Быть чеченцем: Мир и война глазами школьников

«Чеченский бензин». Окраина Грозного, Чечня, 2004

Пункт компактного размещения беженцев «Буратино», свастика на стене. Хасавюрт, Дагестан, 2001

Лагерь беженцев «Барт». Карабулак, Ингушетия, 2002

Блокпост при выезде из лагеря беженцев «Сацита». Станица Орджоникидзевская, Ингушетия, 2004

Теперь скромная станица Егорлыкская стала моей второй родиной. Хотя очень жаль было уезжать из родной республики, из родного города. Поначалу в Егор-лыке каждую ночь мне снилась Чечня с ее быстрыми реками, горными хребтами, изменчивой погодой. Но со временем все забывается. Сейчас Чечня мне хоть и снится, но не так красочно, как тогда, семь лет назад. Во что превратила война мой маленький край, я могу только догадываться и судить из сообщений о Чечне. Но я уверена, что сколько бы ни жила, где бы ни жила, я никогда не забуду годы, прожитые в Чечне.

«Где я соберу своих детей…»

«Бохча» моей бабушки

Милана Мальцагова, ст. Наурская, школа № 2, 10-й класс

У моей бабушки Марьям Мусаевой хранится очень драгоценная для нее вещь. Она представляет собой конверт, сшитый из бархатной ткани, с подкладкой. В нем она держит нитки, иголки, ножницы, лоскуты, все необходимое для рукоделия. «Конверт» сворачивается, затем перевязывается шнурком, пришитым к прикрывающемуся концу. Называется «бохча», а сшит моей прабабушкой Залпой Мусаевой. Каждая уважающая себя женщина в чеченской семье имела такой предмет. Шили его из парчи, атласа, бархата, украшали всевозможными ювелирными украшениями, тесемками. «Бохча» являлась частью приданого девушки.

Рассказ, связанный с «бохча», я услышала, когда мы с бабушкой сидели в подвале в городе Грозном в 1995 году: тогда мне было немного лет, но до сих пор слышу гул самолетов, треск оконных стекол, крики женщин и детей. Я беру в руки «бохча», бережно разворачиваю, завязываю, а в голову приходит мысль: «Невзгоды, бегство, войны… всегда нас преследовали!» Задумываясь над тем, что происходит сегодня с моим народом, я слышу голос моей прабабушки.

В 1945 году она прибыла на станцию Предгорная Восточного Казахстана. Ее обнаружили в одном из вагонов с углем и выкинули на ходу. Она искала своих шестерых детей, вывезенных из Чечни в далекий холодный край. Ее отправили в Южный Казахстан, детей — в Восточный. Год и шесть месяцев, день и ночь, металась она от одной станции к другой — с большим трудом удавалось упросить проводников — подсаживалась в вагоны с углем, без теплой одежды и куска хлеба.

Вот что вспоминает ее дочь Залва: «От станции Предгорная до села Глубокое мама ночью прошла более 10 километров. Когда пришла в село, она услышала мелодию чеченской песни. Ее ноги сами понесли. Подошла к избушке, где мы остановились, заглянула в окно, у которого горела лампада, и узнала свою „бохча“ и швейную машину „Зингер“. Постучала и упала, дальше двигаться не было сил. К этому времени нас уже нашел отец, который приехал чуть раньше с фронта. Он услышал стук в окно, вышел — под окном лежит мама. Занесли в дом, ее невозможно было узнать: вся черная от угольной пыли».

Что же помешало моей прабабушке выехать вместе со своими детьми?

Февраль 1944 года. Чеченский народ обвинялся в пособничестве Гитлеру, даже самых маленьких детей рассматривали как потенциальных «бандитов». Мало кто думал, каково будет в дороге одним детям, без матери. Старший сын прабабушки работал в городе Грозном, ему было 16 лет. Моя прабабушка поехала к нему за день до выселения. Прадедушка воевал.

