Заговор богов

— Позже я разобрал. Не стану утомлять как. — Однако, не удержался, утомил. — Там в первичной и завершающей рунах остается недосказанность, то есть не хватало Имени божества. Поверьте моему опыту Хранящего — я много древнейших алтарей пересмотрел. И воочию, и на зарисовках — везде есть Имя, и его ни с чем не спутаешь. — Отиг опомнился и поправился:

— Извините, уважаемые, за страсть к преподаванию. Невольно вырвалось.

— Нет, нет, уважаемый магистр, ты все правильно сделал! А то я уже испугался, — сказал Максад. Причем было совершенно непонятно: всерьез он высказался или пошутил. — И все понятно объяснил, доходчиво, — и снова из уст опытного коронпора было не ясно: то ли он льстил, то ли говорил совершенно искренне.

Отиг смущенно кашлянул.

— Заверши уж, — нетерпеливо потребовал кипящий Пиренгул.

— Выходит, что «крестики» — это наши алтари, и мы, совершая «привязку» амулета, посвящаемся сами себе. Каждый. Вне зависимости склонен ты к Силе или нет. Лично я не считаю это кощунством пред любым из Богов, это лишь подтверждает… — что подтверждает осталось неизвестным, потому что Пиренгул вдруг с силой хлопнул по столу и прорычал:

— Хватит!!! Довольно теологии! У меня внук пропал, наследник Кальвариона, а мы! Рус уже четвертый день пропадает где-то в Гроппонте, с нами не связывается и себе «звонить» запретил. Гелиния говорит, что чувствует — он жив-здоров. А мы?! Я сижу, как на углях! Так и хочется рубить всех врагов, всех мразей оборачивающихся, всех тартаровцев и лоосок! Жечь всех! — выплеснув раздражение вместе с натуральным дымом, князь сел. Подосадовал, что в очередной раз потерял над собой контроль и не заметил, когда успел встать.

— Интересно, откуда лооски появились? — спокойно вопросил Максад, будто у князя не было никакой вспышки.

— По словам Руса… а мы знаем о Родящих только с его слов, — Отиг тоже «не обратил внимания» на выплеск Пиренгуловских эмоций. — Лооски устроились за океаном, где сошлись с почитателями Тартара. Каким образом они там оказались — неизвестно.

— У них должно быть Древо, без которого они — никто, — пояснил свою мысль Максад. — А насколько я знаю, все их Древа засохли. В один день. Не связано ли то событие с нынешним? Рус так и не раскрыл причину похищения наследника, ушел от прямого ответа. А не из-за него ли? В Ссоре Богов он как-то замешан.

Помолчали. Открыто обвинять Руса, даже если он является главной причиной покушений, глупо и поздно.

— Надеюсь, зятек скоро нам и эту тайну откроет, — проворчал Пиренгул. — Скорей бы уж вызывал любого из нас! И желательно, чтобы рядом с ним стоял Гнатик. Но если он не спасет внука, то я ему… — вместо слов князь со злостью сжал кулаки.

Рус проснулся бодрым и полным сил. Если бы не жуткий голод, когда всерьез веришь, что съешь борка целиком, слабо прожаренным, с кровью; а сладкий жирный липкий сок будет стекать по подбородку, а тебе будет плевать на это неряшество, и ты будешь мычать от удовольствия, буквально надсмехаясь над зарезанной скотиной, то Рус был бы вполне счастлив. На краткий миг. В следующий момент он вспомнил о Гнатике и увидел молящуюся перед статуэткой Геи жену. Радость от пробуждения смело сразу. Как будто бежал по дорожке, счастливый, полный надежд и сил, и вдруг споткнулся о корягу, о которой не подозревал, и со всего маху лбом о камень.

— …сти, Величайшая, за гордость мою непомерную, — горячо бубнила коленопреклоненная Гелиния, не заметив пробуждения мужа. Молилась тихо, стараясь его не потревожить. — За то, что забыла материнский долг, за все прости, Величайшая! Молю тебя, верни мне сына, я пожертвую тебе все! Меня забери, но верни, умоляю тебя, помоги вернуть Гнатика! Душу мою возьми здесь и сейчас! Величайшая Гея, добрейшая из богинь, я ни на строчку не отступлю от твоих заветов… — и продолжала, и продолжала, повторяясь, но стараясь придерживаться канона.

