Заговор богов

Последнее слово сыграло роль капли, упавшей в чашу, наполненную водой с горкой, натянутой, как мыльный пузырь. Совсем Лоос в мире Руса очеловечилась. Можно сказать «обабилась». Совершенно не обязательно было давить Русу на самое больное.

«Госпожа», вкупе с сексуальным желанием, включила цепочку ассоциаций, дошедшую до ненавидимого всеми фибрами души лоосского рабства. Рус, несмотря на действие путающего мысли, не дающего сосредоточиться Слова-паука, — словно очнулся от ночного кошмара и наконец-то напряг Волю. Сильно помог ему в этом «звонок» от Гелинии, который, оказывается, разливался по всей голове, бил набатом. И еще одна мысль была ему ненавистна: Гнатик — посвященный Лоос, станет фактически рабом! Он искренне пожелал сыну лучше смерти, чем такой участи — и это прорвало плотину окончательно.

«Тьфу, черт! Гнатик, прости! Не смерти я тебе делаю, а наоборот, но если уж… какой если!!!», — и Рус со злости сформировал первое Слово.

Паук на груди растаял, будто его не бывало. Лоос, шумно дыша и, для большей чувственности закрыв глаза, пыталась направить снова опавшего птенчика в свое горячее лоно. В случае успеха этого действа, произошло бы не просто соитие: случилось бы что-то подобное порабощению. Не в прежнем виде, а в другой форме: в такой, о которой и сама Лоос, вернее, её аватар — образ простой женщины, не имела ни малейшего представления. Но в том, что Рус станет принадлежать ей со всеми потрохами — не сомневалась.

От возбуждения она ничего не замечала, а только злилась и что-то шептала — Рус не слышал, что именно: связующее их сущности Слово тоже пропало, причем Рус сам не заметил, когда успел его разрушить. Оттолкнул богиню и, не мудрствуя лукаво, поджег.

Лоос горела стоя. Её зеленые глаза постепенно обрели осмысленность и она… дико захохотала:

— Учись! — захлебываясь от смеха кричала она. — На моих ошибках учись! Никогда не сражайся на территории противника, н и к о г д а! — последнее слово произнесла, выделяя каждый звук и подняв скрюченный палец. — А Гнатика я все же себе оставлю! Не обижайся, Владеющий миром! Владетель маленькой внутренней вселенной, — с этими словами горящая женщина исчезла, сменившись обгоревшим мужским трупом.

Рус в сердцах его пнул, обжег себе голую ступню, плюнул, ругнулся и развеял дымящий и воняющий образ мульца. Оглядел себя — голого, взвыл, пожалуй, досадней чем любой настоящий волк или уважающий себя оборотень, и оделся. Теперь в нормальную кушинарскую одежду.

«Гелиния, достала своими „звонками“ — голова трещит! Ой, прости, спасибо тебе, конечно, Солнце, но. Нет, не успел я тебе изменить. Вроде. Черт, да какая разница!», — Рус нервно отходил от огромнейшего потрясения.

Здесь, в его вселенной, находился полноценный аватар богини, а не ослабленный образ, и если бы это случилось, то… Гудящая голова отказывалась исследовать явно нехорошие последствия того действа и Рус, устало отмахнувшись от решения неактуального вопроса, вызвал, наконец, Гелинию.

Далее состоялся неприятный разговор, итогом которого стало Гелинино обещание, с размытым смыслом: больше ни за что и никогда не отойдет от ребенка, если Рус вернет сына живым. Она чувствовала неискренность, путанность объяснений о том, что двигало похитителями; подозревала, что муж скрывает истинные причины попытки убийства, точно знает мотивы похищения, но почему-то молчит. А бывший землянин не хотел говорить о своих отношения с Лоос, не желал в данный момент открывать свое иномировое происхождение, при этом искренне досадуя: «Давно надо было рассказать! Дурак я!», — поэтому объяснения вышли несуразными. В конце концов, он привычно свалил все на некие свои откровения, которые у пасынка могущественного бога порой возникают.

Потом он вызвал командира смешанной кушинарско-этрусской экспедиции, князя Гариланта (как и сам Рус, по этрусским меркам он был неприлично маленького роста).

— … учим твои «заветы». По оговоренному маршруту экспедиция прошла тысячу миль. — Докладывал Гарилант, не показывая своего удивления от раннего вызова. Тем более так, через душу: где он, конечно же, бывал, но все же есть прекрасные амулеты. — Признаков большой земли пока не замечено.

— Отставить прежнее задание! У меня украден сын. Подробности сейчас излишни. Есть веское подозрение, что его везут на тот континент и вероятнее всего из Гроппонта. Немедленно развернуть корабли на юг и как можно быстрее выйти на основные торговые маршруты между Ойкуменой и Мулем. Об исполнении доложить.

— Слушаюсь, князь! Разрешите приступить к исполнению?