Прабабушка Залпа рано осиротела. В 16 лет она вышла замуж за моего прадедушку Абусалмана. Они прожили вместе 55 лет, воспитали шестерых детей. Работали в Грозном на нефтяном промысле. Жили в корпусе барачного типа с другими семьями — русских, украинцев, армян, евреев. Одна из дочерей вспоминает: «Нас читать и писать научил учитель Торчинский. Он был очень умным и образованным человеком. Я дружила с его дочерью Тамарой. В двадцатых-тридцатых годах в русскую школу чеченских детей не брали: они должны были четыре года обучаться в чеченских классах на латинской основе, потом только принимали в первый класс. Дети в семье говорили на чеченском языке, общались на русском, армянском, украинском. Учитель Торчинский прекрасно владел чеченским языком».

Жили бедно. Прабабушка Залпа пряла, шила, вязала, обстирывала и готовила на шестерых детей. Работала оператором на промысле. Ей было трудно не только физически, но и психологически. В чеченских семьях традиционно роль женщины всегда признавалась значительной, но при этом она не должна была быть на людях. За это прабабушку осуждали родственники, знакомые.

Но изменения в обществе сказывались на повседневной жизни людей. За хорошую работу ее наградили пальто. В республике делалось все для привлечения женщин-горянок к советской власти. Газеты выходили под лозунгом «Женщину-горянку — в пальто!».

Дочь Залва вспоминает, что однажды прадедушка поехал на подводе в село Старые Атаги в гости к родственникам. Была зима. Прабабушка Залпа отказывалась надеть пальто, муж настоял. Доехали до села, остановились у дома родственников. Посыпался град камней в сторону прабабушки Залпы. Пальто воспринималось как символ измены национальным традициям и обычаям. До промышленной революции не было надобности одеваться в теплую одежду. В основном накидывали теплый большой шерстяной платок. С привлечением женщин в производственный процесс стало необходимо одеваться в удобную одежду. В селах все новое воспринималось как нарушение устоев, посягательство на свободу.

Но постепенно жизнь в семье прадедушки и прабабушки налаживалась: воспитывали детей, строили отдельный дом, думали к осени переселиться.

Но вот началась Великая Отечественная война. Мой прадедушка — к этому времени он работал военным комиссаром в Старых Атагах — ушел в 1941 году добровольцем на фронт. Прабабушка Залпа работала на военном заводе в городе Грозном, выпускала снаряды для «катюш» на токарном станке. Их старший сын Мовлади тоже работал на военном заводе. Мать и сын сутками не приходили домой. С детьми дома оставалась четырнадцатилетняя дочь Залва. Она вспоминает: «В 1943 году Грозный бомбили. Резервуары с нефтью загорелись. Все ушли тушить пожар. У меня до сих пор в ушах крики жертв, перед глазами — обожженные люди, они просили помощи, искали воду. С соседкой Халимат и детьми: у нее — трое, со мной — четверо, самой маленькой было восемь месяцев, — пешком отправились через реку Аргун в село Старые Атаги. Нас приютили очень добрые люди, они хорошо знали нашего отца. Жили, надеясь, что скоро кончится война».

ВЫСЕЛЕНИЕ

Но в 1944 году чеченцы пережили поголовную депортацию в Среднюю Азию и Казахстан. И не только чеченцы, но и ингуши, карачаевцы, балкарцы, калмыки.

Болью в сердце отзывается это событие в воспоминаниях Залвы: «В Старых Атагах объявили, что чеченцев по приказу Сталина выселяют. Всех собрали, начали увозить из села. К нам пришли трое военных и спросили, есть ли взрослые. Я сказала, что жду маму и брата, они работают в Грозном на военном заводе. Военные сказали, что их не стоит ждать, они не придут, и начали мне помогать собирать кое-что, предложили взять с собой продукты, теплые вещи. Из продуктов оказалась кукурузная мука, из теплых вещей — мамино пальто и старая отцовская фуфайка. Я настояла и взяла швейную машину „Зингер“. Она дала возможность выжить в Казахстане.