По мере слушания, Руса все сильнее и сильнее обуревала ярость. Не на любимую жену, нет! Видя её прямую спину, сердце наоборот, ныло от жалости, а вот на бездушных вечных сущностей поднималась злость. Боги всегда пытаются поиметь с человеков все, чего им не хватает до абсолютного всемогущества, и им всегда мало. Гея не являлась исключением. Пусть она и сформировалась, благодаря чаяниям её почитателей, относительно заботливой; можно сказать, стала матерью всего мира — и в прямом и в переносном смыслах, — но жажда божественного всевластия у неё не исчезла.

— Солнышко мое! — подскочив к Гелинии, он обнял жену, прижал её голову к своему ухающему сердцу и тем самым заставил замолчать. Она, все еще пребывая в молитвенном упоении, слабо сопротивлялась. Её взор оставался погруженным в себя. Тем не менее, Гелиния прошептала:

— Я тебя разбудила, Русчик? Прости меня. Прости за все… за… — имя «Гнатик» произнести не смогла, а только, сбросив, наконец, молитвенный полутранс, сильно прижалась к мужу, буквально зарывшись лицом в его мятую пропитанную двухсуточным потом кушинарскую рубашку, словно пыталась спрятаться, отгородиться от злобного мира.

В груди Руса остро защемило, как будто все органы разом скрутили и сдавили в бездушных тисках. Жалость перемешалась с любовью, с невиданной силой вспыхнула тоска о сыне. И все это было приправлено злостью на всех небожителей. Лоос представлялась только одной из многих.

— Я верну нашего Гнатика, обещаю, — сквозь ком в горле вымолвил он. — Не кори себя, милая, ты ни в чем не виновата. А вот другие… — Рус на мгновение еще сильнее, до хруста в костях сжал Гелинию. Она ойкнула. Муж ослабил руки, успокаивающе-ободряюще погладил её по спине и виновато отстранил:

— Я пошел к ним, жди меня, — зло процедил он. Его мутило. Ярость, с трудом подавляемая при общении с супругой, глушила разум.

Объяснение Гелиния не поняла, но сказать ничего не успела: повеяло колебанием Силы Эледриаса и муж на глазах растаял, растворился в ней…

Как ни надеялся Рус на свою Волю, но появиться в чертогах Эледриаса не получилось. Без приглашения — увы. Вместо увитой орхидеями беседки, вместо зеленой полянки, усыпанной красивейшими цветами, он очутился в сплошном изумрудном мареве, которое густотой напоминало плотную сметану, которую можно было резать и мазать на хлеб. Только Русу почему-то пришло в голову, что, пожалуй, бутерброда не выйдет — с куска соскользнет, свалится. Представил, как судорожно ловит склизкую пластинку, которая не хочет даваться в руки. И взревел.

Вместе с криком уходила ярость и прояснялся разум. Откуда лился звук и лился ли в принципе — неизвестно. Свое тело Рус не видел, да и вовсе не задумывался о такой мелочи. Было четкое ощущение собственного «Я» и того было достаточно.

«Что же ты, Владимир Дьердьевич, не попытался ломануться сразу к Лоос, а? — мысли наконец-то зазвучали более-менее четко и, понятное дело, язвительно. — Испугался потому что и типа к дружку за подмогой полез. А какой он тебе друг, а? Защитник и Освободитель, твою вселенную! Тьфу, думать противно. А отчим? Хах! Смешно говорить, но к нему стоит пробовать. Хотя все они, сволочи, одним миром мазаны, дарки бы их задрали! Знаю же об этом», — но все равно, почти не задумавшись, Рус ухнул, как ему показалась, куда-то в бездну.

