он прожил в усадьбе ещё неделю — распоряжался формальностями, утешал слуг, разбирал архивы. Наткнулся на старый диск с фотографиями отца и матери — через день после свадьбы, на побережье. Мать красивая, легконогая, молодая, в пенно-белом летящем платьице с маленьким зонтиком. Отец смеющийся, сильный, счастливый. У обоих глаза сияют… Он не помнил, чтобы у па были такие глаза.

«Мама» избегала приёмного сына, держалась поодаль, странно посматривала — кажется, она до конца не поняла его поступка и всё время ждала подвоха. Словно большеглазая, тощая помоечная лисица, каких Алекс не раз видал в детстве — если сидеть неподвижно, зверёк подойдёт на расстояние вытянутой руки и даже возьмёт корм с ладони, но стоит пошевелиться — только хвост мелькнёт в воздухе и поминай как звали рыжую бестию.

После вынужденных каникул, в Академии к нему стали относиться терпимее, где-то даже с сочувствием. Делали поблажки в дисциплине, смотрели сквозь пальцы на редкие неположенные отлучки, не задавали лишних вопросов. Дылда из выпускного попробовал пошутить на тему, не захочет ли осиротевший сынок продлить брачный контракт своего папочки. Алекс избил его прямо на школьном дворе — расчётливо, жестоко, так чтобы не покалечить, но причинить как можно больше боли. Это была последняя детская драка.

Вокруг юноши сложилась небольшая компания — четвёрка кадетов из тех, что ничем особым не выделялись, но вместе представляли некоторый авторитет. Алекс решал, что они будут смотреть и как развлекаться, когда они выбираются в город, давал оценку подружкам приятелей и их новым приобретениям, выслушивал их обиды и вступался за них перед старшими. И при этом каждый день помнил про свою цель. Он учился слушать людей и понимать их — ведь капитан это сердце и мозг корабля, а команда обычно состоит из таких вот, недалёких и не слишком приятных парней. Они умеют летать, прокладывать курс, чинить и отлаживать грандиозные механизмы — что ещё, кроме чести, нужно белому человеку? Тому кто не видит следа на песке, не слышит шелеста рыбы и не чувствует кожей, с какого порыва ветра переменится вдруг погода? По ночам он по-прежнему видел себя в корабле, разрывающим железную оболочку. Думал даже попросить в лазарете снотворное…

А потом он увидел Розу и захотел сорвать. Как-то вечером они с приятелями вперевалочку шли по Бродвею. И уткнулись жадными взглядами в бесстыже алеющую афишу клуба «Джанг». Юбки женщины разлетались, родинка у губы темнела, дразнясь. Музыка, доносящаяся из ресторана, наполняла фигуру движением — казалось, прекрасная танцовщица вот-вот соскользнёт на брусчатку и топнет изящной ножкой — пошли! Они долго стояли, слушали, исподтишка завистливо разглядывали витрину и входящих в стеклянные двери гостей. По законам бесфуражечных кадетов не пускали в злачные заведения, по крайней мере на главных улицах. Оставалось нюхать воздух, полный лакомых запахов, притоптывать в такт музыке и упоённо мечтать. Один из мальчишек сказал, что поднести Розе цветы стоит сто кредо, а потанцевать с ней и пригласить на ужин — полторы тысячи. «А переспать — две» — заметил другой, прыщавый хвастун — «Мой старший брат пробовал».

— Да? А когда? И как его звали, милый? Если он похож на тебя, я бы его запомнила, — раздался смеющийся голос. Смуглокожая, медноволосая, стремительная как птица танцовщица возникла рядом с кадетами как будто из пустоты. От неё сладко пахло гвоздикой, мускусом и свежим, здоровым потом. Серебристые юбки танцевали при каждом шаге, на руках позвякивали браслеты, на изумительной шее висел, колыхаясь на невесомой цепочке, тоненький лунный серп.

— Правда, похож? — парень зарделся до ушей, расплывшись в улыбке. — Я классный?

— Ты — белый и сын белого, — ладонь красавицы потянулась к щеке нахала и ущипнула её отнюдь не ласково. — Ваша кровь не умеет любить, ей нечем потешить и согреть женщину. Если бы твой брат был таким же наглым, лживым щенком как ты, я запомнила бы его — чтобы никогда больше не видеть и не брать у него денег. На, возьми!

Роза словно из воздуха добыла монетку в один кредо и подбросила в воздух.