Приехали на подводе в Грозный. Я так надеялась здесь встретить своих — маму, брата. По 10–15 семей сажали в товарный вагон, а в каждой чеченской семье было по 6–7 детей. Целый месяц следовали к месту назначения. На станциях не останавливались, только на открытой местности — для того чтобы выдать умерших, где их хоронили, мы не знаем. Если и останавливались, то в тупиках, стояли сутками. Кормили кашей: одно ведро на всех.

С нами в вагоне ехал дедушка, ему было 95 лет. Он очень опекал нас, детей, пытался успокоить, рассказывал, что нас ждет благодатный край, где растет кукуруза выше человеческого роста, коровы дают молока больше ведра. Старик не выдержал, умер по дороге. Открылась дверь вагона, поднялся молодой солдат, он весь дрожал от холода, его глаза были полны слез. Мне стало его так жалко, что я предложила ему отцовскую фуфайку. Дальше по пути, на остановках, солдат приносил вместе с ведром каши и буханку хлеба, спрятав ее за пазуху».

Дорога была ужасной: голод, холод, болезни, но даже в этих условиях были люди, которые сострадали, сочувствовали, сердцем понимали несправедливость.

ЖИЗНЬ НА НОВОМ МЕСТЕ

11 марта 1944 года старшая дочь моей прабабушки Залва прибыла вместе с сестрами (самой маленькой было 9 месяцев) и маленьким братом (4 года) в Восточный Казахстан. В этот день ей исполнилось 16 лет. Они никогда не видели столько снега — полтора метра. На санях их привезли в районный центр Предгорный. Она вспоминает: «Стали спрашивать, кто мы, откуда, кто взрослые, кто родители. Я хорошо владела русским языком, рассказала, что мать и брат работали на военном заводе, отец на фронте. Показала последнее письмо, которое он прислал с фронта. Они задали нам и себе вопрос: „За что вас выселили?“ Многие люди недоумевали. Логика жизни не укладывалась в выдумку о „чеченцах-бандитах“.

Пригласили уборщицу конторы. Затопили баню, искупали нас. Столько было вшей! Накормили молоком и хлебом. Утром вызвали председателя колхоза, нас устроили в колхозный детский сад».

Залве предлагали учебу в типографии, она не могла, так как не с кем было оставить детей, за ними нужен был уход. Обуть и одеть нечего было. Иногда к Иртышу приходилось бегать за водой по снегу босиком. Она написала письмо отцу на фронт. От него не было ответа. Он был ранен и лежал в госпитале в Киеве. Встреча с отцом произошла неожиданно. Его дочь вспоминает: «В 1945 году кончилась война. В воскресный день я с детьми вышла на прогулку. Смотрю — солдат в окружении русских женщин. Мне стало интересно, что он рассказывает. Я подошла и узнала отца. Закричала: „Это мой отец!“ Бросилась к нему с плачем. Он обнял нас всех, спросил, голодные ли мы.

Отец стал работать заместителем председателя колхоза „Предгорное“. Начались поиски матери и брата Мовлади. Они искали нас. Нашла нас мама. Она сердцем чувствовала, где искать. Маму и брата мы долго лечили».

Моя прабабушка нашла в себе силы не пасть духом. Устроилась на работу звеньевой в колхозной бригаде овощеводов. Прадедушка Абусалман работал директором фабрики. Он много помогал людям. У него работали «враги народа». Он знал, какие страдания они пережили, знал, что они ни в чем не виноваты. Помогал, чем мог.

Люди отказывались строить жилье, сажать огороды, надеясь, что через неделю, месяц, год вернутся на кавказскую землю, что справедливость будет вот-вот восстановлена. Пришлось 13 лет жить на чужбине. Прадедушка знал, что главный виновник этого зла — сталинизм, пока жив «отец народов», изменений быть не может. А как выжить?

Начал строить дом, посадил сад. Люди приходили, любовались, удивлялись. Такой положительный пример помог многим выжить в суровых условиях. Выращенные овощи и фрукты он раздавал больным и престарелым. Те, кто не хотел строить и сажать, приходили за семенами и саженцами, просто за советом… Цветущий уголок рядом с жильем напоминал изобильную кавказскую землю.