Теперь он видел кроваво-красное небо без светила, а под ногами, — а конечности, черт побери, появились! — лежала раскаленная потрескавшаяся земля, прожигавшая даже через сапоги из кожи дракончика, которые удивительным образом не дымили и не думали плавиться. Рус рефлекторно попрыгал, что не уменьшило его страданий; ругнулся, догадавших, что это очередная глупая Френомовская проверка, встал ровно, усилием воли отрешившись от жгучей боли. Успел удовлетворенно отметить, что это получилось — ступни гореть совсем перестали, — и нагло крикнул:

— Эй, папаша!

Пару секунд подождал. Как он и предполагал — ответа не последовало.

— Ну-ну, отчим мой названный, — теперь заговорил обычным голосом. Разве что не скрывая сарказма. — Ага, типа, «воин должен сам преодолевать» и все такое. Знаю, слышал. А какого же черта ты тогда паучиху на бой вызывал? «Чисто посмотреть на ваш спарринг»? — эти слова Рус преувеличенно прогундосил, при активной издевательской «распальцовке». — И что? Удовольствие поимел? Поимел, поимел! Я знаю — самому битва понравилась. И вот, лишил я её Силы. Ну, большей части. Так она, тварь членистоногая, связалась с Падальщиком! Сына у меня украла, гадюка. Ты как, папаша, не поможешь?

Злость все еще продолжала рвать его нутро, но и в таком состоянии Рус помнил, что имена Богов, в реальностях любых из них, лучше не называть. Это чревато тем, что сущность может откликнуться, да во всей своей мощи. Хорошо, если придет просто поговорить. А если воспримет призыв, как вызов на бой? К Эледриасу он шел, желая и надеясь попасть в его чертоги. Не получилось, и хвала богам, что разум его перекрыло и он просто заорал. С Защитником-Освободителем, надо честно признать, отношения у пасынка Френома были скользкие. Другое дело — «отец».

— Френом!!! — плюнув на все, Рус завопил это Имя во всю глотку. Однако, все же постарался придать крику самые миролюбивые, зовущие интонации.

— Что, сынок, припекло? — насмешливый и совсем негромкий голос раздался сразу отовсюду, а сыночек оказался в окружении разномастных Духов, причем человеку почему-то мнилось, что так было всегда, испокон веков и стоит он на этом самом месте тысячелетия.

Рус невольно передернулся, отгоняя испуг потеряться в веках, и одновременно радовался, что Бог явился не в виде аватара — значит, битвы не будет. Побывав в шкуре бессмертной сущности, землянин помнил: сражаются они исключительно в телесных образах и боги сами не ведали, почему так сложилось. Успокаивали себя тем, что так якобы честнее.

— Тебе бы, сынку, с этим вопросом к мамочке-Создательнице того мирка обратиться. — Речь, как и во внутренней вселенной Руса, велась на неизвестном языке, но землянину слышался родной русский — он понимал каждую интонацию, каждый нюанс. Уловил общую иронию сказанного и насмешку-пародию на «Тараса Бульбу»: Френом особо выделил «сынку». С намеком, не иначе. — Поплакаться ей в подол, а она, глядишь, и пожалела бы тебя, бедненького.

— Кончай шутить, папочка! Дело серьезное. — Рус вроде и «включил наглость», но в то же время общий тон оставался просящим. Это его крайне раздражало. Он давно зарекался: «У сильных — не просить!», а тут…

— Экий ты торопыжка, — Френом и не думал прекращать играться. — Какие вы все же людишки слабенькие! Ну, пропал один сынку — другого родишь! Хах! Кстати, я могу устроить, что бы ты самолично… ха-ха-ха! Хочешь? — у пасынка непроизвольно дернулась щека. — Но только здесь, у себя. В тварных мирах это все же не моя прерогатива. Ты согласен?

— Завязывай с цирком, Френом! Не смешно.

— А мне наоборот, весело! Дай старику поразвлекаться, не будь таким серьезным! — Вдруг, тон его изменился. — Ты ко мне пришел — не я, ты просишь, что недостойно воина, — не я! — последнее предложение прозвучало крайне серьезно, с нотками презрения.