— Разрешаю. Иди, князь, — хотел уже отпустить Гариланта, как тот предупреждающе поднял руку:

— Нам досматривать все суда, верно? А как мы узнаем твоего сына? Можно попросить тебя дать мне его мыслеобраз? — говорил внешне спокойно, но чувствовалось, что он пребывает уже не здесь, а на палубе флагмана. Командует, орет во всю глотку.

— После, князь, послезавтра. Раньше дойти все равно не успеете. — Едва договорив эту речь, причем, на глазах слабеющим голосом, Четвертичный царь отпустил «отражение».

— Все, Гель, я устал, как борк на пахоте! Спать и только спать, — Рус еле языком ворочал.

— А все-таки хорошо, что Гея научила тебя время останавливать! В Кальварионе всего пара мгновений прошла, после того, как ты в свой кабинет поднялся. Максад свою службу только раскачивает. — Гелиния, по воле мужа, весь его разговор с разведчиком-этруском находилась в невидимом состоянии. Хвала богам, проявила такт и не стала расспрашивать о неведомой ей экспедиции.

— Вот и пусть работают, а мне надо спать. Вечером совещание и только тогда разбудишь, не раньше! Не переживай, Гель, вернем мы сына — руки у них коротки против нас с тобой.

— Слушаюсь, мой господин, — грустно прошептала Гелиния, сдерживая вдруг навернувшиеся слезы.

— Пошли отсюда, — сказал Рус и они вместе вышли из его личного мира.

— Итак, наши «гости» оказались сказочными оборотнями, в которых просвещенным людям верить стыдно. — Закончил Рус.

Все присутствующие ему внимали, а Гелиния все порывалась перебить: почему он раньше, когда они находились в его вселенной, так плохо объяснял? Ей было обидно. И потом, многое все равно оставалось запутанным.

— Максад, поговори с Исцеляющими. Отиг, помоги ему, пожалуйста. Тебе легче будет объяснить им, что такое «постоянно умирающая» кровь, они должны разобраться. И почему аура не показывала смену людского облика — тоже. Далее. Не знаю, кто в Кальварионе за это отвечает, но где-то на складах должны быть каганские перстни с узором… Грация, можно пообщаться с тобой мыслеречью?

Девушка рассеянно кивнула и откинула жреческий капюшон, открыв взбитые, будто только что оторванные от подушки волосы. Смутилась. Рус не дал ей долго предаваться стыду — привстав и нагнувшись, через весь стол дотянулся рукой до головы Верховной жрицы, коснулся и, спустя десять ударов сердца, откинулся обратно на спинку своего стула.

— Вот с таким узором. Это их обычный целительский амулет, наподобие наших талисманов «для укрепления здоровья», — это Рус сказал для всех присутствующих. — Исцеляющие подскажут тебе и другим склонным к Силе Эледриаса, как из тех перстней сделать… назовем, «определителем оборотней». В Кальварионе, включая долину, надо всех новоприбывших жителей им проверить. Пиренгул, у тебя в Альвадисе тоже.

— Чувствую, мульские теневики наверняка перебрались на наш берег и первую базу устроили в каком-то портовом городе, чтобы других встречать. Андрей! — друг — Текущий от неожиданности вздрогнул. — Сделай всем присутствующим «универсальную защиту». Так, о чем я забыл?

И сразу посыпались вопросы. Слишком много нового узнали люди. Рус отвечал, стараясь говорить как можно короче. Устал он от долгого рассказа. В горле пересохло.

— Стойте все! — Рус повысил голос и все угомонились. Одним взмахом руки деактивировал «глушащие» узоры и позвонил в колокольчик. В дверь заглянул незнакомый слуга. — Вина всем. Легкого, — хмуро приказал супруг местной владетельницы и прошептал, повернувшись к жене. — Обещаю, Гель, что с дворецким твоим познакомлюсь и заставлю его всех дворцовых обитателей показать. — Слуга тем временем скрылся, тихо закрыв за собой дверь. — А то перестал я доверять незнакомцам.

— Рус, — вдруг молвил Отиг. Сказал таким удивленным тоном, будто только что догадался об очень важном, всеми упущенном факте. — А Духи твои разве не могут оборотня различить? Есть ли среди них сливающие с «живой смертью»?

«Друзья!!! — мысленно возопил Рус. — Что вы можете сказать по этому поводу?!».

После долгого (как показалось герою) молчания, ему ответил Дух слияния со смертью, как обычно — «замогильным» голосом:

«Ха-ха-ха! — абсолютно невесело просмеялся он. — тот маг что-то путает. Нас, конечно, много, и по-человечески нас можно называть по-разному, но я бы предпочел остаться Духом Смерти. Мне надо проникнуть в тело „меняющего форму“, чтобы узнать, какая у него кровь, а эти существа очень не любят нашего присутствия, не пускают нас в себя. Примерно, как Призывающие. Удовлетворил я твое любопытство, Большой друг?», — Русу ничего не оставалось, как согласиться и поблагодарить.