А что же происходило на Родине, в Чечне? Об этом пишет в своей повести «Ночевала тучка золотая…» Анатолий Приставкин. Он рассказывает, как жутко было детдомовцам, прибывшим на Кавказ. Зреющие яблоки, колосящиеся поля, благоухающие цветы — и никого! Ни одного человека! Словно страшный смерч унес людей, оставив в целости и невредимости взращенное и выпестованное их руками.

Оказывается, станица Березовская, рядом с которой живут колонисты, вовсе не Березовская, а Дай-Чурт, что в переводе с чеченского означает «Могила отцов», и жили в ней совсем недавно чеченцы. Это их Родина, их дом, могилы их отцов, с которых солдаты снимают надгробные плиты и мостят ими дорогу в горы, где укрылись «остатки мятежников». Дорогу, как уточняет писатель, в пропасть.

В чеченские селения были направлены и студенты. Один из них вспоминает: «Задача студентов заключалась в том, чтобы до прибытия переселенцев из Курской и Орловской областей держать хозяйство в порядке. Мы должны были собирать скот, кормить, принять зерно, инвентарь и т. д. В горных аулах эту акцию провели иначе. Отсюда был эвакуирован весь скот, и тогда сожгли аулы, чтобы лишить „бандитов“ базы для существования. Днями можно было наблюдать в горах горящие аулы».

ВОЗВРАЩЕНИЕ

XX съезд КПСС вслед за реабилитацией репрессированных при Сталине партийных и государственных деятелей осудил политику депортации целых народов. Чечено-Ингушская АССР была восстановлена 9 января 1957 года.

Мои родные эту весть восприняли с большой радостью, не ставился вопрос: вернуться или остаться? Но они оказались в трудных условиях. На родине не было ни дома, ни имущества, ни работы. В 1957 году мою бабушку Марьям пригласили в Алма-Ату, где ей предложили работу в Грозном. Она с братом приехала на Родину с одним чемоданом. Жизнь пришлось начинать заново: опять строили дом, сажали сад. К концу 1957 года вся семья собралась вместе, воссоединилась. «К тому времени, — вспоминает бабушка Марьям, — старший брат и две сестры имели свои семьи. Моим родителям пришлось им помогать, так как они были без угла, имущества, работы».

Худо-бедно жизнь налаживалась. Подросли внуки, правнуки. Их фотографии появились в альбоме прадедушки и прабабушки.

Для моей бабушки жизнь навсегда изменилась после смерти родителей. В 2000 году, после известных событий в Чечне, в нашей семье появилась брешь — невосполнимая утрата: в городе Грозном на противотанковой мине подорвался брат бабушки, а в первую чеченскую войну погиб племянник.

Мы остались без дома, имущества, я до сих пор в беженцах, живу с бабушкой по матери. Она говорит, что боль очищает душу, а правда предостерегает людей. В истории одной ветви семьи отразилась схожая история десятков, сотен чеченских семей.

Я из тейпа «терло»

Зелимхан Ирбагиев, г. Грозный, школа № 34, 9-й класс

Я происхожу из тейпа «терло», что буквально означает «верхний снег» («тер» — «верх», «ло» — «снег»). Такое название объясняется местом, откуда произошел мой род. Место это находится высоко в горах, в Итум-Калинском районе Чечни, на границе с Грузией. Селение терлоевцев состояло из башенных комплексов, располагавшихся на скалистых обрывах. Башни служили не только жильем, они являлись неприступной крепостью для врагов. Их остатки до сих пор сохранились.

В чеченском фольклоре есть миф о терлоевцах, в котором моим предкам воздается за честь и доблесть. В этом мифе упоминается о торговом пути, который проходил через земли моих предков. Терлоевцы умело использовали это преимущество и взимали дань с купцов, провозивших там товары.

Мой прямой прапрадед Ибрагим, основатель нашего рода и фамилии Ирбагиев. Кстати, фамилия наша пишется неправильно из-за ошибки, случайно допущенной человеком, впервые проводившим паспортизацию[41] в нашем селе.