— Да знаю я! — вспылил Рус. — Пришел попробовать: да — да, нет — нет, тогда сам пойду разбираться! Трудно прямо ответить?

— А ты не наглей, сыночек! Ты вместе с сыном голову потерял. А увидел стонущую жену — к нам побежал! Вспомнил, недоумок, о своей божественности и, как дурак, обратился ко мне в человеческом образе. Тогда ты на коленях должен стоять и молить!

И сразу, без должного классического продолжения: «Я тебя породил…», — гигантская сила, как тысячетонная скала обрушилась на Руса. За доли мгновения хрустнули кости, лопнул череп. Кровь, мозги, внутренности расплющились, превратившись в идеально круглый блин толщиной в микроны. Человек не успел почувствовать боли — его просто не стало, он перестал быть…

На какой-то жалкий, еле осязаемый момент, Рус успел испытать ужас умирания. Наступила тьма. Везде. Неосязаемая, бесчувственная. Даже сама темень не ощущалась: то было ничто и он сам был никем. Страх, паника, тоска, удушье — душа стонала. Она даже не металась, потому как понятия «движение»: ни материального, ни мысленного — не существовало. Исчезло само ценное, что боится потерять каждый — пропало «Я».

Так продолжалось вечность. Это была смерть…

Прошло лет, эдак, миллион. Частичка души человека, некогда носившего много имен: Владимир, Вовчик, Чик, Рус и Русчик — что, кстати, является прерогативой исключительно смертных Разумных, — осознала себя. Сразу. За краткий миг. Если бы стронный наблюдатель смог попасть в ту нереальность… ну, предположим. То он бы разглядел, если бы, конечно, умел видеть без света, маленькую песчинку. Приблизившись близко-близко, как бы взглянув в микроскоп, он распознал бы в той частичке человеческую фигурку. А если бы тот мифический сторонний наблюдатель был бы знаком с психологией, — не земной, а настоящей, хотя никто не ответит, где «настоящей», — то его брови поползли бы на лоб: в фигурке он узнал бы одно из душевных качеств, Волю. Жажда, страстное стремление к достижении цели, способность к напряжению сил; ежедневная, ежеминутная, ежесекундная борьба с собой, с внешними обстоятельствами, — несмотря ни на что; абсолютная вера в себя — идеальная Воля, не разбавленная бренным смертным телом, не ослабленная лишними чувствами и знаниями. А тот факт, что эта частичка души имела вполне человеческую форму, — вызвало бы крайнее удивление. А то, что Воля была одета в синие штаны из плотной парусины, в вязанную из овечьей шерсти кофту, которую покрывала короткая не запахнутая кожаная куртка черного цвета, а сам человечек был подстрижен «под ежик» и лицо его — худое, немного вытянутое, с узким слегка горбатым носом, с густыми не сросшимися бровями, со впалыми бритыми щеками и тонкими, упрямо сжатыми губами, — повергло бы «психолога» в ступор.

В состоянии оцепенения, ученый не смог бы оторваться от лица незнакомца. И когда найденыш распахнул бы свои серые глаза и зачем-то оскалился, оголив идеально белые ровные зубы, то излишне любознательный индивидуум, — не важно из какого мира, — скончался бы от разрыва сердца. Нет, это, пожалуй, перебор. Но он точно бы вылетел из той нереальности со скоростью стрелы и постарался бы забыть тот кошмар, уверив себя, что это был всего лишь страшный сон — результат ночных бдений за умными книгами. Помолился бы и взял внеочедной отпуск.

Блин из смеси крови, костей, внутренностей и мозгов, вдруг потянулся вверх, вбирая в себя размазанную по земле плоть. Края круга ползли к центру, где рос и обретал объем неизвестно кто. Спустя два удара спокойного сердца, неизвестный превратился в вышеописанного человека — Вовчика — Руса, с полным комплектом души.

Ох, и помоталась же его Воля по нереальности, ища каждый фрагментик! Русу думалось, что он искал и собирал себя неимоверно долго — тысячелетия, и полагал, что своим оскалом, который не покидал его лица, отпугивал демонов-падальщиков, охочих до любых частичек разумных. Он попросту не представлял, где находился. А был он там, куда не было доступа ни Богам, ни демонам, ни Духам, ни всем остальным бессмертным сущностям.