— Купишь себе мороженое… чтобы набраться сил.

Пока парни глотали слова и слюни, выбирая ответ, с резким свистом опустился аэрокар. Из него торопливо вышел… господин директор Академии, переодетый в штатское. По счастью взгляд его был устремлён на Розу, точнее на тёмные соски девушки, дерзко приподнявшие ткань тонкой блузы. Танцовщица щёлкнула пальцами и исчезла за стеклянными дверями, директор неуклюже переступая поспешил следом. Сладкий запах цветка смешался с химической вонью одеколона и перестал быть.

— Эта — с ним? — ахнули хором приятели.

— Нет, — хрипло выдохнул Алекс. — Вы видели — он смотрел на неё, она нет. Она его не взяла, а за деньги таких не купишь. Она же хапа-хаоле.

— Стерва она, — огрызнулся прыщавый. — Но красивая… интересно, с кем она ляжет?

— Со мной, — сказал Алекс. — Когда я подниму корабль и посажу его.

Кадеты загоготали было, но смолкли, глядя, как изменилось лицо приятеля, как сжались тяжёлые кулаки — словно перед ненавистной центрифугой или экзаменом. Он всегда добивался цели — как истинный белый.

Через неделю Алексу исполнилось шестнадцать. У «мамы» больше не было нужды его опекать. Устроив маленький праздник в особняке, она исчезла наутро — в космопорт и дальше на Землю — забрав свои вещи и деньги, оставив все фотографии и дарственную на дом. Ночью же… он не узнал имени той служанки (служанки ли), что согрела ему постель, и настрого запретил слугам впредь присылать к нему в спальню женщин. Ему было хорошо — лучше, чем можно себе позволить. К тому же женщина вела общий танец — увлекала, поддерживала, задавала неспешный ритм. А он знал, был уверен всем телом — направляет мужчина.

В выпускном классе им выдали белую форму и шикарные фуражки — пока без околыша. Начались орбитальные тренировки. Старый, почти преодолённый недуг навалился на него с новой силой — Алекса тошнило, мутило, болела голова, подкатывал панический ужас. Но он сжимал кулаки и часами вертелся на центрифуге. А потом занимался йогой, уговаривал тело покориться, принять и сделать. Ещё рывок, ещё тысяча миль, ещё старт — и он полетит. Последним экзаменом должен был стать рейс до Легаты — четвёртой планеты системы. Каждый кадет вёл корабль — свой участок пути.

Раз в неделю — как совершеннолетний — он заходил в «Джанг», а когда не оставалось сил, посылал деньги — сто кредо за танец и сто за букет лучших, пышных и благородных оранжерейных роз, какие можно найти на Тау. Алекс не знал, что Роза любила живой жасмин в покрытых закатной росой садах и простые полевые цветы — друзья твердили, что важна роскошь, цена подарка… Танцовщица уже улыбалась ему, как знакомому, видя за столиком — может чуть-чуть теплее, чем остальным — или кадету хотелось так думать.

Перед вылетом он тайно посоветовался с врачами, разработал по графику схему приёма стимуляторов, транков, адаптогенов. Старый медик назвал его идиотом — с такой расшатанной вестибуляркой, с такой аллергией на космос вообще нельзя летать. Алекс прищурился — он белый человек, будущий капитан корабля. Для него не существует слова «нельзя». Он должен — и точка. Должен выполнить волю отца. Наставники не заметили ни странного груза, ни свинцовой бледности выпускника. Он поднялся на борт так же легко, как и другие кадеты, так же пристально смотрел на огромные звёзды в иллюминаторах, так же молниеносно бегал пальцами по пульту управления, так же смешно болтал ногами в первый час невесомости. И никому не рассказывал, как все сорок ночей просыпался от давящего кошмара — будто стены каюты медленно, неудержимо смыкаются, собираясь его раздавить. Не помогали ни лекарства, ни упражнения — только успокоительное мерное урчание рыже-белого корабельного кота. Случалось, кадет до рассвета сидел на койке, медленно гладя пушистую тёплую спинку, почёсывая нежную шейку всеобщему любимцу. И плевал на насмешки сокурсников.