Принесли вино. Пасынок Френома сделал большой глоток и ответил Отигу:

— Духи не могут отличить оборотня от обычного человека. «Меняющие форму» — так их называют Духи, просто-напросто не пропустят любого из них. Поэтому, кстати, всем этрускам склонным к Призыву, тоже придется проверять людей: если кто-либо сможет противостоять проникновению Духов, то его необходимо хватать и доставлять на проверку амулетом. Даже если он представится шаманом или говорящим. А если он окажется явным врагом, окажет сопротивление, то уничтожать. Но это и так ясно. Насколько они сильны, я не знаю.

— Жаль. — сказал магистр, искренне сокрушаясь.

Потянулся за налитой чашкой вина и что-то спросил у Леона. Тот ответил. Парни-месхитинцы, троица диверсантов, о чем-то еле слышно шушукались. Грация пила вино молча, не забыв покрыть голову капюшоном. Андрей, улыбаясь, что-то шептал ей в ухо. Жена то хмурилась, то недовольно фыркала. Уставший, забегавшийся, пожалуй, больше всех Максад открыто отдыхал, не желая думать о предстоящей тяжелой нудной работе. Хотел отрешиться полностью, но что-то «не пускало», какая-то малость…

Тишину нарушила Гелиния.

— Ты закончил, Рус? Тогда пойдем. Тебе надо еще поспать — ты бледнее селены.

— Подожди, дочь, — раздался вдруг властный голос Пиренгула. Все разом замокли и повернулись к нему. В том числе и полностью ушедшие в оживленный спор Отиг с Леоном, который иногда срывался на басовитые нотки, намного превышавшие громкость общего шепота. — Что же ты, уважаемый зять, молчишь о многом? Что утаиваешь? Хоть намекни, ради Предков. Ради Великих шаманов, раз ты с ними общаешься.

— Действительно, — Максада как осенило. Он напрягся, открыл было рот, но Пиренгул остановил старого друга и продолжил:

— Оборотни — это, конечно, плохо. Не ожидал их никто, не защищался. Вообще не верили в их существование. И вдруг как из детских страшилок: раз, и они тут. И почему-то дочь моя и внук их заинтересовали. Да так сильно, что прямо здесь, во дворце убить попытались! — Как ни сдерживался маг-Пылающий, но постепенно загорался. — Не вышло убийство, так мальца зачем-то увели! Зачем, Рус? Они это сами придумали или кто надоумил?! — последнее слово князь выдохнул чуть ли не с дымом. Опомнился и добавил уже поспокойней. — Мне почему-то мнится, что кто-то надоумил… кто, Рус? А главное — за что? В виновность Ахмата: хоть старшего, хоть младшего — не верю! Ни на лепту не верю. И не говори, пожалуйста, о мести из-за золота, которое ты из центральных стран увел. Помолчи! — Пиренгул взмахом руки остановил задумчиво открывающего рот зятя. — Разве снятие с Тира блокады — не твоя заслуга? Нет, Рус, попытка убийства твоей жены, воровство сына — не их это принцип, не просвещенных стран, поэтому ты уверен, что Гнатика везут… или собираются увезти в Муль.

Пиренгул замолчал, хлопнул ладонью по столу, так, что уронил чашу с вином и совершенно не обратил внимания на красное пятно, ползущее по белой скатерти, как кровь из раны. Поднялся во всю свою мощную стать и, глядя на спокойно сидящего зятя сверху-вниз, медленно-торжественно, как бы вдавливая каждое слово, произнес:

— Что связывает тебя с той империей? Кто ты, муж моей дочери, которого усыновил Френом — повелитель Духов и бог этрусков, северного народа нашего континента? — сказал, выделив слово «нашего».

Закончив говорить, властитель Тира и Альвадиса продолжил буравил зятя глазами, метающими молнии. Опустился на плетеный каганский стул, который, будто бы испугавшись, принял форму наиболее удобную для его тела. Впрочем, каганская плетенка поступала подобным образом постоянно, прогибалась под любым задом все зависимости от богатства и общественной значимости его обладателя.

— А все очень просто, — не замедлил ответить Рус, пожимая плечами. — Я родом издалека. Далекого далека. Пожалуй, об этом легче рассказать сразу всем и, думаю, в моем мирке это будет сподручней. Никто не против? — говорил внешне спокойно, однако внутри его бушевала буря.