— Хм. Я не ошибся в тебе, сынок, — раздалась раскатистый бас. — Быстро ты обернулся. Даже, хах! Переодеться успел! Хвалю.

За сотни лет, собирая себя по кусочкам, причем, в буквальном смысле, Рус передумал несчитанные миллионы мыслей. Начиная от холодных рассуждений «чистой» Воли и заканчивая всей полнотой эмоций воссозданной души. Несколько десятков последних лет, основным направлением переживаний стали воспоминая о Гелинии и Гнатике, с горячим желанием вернуться домой, к семье. С обретением каждого нового осколка это стремление все росло и росло, достигнув пика в команде: «Домой!!! Пусть и на их могилы…», — он пребывал в полной уверенности, что прошли века.

О Френоме Рус «слегка подзабыл». И «многомудрые» умозаключения о жизни и смерти; об их предназначениях; о богах и людях, о других Разумных; об их местах в структуре глобального мироздания; о множестве вселенных — о чем за сотни лет он успел надуматься вдоволь, и, как был убежден, познал Истину, — вылетели из его головы, едва только он почувствовал под ногам опору. С восторженным хлюпом выскочили, как пробка из бутылки игристого. Все, человек победил смерть. Остальное — тлен.

Пасынок не расслышал слов отчима. Первые несколько мгновений он ошалело метался, привычно принимая оборонительные стойки и пытаясь вызвать из «пространственного кармана» «близнецов». Мечи не желали появляться в руках. Собственно, и сам «карман» не нащупывался и Сила Геи из каналов куда-то пропала. Но все это было присказкой, по сравнению главной сказкой: «Где дом?! Где люди?! Где Кальварион?! Что, черт побери, случилось с миром?!. Это сколько же лет прошло?!!», — мысли в панике метались по черепной коробке, многократно повторяясь, словно действительно отскакивали от стенок. Тем не менее, это не мешало Русу быть предельно собранным, готовым ко всему. Вдруг взор его уперся в стоящего буквально в трех шагах массивного мускулистого заросшего дикаря, возникшего из ниоткуда. И в то же время создавалось упорное впечатление, что был здесь всегда.

— Ты?! — Рус узнал Френома и воспоминания последних статеров «прошлой жизни» хлынули в него широким потоком, смывая века бестелесного существования…

Глава 14

— Ха-ха-ха… — весело, беззлобно, по-доброму рассмеялся Френом. Из его глаз хлынули настоящие слезы и он совсем по-человечески размазал их своей длинной, до пояса, густой черной бородой.

Рус продолжал скалиться. Это выражение застыло на его лице, за сотни лет превратившись в маску.

— Ты… ты… — сквозь смех выдавливал Френом. — Ты, сынишка, зубы-то скрой. А то застудишь ненароком… — и закатился еще сильнее.

Пасынок дернул одной щекой, другой и звериное выражение сползло. Теперь он хмурился.

— Хватит, папаша, хватит, — раздраженно проговорил он. — Не корчи из себя человека. Тебе не идет.

— Хах… — не спешил останавливаться «папаша», — а ведь знаю… что… в чертогах… или в… бездне, — бог буквально давился словами. — Память у людишек от… шибает… хах… но на тебя… я все же… надеялся, — и вдруг, совершенно неожиданно, мгновенно перестал смеяться. Люди так не могут. Его серые глаза сразу высохли и в них засияла многомерная, глубочайшая, кружащая голову глубина. — Расскажи. Просто любопытно. Как тебя мамочка-Создательница отпустила? Иль сбежал?

— Что? — ошарашенно вымолвил Рус. — Какая мамочка?! — и в следующий миг в его голове взорвалась граната…

Но в этот раз пасынок встретил воздействие отчима во всеоружии. Щупальца, показавшиеся ему покрытыми липкой противной слизью, как у осьминога, были выкинуты из мозгов с легкостью. И Рус знал совершенно точно — Френому не удалось считать ни одной его мысли.