Как один из тройки лучших выпускников, Алекс сажал корабль. И посадил безупречно — сорок пять сантиметров отклонения от мишени, ни единой помарки, все двигатели сработали, у мальчишек ни синяка. Тут же, в ангаре взлётного поля директор Академии раздал им фуражки с серебристым околышем, значки выпускников и своими руками срезал замки с оружия. Алекс протянул ему фамильный кортик, директор покачал головой. Но спорить не приходилось — хилый мальчик стал офицером. У Алекса был корабль, он мог летать — с трудом, на лекарствах, но мог. У него был дом. Были верные слуги. Были деньги — не слишком много, но были. Он стал белым — настоящим белым человеком, как отец. Оставался последний шаг — чтобы его — его собственная! — мечта сбылась.

…В клубе «Джанг» было почти что пусто — вечер едва начинался. Запахи с кухни ещё не перебило тяжёлым духом человеческих тел, навязчивого парфюма, табака и желаний. У гардероба ссорилась парочка, охранник что-то грозно шептал в комм, смуглый администратор с поклоном встречал гостей. Он расплылся в улыбке, приветствуя царственно щедрого юного лейтенанта:

— Что желает мой господин?

— Живую Розу, — попробовал улыбнуться Алекс, он был бледен. — Все танцы с Розой сегодня и ужин наедине.

— Сегодня Розы не будет, — широко улыбаясь, развёл мягкими ручками администратор.

— Как, почему? А завтра? — Алекс не мог поверить своим ушам.

— И завтра не будет. И вообще не будет. Она уехала.

— На гастроли? На станцию? На Землю?

— В резервацию. Жить. Вы же знаете этих чокнутых хапа-хаоле — один бог знает, что может прийти им в головы… Но может быть вы хотите Лунную Орхидею? Она молода, прекрасна и впервые выступает у нас.

— Хорошо. Пусть Орхидея. Один танец.

Алекс сел за свой дальний столик. Он не знал, что ему чувствовать, что делать теперь. Он шёл тропой белого человека, думал как белый и поступал как белый. Законы отцов, честь и право отцов строили его жизнь. Он добился всего и хотел завершить испытание. Отец мечтал видеть его капитаном — значит завтра снова на центрифугу. И летать, летать до кровавых соплей. А потом жениться на целомудренной, холодной как лёд белой девушке, обустроить под новую семью старую усадьбу и родить сына, чтобы однажды подарить ему настоящую ракету. Да, па?

Зал постепенно наполнялся людьми. Кружилась, взлетала, порхала и падала наземь музыка. Стало душно, но это было неважно. Алекс не мог усидеть на месте — то крутил и мял в пальцах салфетку, то грыз стебелёк горькой зелени, то притопывал ногой, отбивая ритмы. Разочарование, горе, бессилие душили его, как стая тропических хищных змей. Он пил — коктейль за коктейлем, много, чтобы забыться и потеряться в этом правильном, безупречном, стерильном мире, где нельзя ни смеяться, ни плакать, ни идти босиком по живой земле, отдавая шаги божеству свежевспаханной почвы… Он не заметил, когда вошла Орхидея. Легконогая девушка, жёлто-смуглая, горделиво потряхивающая множеством унизанных мелкими жемчужинами косичек плыла над светящимся полом «Джанга» словно лодка над утренним морем. Она протянула руку изнемогающему пловцу, и Алекс нырнул за ней — в самую середину зала. Танец поднял его, как ветер поднимает осенний листок, закружил и подбросил — над людьми и над залом, над крышей, над домами, над городом, в бесконечное синее небо. Огромные глаза танцовщицы сияли рядом с его лицом. Они двигались вместе, ощущали друг друга всей кожей, нервами и дыханием. Каждый шаг был единственным из возможных — раз-два-три-раз-два-три-раз… полетели!

Не разжимая рук, молча, они вышли из зала. Аэробус умчал их в гостиницу. Там в смятении простыней они продолжили танец и узнавали друг друга, пока не поднялось солнце.

Склоняясь над смуглым лицом драгоценной подруги, Алекс спросил:

— Ваши женщины не спят с белыми. Почему я?

Орхидея рассмеялась и погладила его по щеке.

— Белые не умеют танцевать до последней души. Белые так не любят. Ты наш. Ты хапа-хаоле и твоя кровь согревает мою. Чтобы летать, моя радость, тебе не нужны корабли.