«Лоос с Тартаром своим слугам рассказали обо мне, как об инономировом демоне, о каком-то воплощении вселенского зла. Да, в империи древняя Война богов почитается безмерно и в ней есть подобный персонаж… спасибо, уважаемый Кан за сведения! — Поблагодарил мульского офицера, лихорадочно вспоминая о версии истории распространенной в просвещенных странах и в Этрусии. С облегчением, ничего отрицательного о пришельцах из иных миров не обнаружил. — Блин! Да что же это я как… как ни знаю кто! Чего боялся?! Некогда все вам было, Владимир Дьердьевич! Вот и отдувайтесь сейчас, перед всеми… Перед Гелькой, блин, стыднее всего…», — эта длинная мысль пролетела в одно мгновенье, уместившись в короткое оглядывание всех присутствующих за столом. Сказать, что они были удивлены подобным поворотом — намного преуменьшить истину. Все были ошарашены, убиты, ошеломлены, заинтригованы. Один Ермил, насупившись, старался скрыть полное непонимание ситуации.

Рус поудобней откинулся на спинку стула, приготовившись «разом вышвырнуть книги из библиотеки» (книги — мысли, библиотека — голова. Это был один из способов погружения в глубины собственной души), как вполне ожидаемо услышал:

— А я, Русчик?! Ты мне совсем не доверяешь? — обиженно прошептала Гелиния, сделав круглые глаза. Она выглядела как обманутая ухажером девица, который внезапно оказался женатым. Рус улыбнулся и ничего не ответил.

В следующее мгновенье они с женой стояли на поляне в гоштовом саду «Закатного ветерка», — виллы почти заброшенной.

Иссохшие и вырубленные в реальности гоштовые деревья были молоды и полны сил. Они цвели, источая густой аромат, сильно напоминающий цитрусовый. Было пасмурно и совсем не по-тирски прохладно. И Рус, и Гелиния были одеты в длинные кожаные плащи с капюшонами — точными копиями тех, в которых они представлялись жрецами Геи. Муж приобнял за талию упирающуюся, все еще обижавшуюся жену и загадочно-ироничным тоном молвил:

— А я тебе как-то говорил. Ты не поверила. Больше не стал. Вспомни! — он слегка повел головой и гоштовый сад превратился в обычный земной городской дворик между понурыми пятиэтажками — хрущевками.

Они с женой очутились рядом с песочницей. Неподалеку стоял доминошный стол с прибитыми к нему лавками, одна из которых подпирала давно поломанные качели. В доме со стершейся табличкой с названием улицы и номером «пятнадцать», ему, ветерану — афганцу, а заодно и воспитаннику местного детдома, государство, в лице горисполкома города Кунгура Пермской области, предоставило однокомнатную квартиру. В последствии Вовчик её продал и перебрался в Псков, к Игнатию.

— Как?! — ахнула Гелиния, с трудом уняв досадное разочарование. — Ты из «Мира без Сил»? — она вспомнила объяснения мужа, в которых угадывала непонятную грусть. Теперь её осенило, что ту тоску можно назвать ностальгией — Надо же, совсем без Силы. Грязно тут у вас, неуютно. — Гелиния бестактно передернула плечами, будто брезгливо сбрасывала вышеназванную грязь. То, что мужу это может быть неприятно, не подумала. Или наоборот, понимала. — А как ты у нас оказался?

— Хм. Это ты еще бычки в траве не искала, их полно. Особенно возле стола, — грустно пошутил Рус. — Давай, присядем, — сказал, кивая на качели.

Сдул откуда-то взявшийся на доске песок, оголив вырезанную перочинным ножиком заборную истину, и усадил супругу. Сел сам, незаметно увеличив ширину сидения — качели были рассчитаны на двоих детей, а никак не на взрослых. Приобнял жену, которая позволила прижать себя, но голову от мужа отвернула.

— Я расскажу, Гел, только подожди немножко: надо созвать всех сразу, чтобы не повторяться. — Произнес как можно проникновеннее и дунул на высунувшийся из-под венчального капюшона локон. Гелиния, показывая что не простила, спрятала волосы обратно.

— Но ты не тяни, а то у меня сердце изнылось. — Сказала самым нейтральным тоном, старая быть как можно холоднее. Однако, не выдержала и взмолилась. — О, Величайшая, помоги своей недостойной посвященной, раскаявшейся матери… — Пока она обращалась к богине, Рус успокаивал собственное внезапно взбунтовавшееся воображение, которое демонстрировало сцену посвящения его сыночка коварной Лоос:

«Спокойно, Владимир Дьердьевич, спокойно… У-у-у сука, убью!!! Нет, нельзя психовать! Пока нельзя… Гнатик, сыночек, ты потерпи. Я точно знаю, что ты здоров… Хватит, Вовчик! Даже не думай об этом! — отгонял от себя желание вызвать отражение души сына. Очень боялся рисковать: неизвестно, какая душа у восьмимесячного малыша, пусть и развитого не по годам. Вдруг, получит травму? Да на всю жизнь. А если Рус сомневался, то старался не рисковать. Тем более не собой, а сыном. — Ответишь, паучиха, а пока — спокойствие… помоги, Величайшая! Дай Силу. И вы: Великий и Справедливый — не оставьте меня…», — под конец и сам помолился.