Бог оставался невозмутим. Огорчился ли он или, наоборот, порадовался «за сыночка» — было непонятно. Небожители в принципе испытывали чувства весьма далекие от человеческих. Но не позавидуешь тому существу, кто имел глупость принять аватар божества за личность, подобную себе! Таких они имели привычку наказывать. В зависимости от «настроения», конечно, — могли и подыграть. Некоторые так и вовсе любили устраивать целые представления.

— Завязывай, папа, с понтами, знаешь ведь… — вальяжно заявил обрадованный победой «сын», но был перебит Френомом:

— Не зазнавайся, сынку, — и в следующий миг Рус почувствовал дикую боль в шее.

Голова его оторвалась от туловища: совершенно бескровно, но с жутким хрустом. Поднялась на пару локтей и зависла. С болью пасынок привычно справился, но почувствовав на собственной шкуре ощущения лже-кормилицы, когда он сам наказывал женщину такой же пыткой, ужаснулся.

— Позволь я тебе кое-что объясню, — спокойно сказал отчим, глядя на Руса снизу-вверх. Небрежно смотрел, как на букашку. У «сыночка» возникло стойкое впечатление, будто все было наоборот: его голова валяется на земле, а дикарь наблюдает за ним сверху-вниз, презрительно трогая нелепый череп пальцами грязных голых ног.

— Как ни напрягай свою Волю, глупый человечек, а ничего ты мне не сможешь сделать. Здесь ты — никто. Да и в мирке своем по большому счету тоже. Но там еще полбеды — у тебя есть тело. Какое-никакое, пусть и немного эльфийское, но — твое. А у меня? Вот, я отнимаю у тебя Силу. Чувствуешь?

Глаза Руса распахнулись так широко, как невозможно себе представить. Дабы не доставить лишнюю радость «папаше», вздумавшему его поучить, он молчал. Терпел сосущие, требующие заполнить вдруг возникшую внутреннюю пустоту ощущения, недовольно отмечая, как сильно он успел пристраститься к Силе! Мелькнула неприятная мысль о том, что как он теперь на Земле-то будет? Он туда не рвался, но шальное желание «сходить в гости» иногда посещало.

— По недомыслию своему ты отказался от Силы — отдал Защитнику. И как он тебя защитил? — продолжал вещать Френом. — Теперь все, в мире больше не осталось бесхозной Силы. О Звездной тьме забудь — не подчиниться она тебе. — И угадал же! Мелькнула у Руса мыслишка по поводу изгнанного Бога. — Скоро хозяин вернется и печать твоя ему не помешает. Она только ваших, людских магов сдерживает. Ты, возможно, доживешь до его прихода. Если дурить перестанешь. Эльфы — живучие. А женушка твоя и сынишка — вряд ли. Не скалься, не страшно, — усмехнулся Френом в ответ на выходку Руса.

Человек себя обругал: не хотел показывать эмоций, а на слова о Гелинии и Гнатике среагировал. И тут же со злостью подумал: «Это мы еще посмотрим, Френомушка!..».

— Гы-ы. Злишься? Любовь — это ваша, людская, слабость и сила. Запоминай мои слова, советую, долго я тебя учить не намерен. На заемную Силу излишне не надейся: Боги могут отнять её в любой момент. Как я статер назад сделал. А представь, если бы это случилось в бою? Мы лишь попустительствуем, дозволяем магам пользоваться частью нашей сущности. Сразу скажу — Духов твоих я отнять не смогу, сильно ты их перекроил своей Волей. Только ты сам успел убедиться — их любой шаман на время изгоняет, в самый неподходящий момент. Уяснил? Ну, молчи, упрямец. — В этих словах послышалась огромная, воистину божественная Гордость за Сына — именно с большой буквы.

Любой другой человек непременно бы купился: забыл бы о смерти, которую посылал ему «Отец», о боли, о лишении Силы. Отбросил бы неприятные воспоминая, как отряхивают с обуви грязь пред сияющим дворцом могущественного правителя, и возгордился бы. Еще бы! Лишь избранные удостаиваются приглашения. И рассыпался бы в благодарностях. И стал бы абсолютно счастлив. Рус же не выразил ничего. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.