* * *

Он оставил свой дом, распустил слуг, за бесценок продал ракету. И ушёл в резервацию — чтобы вернуться под новым именем и начать танцевать по Тау — от холодных морей до истлевших от жара песков. Он поднял своих братьев и дал им оружие и рассказал, как воевать и как побеждать. Он взял в жёны чёрную женщину и его сыновья пошли босиком по земле. Он погиб — через десять лет и три года. А мы — живы. Где теперь белые? В городах, со своими железными демонами. Они не ходят в наши леса и не трогают нашу воду и не суют свои деньги под ноги нашим женщинам. Слышишь, хапа-хаоле — бьёт барабан, шумит море, зверь идёт по тропе? Это наша земля. Нам здесь жить…

Олег КОСТЕНКО

ЧУДИЩА НОЧИ И ДЕМОНЫ ДНЯ

Зонды выходили на положенные орбиты. Огромное количество небольших аппаратов, каждый из которых занимал строго предписанное ему место. По окончании курсовой коррекции внутри устройства раскручивался маховик, заставляя корпус развернуться относительно планеты на точно заданный угол.

Завершив операцию, зонды посылали радио-доклад базовому блоку, который двигался по более высокой орбите. Получив последний из них, управляющий компьютер зажёг зелёный сигнал готовности и запросил подтверждение операторов.

— Да, — сказали те, — начать основную программу.

Теперь уже радиоимпульсами «выстрелил» сам базовый блок. Получив сигнал, зонды начали разворачивать доселе сложенные лепестки. Распустившись, те соединялись друг с другом, образуя ровную сверкающую поверхность. Тысячи отражающих зеркал парили в пространстве.

* * *

Он заходился в безумном танце, мчался, словно сквозь барабанный бой. В его крови грохотали тамтамы. Он прыгал с дерева на дерево, хватаясь за лианы и ветви. Высоко в небесах, задавая ритм всему, сияло «Око демонов».

Но постепенно бег его стал понемногу замедляться. Из пустоты бездумья начала прорастать мысль: «А куда же я всё-таки бегу?». Наконец волевым усилием он заставил себя остановиться. Всё тело просто изнемогало от усталости. Ещё бы, он проплясал напролёт весь день!

Джердак мрачно глянул на небеса, где, уже заходя за деревья, всё ещё висело зловещее Око, потом осмотрел себя. Кое-где шерсть была вырвана клочьями, тело поцарапано, но ничего страшного не случилось, и Джердак вознёс благодарственную молитву ночной богине. Немногочисленные вещи тоже были на месте: небольшая сума за спиной, крепкая верёвка вокруг пояса и закреплённая там же лопаточка. Воистину милосердная праматерь муранов была чересчур снисходительна к своему смертному отпрыску.

Требовалось поскорей отдохнуть, но сперва хотя бы приблизительно понять, а куда же он, собственно, попал? Джердак осмотрелся. Он находился на ветке большого дерева, недалеко от вершины.

Полная ясность мышления ещё не настала, и голова немножко побаливала, но Джердак не сомневался, что способен здраво оценивать обстановку.

Издалека доносился ровный шум, и он сразу не понравился Джердаку. «О, милосердная Луана, — мысленно проговорил он, — пусть это будет не то, о чём я подумал, совсем не то».

Кроме того, его донимало смутное ощущение, будто что-то происходит не так. Джердак задумался. Вроде бы лес как лес, и деревья кругом самые обычные. Потом, от внезапной мысли, он весь вспотел. Око! Он видел его и не провалился при этом в безумие. Пусть оно висело низко над горизонтом, неважно! Никто из его народа не может наблюдать жёлтый глаз и не заходиться в неистовой пляске, сопротивляться насылаемому Оком безумию.

День — время страшных чешуйчатых демонов — шенов. И только Луана — хозяйка ночи, могла прогнать шенов в их скальные крепости. Но сейчас время богини ещё не настало. Её круглый замок пока не появился на небе, и всё кругом было залито зловещим светом Ока.

Да нет, не может быть, — подумал Джердак, — наверное, я что-то неправильно разобрал, в конце концов, после дневной пляски в голове ещё не полностью прояснилось.

Джердак начал взбираться наверх по стволу. Достигнув вершины, он застыл, оцепенев от изумления: в небесах творилось что-то немыслимое. Око демонов действительно ещё не зашло, хотя и находилась возле самого горизонта. Но больше всего Джердака поразило даже не это.

Расчертив небеса, пространство пересекла арка, протянувшаяся вдалеке от горизонта до горизонта. Она была полупрозрачной, но в то же время вполне различимой. Сейчас Око светило непосредственно сквозь неё.

— О, праматерь Луана, — прошептал Джердак, который понятия не имел, что означает это знамение.