Спустя полстатера, закончив длинную молитву, Гелиния увидела, как в паре десятков шагов от них, прямо над зеленым газоном с нераспустившимися цветами, стали возникать висящие в воздухе фотографии. Она уже знала название этих четких рисунков — Рус как-то просвещал. Девушка не считала точно, но была уверена, что число рисунков превышало количество лиц, в данное время находящихся в кабинете мужа. Скоро изображения стали превращаться в людей — одно за другим. Два последних незнакомых этруска появились с трудом: прозрачные фигуры как бы нехотя обрели окрас, объем и саму жизнь. Они оба были странно низкорослыми, примерно с Руса, и оба были явно непривычны к «Русовской глубине», как Гелиния называла вселенную мужа.

Один оказался более опытным: схватил друга, взор которого лихорадочно бегал, и зашептал ему что-то на ухо. Вдруг, этруски увидели Эрлана, который с хмурым интересом оглядывал окружающий абсолютно не геянский пейзаж и замолкли. Рядом с царем стоял невозмутимый Фридлант.

Наконец, Рус заговорил и Гелиния поразилась хриплости его голоса. Повернулась к мужу и в груди у неё онемело. Так и захотелось крикнуть: «Русчик, беги отсюда! Пожалуйста, милый, не мучь себя!», — и она, пытаясь сглотнуть ноющий во горле ком, пряча предательские слезы, еле сдержалась. Успокаивая себя тем, что так надо обняла мужа, никого не стесняясь, и прислушалась к его словам:

— Простите, друзья, что я собрал вас вместе. Многие из вас знакомы, некоторые — нет. Хотите — знакомьтесь, хотите — нет. Эрлан, тебе, как царю — отдельное приветствие. Адыгей! — немного повысил голос. — Помолчи, пожалуйста. Все молчите, мне и так нелегко. Не ожидал я, что всего два десятка отражений удержать так трудно… кхм, — кашлянул в страшно бледный и худой кулак и продолжил. — Не чувствуете Силу? Правильно, её в данный момент нет. Сейчас здесь нет сущности никого из богов. Я и собственную Силу, свои телесные силы от вас отвел, чтобы прочувствовали, — про себя не преминул уточнить «во избежание неверных истолкований». — Так вот, все, что вокруг вас — есть копия моего Мира, откуда я родом. Давно следовало рассказать, но все время считал, что не время. Да и опасался я. Это особенно к этрускам относится: одно дело предполагаемый бастард Грусса, другое — совершенно чужой человек. Да, человек! — Рус повысил голос в ответ на недоверчивые выражения, прочитанные в лицах некоторых. — И настаиваю на этом. В родном мире я был воином, потом охранником, и в ваш мир попал случайно. Нет, не случайно. Расскажу с самого начала…

Рус прислушался к своим силам и оптимистично заключил, что на удержание всех «отражений», на сохранение неприглядной земной обстановки в течении пары четвертей внутреннего времени — должно хватить. Успеет и рассказать все, начиная с того, как сбил в своем мире Флорину и очнулся в Главном Месхитинском храме. Даже, похоже, сможет ответить на вопросы, основным из которых будет, без сомнения, «Ты Бог или Демон?», то есть именно сомнение. Он уже заранее решил, что не станет скрывать свое участие в Ссоре Богов, но только в виде «пасынка Френома». Мол, отчиму, да Гее помогал и все Силы — их. О проглоченных каганах с альганами говорить не станет, как и о пользовании Силой пятен — тогда еще бесхозной, — умолчать постарается. А то не отвертится — в демоны, пусть и в «своего», запишут. И, конечно, о печатях на общем астрале — молчок! О встрече с Эледриасом… подумал и мысленно отмахнулся — куда выведет рассказ, какие зададут вопросы, так и поступит. Грация вполне может напомнить — не страшно будет и открыть тот факт. Точно! Меньше подозрений в демоничестве останется…

Командующего экспедицией, Гариланта, и старшего жреца разведчиков Борислава, Рус вызвал в надежде на то, что они все-таки перехватят судно с Гнатиком. Тогда им придется иметь дело с пленителями сына — с теневиками. И для того, чтобы у верных людей заворот мозгов не случился, разведчики должны знать истинное — вполне человеческое происхождение пасынка их Бога. Тогда они смогут противостоять оборотням в том числе и интеллектуально. И непременно надо рассказать, как обнаружить и защититься от тех тварей. Этруск, особенно склонный к Призыву, должен справиться — гореть оборотни должны не хуже людей. И о старых знакомых, о лоосках, напитанных не совсем понятной смешанной Тартаро — Лоосской Силой, Рус решил обязательно поведать. Будет на то воля богини удачи — его подданные с ними не столкнуться. Очень уж мерзкая у них Сила, противная и смертоубийственная. Кстати, откуда? О пятнах, об альганах с каганами, о Древе Жизни, а стало быть и о Древе Лоос на том континенте не слышали, и альгано-каганскую Силу ранее ощущали, как слабое безмозглое магическое возмущение, приведшее, тем не менее, к вселенской катастрофе, к холодным Сумеркам и перераспределению божественных Сил…

«К черту!!! — мысленно возопил Рус, отгоняя навязчивые подозрения, сбивавшие его с основной линии: он держал длинную речь о самом себе. — Потом, все потом…».