— Гы-ы! — снова идиотски, совершенно по-дикарски усмехнулся Френом, оправдывая свой образ. Блистательный замок, невольно возникший даже в Русовском воображении, сразу померк. — Не кичись своей глупостью, — добавил отчим, но вопреки ворчливой строгости этих слов, пустил в пасынка Силу. Всю, разом.

Рус задохнулся, оглох, онемел, отупел от блаженства. Он на вкус ощущал все её нюансы и наслаждался каждым оттенком. В ней, единой, чувствовались сладость Жизни и гнилостность Смерти, соленость Воды и терпкость Огня, горечь Земли и кислинка Света. Пасынок Френома узнал Силу каждого своего Духа, весь тысячный сонм. И ему было не до учета их количества…

— Хо-хо-хо!.. — раскатисто хохотнул дикарь и вернул голову Руса на место. Правда, «сынок», пребывавший в нирване, этого должным образом не оценил. Хотя заметил. — Как любят выражаться в твоем безбожном мире: «Почувствуйте разницу!» Никогда не понимал идиотизма называть друг друга во множественном числе. Не хочешь объяснить, зачем?

За время короткого божественного монолога Рус успел полностью «прийти в себя», что бог, разумеется, видел.

— А черт его знает… — промямлил пасынок, трогая руками шею и осторожно вертя головой.

— Наконец-то! — ухмыльнулся Френом. — Вы изволили нарушить обет молчания, сударь, так поясните, почему Вас много? Только что да, Вас было как бы двое.

— Да иди ты! Сам прекрасно знаешь! Не коси под дурочку.

— Гы-ы… да откуда же мне, жалкой дикарке, разбираться в Ваших цивилизованных мудростях. — и заросшая массивная мускулистая фигура, сравнимая с много лет небритым располневшим культуристом, одетая в перекинутую через плечо звериную шкуру, скрывающую левую половину накачанной груди и ноги до середины бедра, выполнила изящный дамский реверанс. Будь Рус в ином настроении, то непременно бы рассмеялся. Но задал глупый вопрос:

— А почему я раньше вкус Силы не замечал?

Бог скривился, как от зубной боли. Весь его облик выражал смесь удивления с презрением. Рус заторопился и поинтересовался о более важном:

— И почему ты имена Богов не называешь? Раньше, помню, не стеснялся… — мгновенно очутившись рядом, Френом сгреб пасынка за грудки и поднял над землей. Рус от неожиданности заткнулся и выдержал пристальный взгляд, зовущий в невообразимую глубину.

— Ты же сейчас даже Слов не видишь, глупец! А лезешь в мои дела, будто ровня мне. Будто не променял ты свою божественность на жалкое земное существование. Тебя снова убить?

«Точно! Слова не вижу, — очнулся Руса. — А ведь после Ссоры всегда их замечал!!! А как же „универсальная защита“?!», — сунул ладонь за оттопыренные куртку и свитер и похолодел. Амулета не было.

— Нет, сынку. Пожалуй, скорее меня от твоей потешности разорвет, чем я тебя угроблю. — С этими словами Френом поставил парня на место. — Об именах сам догадаешься и не вздумай здесь и сейчас проорать хоть одно. — Пасынок с готовностью кивнул.

— Твое тело распылено по Силе, забудь о своем карманном Слове, — проговорил Френом как бы между делом, словно отмахиваясь от мухи. — Ну и мозги достались этой Воле! — воскликнул, сожалея. Вроде как в сердцах посетовал. Как настоящий любящий родитель — с долею шутки и оттенком гордости.

— Хорошо, преподам тебе еще один урок, хотя видят боги, как не люблю я это дело!

«Ага, папаша, так я тебе и поверил. Ты целое „Завещание“ этрускам надиктовал и учить, оказывается, не любишь?» — мысленно усмехнулся Рус.