Но богиня молчала. Её круглый замок ещё не воспарил над землёю, и сейчас было время демонов, время Ока.

Однако вскоре в Джердаке возобладал здравый смысл, обычно ему свойственный. В конце концов, у богов в небесах были свои дела, а ему следовало заняться вещами куда более приземлёнными, например, определить, наконец, где он находится.

Теперь Джердак огляделся уже более внимательно. Обзор с вышины был хорошим, и он тут же убедился, что его первоначальные опасения, увы, оказались верными: он оказался на острове.

Дерево, на которое он забрался, было высоким, и с него хорошо просматривались окрестности. Джердак ясно различал форму острова: узкий и вытянутый, он располагался посредине великой реки. Остров Ним! В этом сомнений не было. Джердак печально вздохнул. Похоже, у него были проблемы.

Впереди по течению, возле самого конца острова, он различал взметавшиеся вверх брызги. Река рушилась вниз огромнейшим водопадом. Именно его гул и слышал Джердак, едва начав соображать после дневного танца.

Может, ещё не поздно!? Острым взглядом он с надеждой разыскивал каменную цепочку, пересекавшую воду от берега до острова, образуя своего рода брод.

Совершить переход по камням можно было только несколько дней в году, посредине жаркого лета, когда река по каким-то причинам сильно мелела, и вершины камней выступали высоко из воды.

Поздно! Вода вновь поднялась на свою обычную высоту, и каменная дорожка обрывалась, лишь немного отойдя от острова, где были расположены самые высокие камни.

— Вот ведь завело Око, — пробормотал Джердак.

Он был хорошим пловцом и знал, что переплыл бы любую иную реку, но только не эту. Ибо здесь в реке, именуемой его народом Ирыш, плавали чангры. Несмотря на мелкий размер, эта рыбёшка обладала силой, позволявшей опускаться почти к самому водопаду. Крупными стаями ходила она вокруг острова. Чуя малейший запах потовых желёз, попавший в воду, она мгновенно набрасывалась на любую земную плоть, пожирая любое существо за считанные минуты. Даже чешуя шенов не служила защитой. Джердак застрял на острове, где не было ни малейшего пропитания.

Джердак, грустно осмотрел берега реки, хорошо видимые, но такие недостижимые. Угораздило же его так глупо попасться. Сам виноват — нарушил завет Луаны, неверно оценил время, не успел сделать себе дневную нору, и вот результат. Хорошенькую же шутку сыграло с ним Око, заставив проплясать через брод в самый последний день, когда это ещё возможно было сделать.

Джердак хотел было уже спускаться с дерева, чтобы отыскать себе убежище, в котором он бы мог отдохнуть, когда взгляд его вновь скользнул по цепочке камней и словно зацепился за какой-то предмет. Между двумя крайними камнями было зажато нечто продолговатое, принесённое туда рекой.

Джердак напряг зрение, боясь поверить увиденному. Лодка, небольшая остроконечная долблёнка на двоих, неизвестно как туда попавшая.

— Спасибо тебе, о праматерь Луана, — вознёс он благодарственную молитву, — ты всё-таки не забыла своего непутёвого потомка.

Джердак спустился на землю и двинулся в путь так быстро, как только мог, опасаясь, что долблёнка освободится. Око уже зашло, и теперь в небесах парил светящийся замок Луаны. Немного отстав, за ним двигалась помощница Кер. Помощник Траун ещё не появился, очевидно, у него были какие-то дела на земле.

Было непривычно светло, хотя и не так, как днём. И свет исходил от небесной арки. Джердак уже ничему не удивлялся.

— Это дела богов, это дела богов, — бормотал он нараспев, — праматерь Луана мудра, она знает, что делает. Джердак благодарен богине за лодку.

Молитва была импровизированной, но вполне искренней. Среди леса торчала небольшая скала, и Джердак отклонился от прямого пути, чтобы обогнуть её. Но вдруг замер: ему показалось, что он почувствовал чей-то взгляд. Джердак резко повернул голову. Наверху, на скальном уступе стоял демон. Джердак впервые мог хорошо разглядеть его.

Ночью, впавшие в транс, демоны прятались в своих каменных цитаделях, а днём сами мураны либо прятались в подземных убежищах, либо подчинялись насылаемому Оком безумию. Конечно, в селении хранилась парочка засушенных голов шенов как напоминание о доблести предков. Но они давно высохли от времени и были довольно сморщенными.