Бывший земной «браток» не раз бывал подследственным. И в «том» мире, и в «этом». Но какой он был наивный, когда полагал, что знает о перекрестном допросе все. Оказывается, Рус не представлял себе и сотой доли испытанных переживаний. Не предполагал, как больно ранит недоверие; как сжимается сердце, когда свои, практически родные люди, которые готовы были за тебя в огонь и в воду, вдруг отшатываются, отворачиваются. Их взоры наполняются страхом и досадой, удивлением и каким-то головокружительным испугом, будто каждый из них потерял опору…

От невероятного известия все присутствующие очнулись одномоментно, словно диверсанты-ныряльщики, страхующие друг друга, разом появляются из глубины. И набрасываются на бывшего кумира, которого недавно считали умелым инструктором, с которым не страшно было любое погружение. В итоге, едва не помирая от слабости, Рус закончил отвечать на ворох возмущенных вопросов. Окружающий мир сузился до размеров внутренностей большого кита, земная обстановка давно рассыпалась пылью, а люди, мерцая как поломанные гирлянды, сидели на холодном песке и гомонили, и гомонили…

Когда Рус почувствовал, что среднее состояние народа, сменив недоверие, ошеломление, гнев, обиду, страх и подозрительность на некое подобие облегчения, он отпустил все отражения и вышел из вселенной сам.

Проснулся он через сутки, в четвертую вечернюю четверть. Обнаружил себя в собственной семейной спальне кальварионского дворца; голым, лежащим в привычной овальной каганской кровати, укрытым легким покрывалом, почему-то розового цвета. Рядом, под той же самой простыней, свернувшись калачиком, спиной к мужу лежала Гелиния. Её дневная туника сбилась скрутилась и задралась в самых неприличных местах. Напряженно дышала и не шевелилась, точь-в-точь как притворяющийся спящим ребенок. Только она действительно спала.

«Спи, Солнце, — нежно подумал Рус, боясь пошевелиться. — Ничего, с Гнатиком по-прежнему все нормально. Если это в принципе можно назвать нормой! Спокойно, Владимир Дьердьевич, спокойно, — унял он волну ярости, в данный момент бессмысленной и бесполезной. — Друг, — обратился Рус к Духу слияния с жизнью, — усыпи меня и разбуди в первую утреннюю четверть…», — уже погружаясь в дрему, Рус вдруг вспомнил, как после создания «универсальной защиты» выяснял у того же Духа жизни:

«Интересно, друг, почему это мое Слово вас пропускает?» — спрашивал вроде бы иронично, но и не скрывая досады. Впрочем, Духи его эмоции воспринимали исключительно рационально. Иными словами — бесчувственно.

«Потому что твоя душа знает, что мы — твои друзья», — на полном серьезе ответил Дух и замолчал с таким выражением, что опытный Большой друг понял — большего от него не добиться.

Тогда Рус, покачав головой, усмехнулся, услышав это объяснение — он и сам предполагал нечто подобное. И после, когда были удивлены сами Духи, он с удовольствием сказал им практически то же самое о Слове в амулете Гелинии. Теперь это воспоминание чем-то зацепило. Однако мысль додумать не успел — уснул.

Глава 13

На изготовления амулетов «универсальной защиты» для всех, кто присутствовал на совещании в кабинете Руса, у Андрея ушло три дня. Отиг, внимательно изучив структуру, подавил в себе холодящую мысль «да это же алтарь!!!». Помолившись и попросив прощения у Величайшей, изготовил устройство сам, угадав в изгибах потоков Силы Гидроса знакомые ему старинные руны. Нагло, «по методу Руса», переписал их на угловатые, будто бы рубленные элементы из Силы Геи и, немного помучившись, подбирая нужные эликсиры, вышел из алхимической мастерской с готовым изумрудным крестиком, который удачно, будто был приспособлен специально для этого, впитал в себя «универсальную защиту».

Магистр прокалывал себе палец, скрепя сердце. Его корежило от мысли о совершающемся кощунстве. Молитвы Величайшей облегчения не приносили и только лишь вера в пришельца, закинутого в их молодой мирок несомненно по воле той же Геи, придала ему смелости. И то — пальцы предательски дрожали. Шестидесятипятилетний маг слишком хорошо знал разницу между ним — смертным, и вечными существами, единственными, кому необходимы алтари и жертвы… пусть даже в виде капли крови или банального медяка, последнего, оторванного от сердца.