— Когда-то, прыткий Бог торговли, сам Силу не имеющий, составил контрабандистам структуру «носителя Силы». Эффект от него поменьше, чем я тебе счастье устроил, но и его хватает для привыкания. Ох, как он теперь веселится! Тебя-то не манит? — Рус честно к себе прислушался и отрицательно помотал головой, боясь словами прервать очередную порцию откровений. А Френом возобновил речь на середине Русовского «прислушивания», не дожидаясь от человека ответа, словно заранее его знал. Да точно знал, без всяких «словно»! — Так тот Бог… заметь, я не называю Имени, «ибо: Имеющий Имя, да услышит!», а оно нам надо?

Френом ответил цитатой из собственного «Завещания» и только сейчас Рус заметил схожесть этих слов со слышанной на Земле фразой, имеющей, вроде, другой смысл, явно не божественную «прослушку».

— А Бог торговли, только между нами, болтун редкостный. Он контрабандистам многое говорил, все тяжкие последствия в красках расписал. Людишки тогда от души хохотали, не поверили. Теперь пачками мрут. Все Боги, — выделил слово «все». — Н и к о г д а не лгут смертным. Вижу твое возмущение и повторю: н и к о г д а! Между собой мы можем врать сколько угодно, а Разумных можем запутать правдой, умолчать, недоговорить, оставив самого разбираться в смыслах, или пошутить. Но так, чтобы человечек мог легко догадаться о шутке. Паучиха — не шутила. Что побледнел? Если ты о закрытости своего внутреннего мирка печешься, так это зря. В него никто без приглашения не попадет. Просто я тебя насквозь вижу, мы с тобой Духами связаны. Понимаю не всегда — сознаюсь. Величайшая так же тебя читает, из-за посвящения.

— А? — у Руса от предчувствия пальцы похолодели: «Неужели Лоос…».

— Она — нет. Ты все нити из себя выдрал. Да и Сила у неё теперь иная. — Успокоил его Френом.

— Ну… так… — какая-то мутная глобальная мысль мешала человеку четко изложить очередной вопрос.

— Нет, Рус. — Твердо сказал Френом. — Без неё мы потеряем тысячи, если не миллионы не рожденных вкусных сильных душ. Один твой сын того не стоит.

Примерно такая мысль, оказывается, и мешала Русу сосредоточиться. Мозги, наконец, просветлели:

— Да к черту саму тварь! Мне бы узнать, где сейчас Гнатик!

— Сын. Я — не старушка, плетущая нити судеб, но и моих скромных способностей хватает на то, чтобы подсмотреть его жизнь. В ней нет вмешательства Богов, кроме паучихи, и сразу добавлю: рано оборвется нить или поздно — я тебе не скажу. — И замолчал. Божественным непробиваемым молчанием.

Рус на секунду оскалился. Сомкнул губы. В его глазах читалась пустота. Давно он не чувствовал себя таким разбитым, потерянным, неуверенным. Если бы в данный момент бывшего землянина переехал каток, он не заметил бы разницы. Френом стоял рядом, скрестив руки. Его взор лучился добротой, состраданием и даже любовью к «заблудшему сыну». Будто не он совсем недавно убивал собственного пасынка. Даже небо его чертогов, оставаясь красным, перестало казаться кровавым. И земля не жгла, а только грела. И Бог, словно подчиняясь общему умиротворению, счел своим долгом раскрыть сокровенное:

— Хочу тебя успокоить, сынок, — нежно вымолвил он. — Ни Справедливый, ни Величайшая о нашей встрече не узнают, не переживай. — В другой момент Рус бы возмутился — как раз об этом, о раскрытии несуществующего заговора, он меньше всего волновался. Но сейчас речь отчима воспринималась безразлично. — Я скрою от них эту страницу твоей книги жизни. И если ты сам будешь держать язык за зубами, то никто не проведает о нашей тайне. Со своей стороны, я, искренне уважая тебя, сынок, — дикарь ободряюще положил свою массивную руку на плечо цивилизованного человека, да так легко, что Рус не почувствовал веса. — Не стану допытываться о твоем личном секрете. Пусть он пребудет с тобой вечно.