Сомнения в человеческой сущности Руса покинули Отига не сразу. Впрочем, как и остальных присутствовавших во внутренней вселенной землянина. За исключением разве что троицы бывших месхитинских разведчиков, Андрея, Леона да Грации с Гелинией. Они, знавшие Руса чуть ли не с самого момента его появления в Месхитии, поверили сразу и не участвовали в общей «дискуссии», если так можно было назвать крикливый базар, доходящий до свары: хуже, чем на самом диком портовом привозе, когда множество озверевших покупателей накидываются на одинокий товар и чудом не рвут его на части. Известие об иномировом происхождении пасынка могучего Френома, поразило всех до глубины души, перевернуло догматы, всю жизнь казавшиеся незыблемыми. Тем более Рус прибыл из мира лишенного божественных Сил — что совсем не хотело укладываться в голове. Самые образованные степенные и выдержанные мужи, облеченных в большинстве своем немалой властью заспорили как дети.

Позже Гелиния рассказала отцу о том, как Рус показывал ей чудеса своего мира. В её словах звучала такая детская восторженность, что Пиренгул больше беспокоился за душевное здоровье дочери, чем слушал фантастическую историю о полетах на какой-то крылатой повозке. Она и так последние дни ходила сама не своя. Сердце отца разрывалось между горем от потери внука и страданием любимой дочери, которая корила себя, занималась самобичеванием и надеялась «исключительно на Русчика»:

— Говорил же он мне, занимайся сыном, оставь Кальварион на наместника, не пропадет княжество без тебя… Прав был! Кальварион стоит, а Гнатик, лучик мой ясный, — пропал! — и как она не пыталась сдерживаться, в этот момент с её глаза скатывалась слеза. — Но он найдет Гната! Мы все найдем, все ему поможем! — сразу подбиралась она. — Лооски и тартаровцы за все заплатят! Ты веришь, отец? А я сердцем чую — сын жив!.. И скучает, — на последних тихих словах, на одном выдохе, Гелиния обычно отворачивала от Пиренгула лицо. Но отец по интонациям угадывал, как тяжело ей было сдерживаться.

На следующий же день, на вечерней трапезе, Пиренгул, на время поиска внука перебравшийся в Кальварион, в свой дом-резиденцию неподалеку от княжеского дворца, в компании Максада и Отига рассказал историю, услышанную от дочери. Это собрание сверсников сложилось само собой. Мамлюка, которого Гелиния назначила своим наместником (разумеется, по совету отца и с одобрения Руса, которому она теперь буквально в рот смотрела) Пиренгул на ужин никогда не приглашал. Молод еще. Кстати, Рахмангула князь временно перекинул на свое место, в Альвадис, а Танагулу достался малолюдный Тир. Отец очень надеялся, что младший сын не успеет там сильно напортачить. Но на всякий случай взял с него клятву первым на асманидов не нападать и эндогорцев не тревожить.

— Что ж, — задумчиво согласился Отиг. — Вполне, вполне возможно. Если судить по тому, что натворила его Воля у нас, то совокупная Воля всех живущих на их земле может попрать божественные законы, которых, по его словам, в их мире попросту не существует. Миллиарды людей! С трудом верится.

— Уважаемый Отиг, — засомневался Максад. — Ты, конечно, магистр и разбираешься в божественных Силах лучше меня и лучше мастера-Пылающего, моего старого друга, с которым мы часто беседовали о Силах. Мне по молодости лет, все эти ваши магические штуки были крайне интересны. Нет ничего и вдруг — появляется что-то. А Знаки? А Амулеты, без которых я и жизнь себе не представляю? Все по Воле Богов — объяснял мне мой друг. — Услышав эти слова, Пиренгул, вспоминая, засомневался в том, что говорил именно так, но поправлять не стал. Максад продолжил:

— А тут вдруг совсем без Сил. И гляди-ка: люди летают, пользуются повозками, которые едут сами. Башни строят, как наши кальварионские «черныши». Мне в это совсем не верится. Зная Руса, зная его склонность пускать пыль в глаза — он просто танцевал, как единорог перед кобылой. Шейкой потрется, хвост распустит, глазки хитро скосит, прогудит что-то хвастливое…

— Хек! — крякнул Пиренгул, перебивая излияния друга. — Это у него присутствует, Максад, доля истины в твоих словах есть, только мне без разницы, правду он Гелингин показывал или хвостом пушил! И с тобой, уважаемый Отиг, я не могу согласиться! — Пылающий по привычке немного воспалился (в переносном смысле, разумеется). — Что значит «совокупная Воля»? Привыкли вы, магистры и бакалавры о высоких матерях рассуждать, философствовать, а мы, мастера — практики о том не задумываемся. Боги устроили мир, оставили свои законы и ушли. По какой причине — не имеет значения. Извини, Отиг, в данный момент не до пространных размышлений, — остановил он попытавшегося было что-то вставить магистра. — Боги ушли, а с ними ушла Сила. Вот людям и приходится изворачиваться. И да, на жестких неизменных законах мироздания можно придумать разные ухищрения для замены структур из Силы. И они будут действовать всегда, безотказно. Как баллисты, например. У нас с Русом целый спор о них вышел во время отражения Нашествия.

— Эх, Пиренгул, — задумчиво вздохнул Отиг, улыбаясь как бы вовнутрь, каким-то своим потаенным мыслям. — Совокупная Воля людей и уход Богов — события, я уверен, связанные. Но согласен, сейчас не время для дискурса. Тем более, я надеюсь, все со мной согласны в том, что Рус выделен богами и не все люди его мира такие же, как он. Далеко не все.

— Люди везде одинаковы… — вставил Максад, в людях прекрасно разбирающийся.

— И я о том же. Руса можно смело считать человеком, но все же не совсем. Умолчим о его внутренней вселенной, коей нет более ни у кого, даже у самых Величайших магистров, о связях с богами, об участии его в Ссоре… как-то туманно он объяснил свое участие в ней, не находите? — С магистром молча согласились. — А его структуры? Ведь главное не в их необычности, а в том, что они легко встраиваются в наш мир. Заметил, Пиренгул?

Князь удивлено посмотрел на магистра-Хранящего. Об этой стороне Русовских нововведений он не задумывался и, как ему казалось, не замечал ничего подобного.

Отиг, довольно потерев руки, приступил к любимому занятию, к наставничеству:

— Когда пропали Звездные тропы, никто не мог найти им замену, а твой зять, оказывается, пользовался своей «ямой» еще до того, тогда, когда Эребус не был изгнан. А что произошло после? Стоило ему рассказать одному-двум магам о путях через расслоения реальности — дело пошло. Теперь даже дальние ордена, о Русе и слыхом не слыхавшие, самостоятельно создают собственные «ямы», да «жерла». Да, да, князь мы и до Руса знали о расслоениях, но разве кто-нибудь задумывался об их использовании? А метод поиска нужного расщепления пространства, коих неисчислимо, да все разные? Никому и в голову не приходило заглядывать в них собственным аватаром! И вдруг стали догадываться, причем совершенно не связанные друг с другом исследователи. Как такое могло произойти? Я утверждаю, что это не изменение законов мироздания. Это изменение совокупной Воли! По крайней мере, склонных к Силе, а не всех людей.

Пиренгул не нашел изъяна в рассуждениях магистра. Настроение его почему-то испортилось.

— Возьмем «универсальную защиту», — Отиг вытащил из-за туники нательный изумрудный крестик, с помощью бронзовой цепочки надетый на шею. — Ты внимательно изучал её структуру?

— Достаточно. — Хмуро ответил Пылающий. — Я даже сам потрудился переписать её на Силу Пирения. Замысловато, конечно, но не очень сложно. Ну, не разглядишь структуру в амулете! — проворчал в ответ на ироничный взгляд магистра, причем, ничуть не смутившись. — Если бы Андрей не показал воочию, не расписал, то сам бы не разобрался. — И насуплено замолчал. Не нравилась ему эта «совокупная Воля», хоть в вулкан прыгай! Не понимал Пылающий-практик таких абстракций, и не желал понимать. А Андрей, прекрасно разбираясь в местных многовековых магических реалиях, в крепкой школе «старых» магов (себя он давно причислил к «новым»), никого не стал искушать понятиями «Слово», «посвящение самому себе», которое происходило в момент «привязки» артефакта. Он вообще на эту тему не распространялся.

— А как тебе метод «привязки» амулета? — продолжил наседать Отиг.

— Обычная, — сквозь зубы процедил Пиренгул. — При отсутствии доступа к астральному телу — самая надежная, через кровь. Ауре я никогда не доверял.

Отиг, замечая раздражение собеседника, поспешил его успокоить.

— Не горячись, уважаемый Пылающий, — сказал как можно миролюбивей. — Просто я, согласись, маг более знающий. Я внимательно исследовал ту структуру и обнаружил, что она состоит из рун. Старинных рун, мне почти неизвестных. Исходя из чутья опытного Хранящего, могу добавить — очень простых рун. В структуре они выстраиваются кругом, где последняя смыкается с первой. Это сильно напоминает обвязку алтаря, посвященного абстрактному божеству. Поначалу я испугался. Напрягся так же, как сейчас вы с Максадом… бросьте, не снимайте с себя «защиту». — Руки тиренцев, потянувшиеся было к своим «крестикам», замерли. Стыдливо дернулись и расслабленно опустились. И синхронно потянулись к винным фужерам.