Этот прапрадед Ибрагим отличался предприимчивостью и трудолюбием. Вот что мне известно о нем из рассказов старших. Это был сильный, умный молодой человек. Он из рассказов проезжавших купцов черпал информацию о плоскостных землях. Так как в горах земли было мало, он решил попытать счастья на равнине. Он поселился в селении Катыр-Юрт[42], где нашел нескольких однотейповцев. Благодаря своей работоспособности он быстро там освоился: построил дом, завел хозяйство, занялся торговлей. К тому времени, когда подросли его дети, у него уже были свои магазины, мельница, лесопилка. Передав все это повзрослевшим семерым сыновьям, Ибрагим решил исполнить долг мусульманина и совершил хадж в Мекку. Мы не знаем, что заставило его идти пешком тысячи километров по горам и пустыням, но в памяти жителей села Катыр-Юрт навсегда остался благочестивый Ибрагим-хаджи, трижды совершивший хадж.

Люди очень уважали его и считали для себя честью породниться с ним. Все сыновья Ибрагима были людьми достойными, но жизнь их сложилась не легче, чем у отца. Своим благочестием они поддерживали авторитет отца, праведным трудом продолжали его дело. Целая сеть магазинов, мельниц, лесопилок, принадлежавших им, обеспечивала работой жителей соседних сел.

Все в семье было хорошо. Но Октябрьская революция 1917 года коренным образом изменила их жизнь. Трезво оценив обстановку, мой прадед решил добровольно отдать новой власти все, что было нажито нелегким трудом. Детям он объяснил, что «главное — сохранить семью и Родину, а богатство — дело наживное».

В его домах разместились школа, больница, аптека, сельсовет, почта. В магазинах, на мельнице и лесопилках оставили работать сыновей Ибрагима-хаджи, так как не нашлось других специалистов. Вскоре после смерти Ибрагима началось раскулачивание всех зажиточных селян. Только тогда дети по-настоящему оценили дальновидность и благоразумность решения отца. Многие их друзья были лишены всего имущества, сосланы в Сибирь, а то и вовсе пропали без вести. Мой прадед Сулейман, его братья Дауд, Мухадин и другие выжили. Как и отцу, им пришлось начинать все сначала. Но они трудились. Строили дома, растили детей и привыкали к новой жизни, в которой их врожденная предприимчивость не находила применения.

Пришла новая беда: Великая Отечественная. Но в 1944 году пришла беда страшнее: депортация чечено-ингушского народа. Морозные февральские дни; повозки и грузовики с выселяемыми с родных мест чеченцами потянулись к железнодорожным станциям. Более двух недель везли их в товарных вагонах в неизвестность. В их числе только из моей фамилии было 65 человек. Начались болезни из-за голода, антисанитарных условий и, конечно, холода. Без содрогания не могу слушать рассказы очевидца, моего двоюродного дяди Абдулы Ирбагиева:

«…Поезд останавливался на несколько минут. За этот промежуток люди должны были справить нужду и вынести помои. Соблюдая чеченский этикет, люди стеснялись делать это на открытой местности и отходили подальше, за что конвоиры расстреливали их на месте. В вагоне каждый день умирали по нескольку человек, особенно старики и дети. Хоронить их не разрешали. Но мы старались присыпать их землей, а то и снегом. Иногда конвоиры просто вышвыривали трупы на обочину.

Дорога от Грозного до Казахстана устлана костями чеченцев и ингушей. Мы тоже многих не довезли. И они лежат, не преданные земле…»

Всем трудно вспоминать эти годы депортации. Это самая черная страница нашей истории. Гибли лучшие, уступавшие близким пищу и постель, из последних сил копавшие могилы в мерзлой казахстанской земле, не щадя сил работавшие на самой грязной работе, чтобы прокормить детей. Здесь, на чужбине, чеченцы и ингуши были лишены всего: Родины, чести, воли. Они были спецпереселенцами.

«Вначале к нам даже боялись подходить местные люди, — вспоминал мой дед Шадид. — Позднее они рассказывали, что до того, как нас привезли, им сообщили, что в товарных вагонах везут людоедов, поэтому они так были насторожены. Поселили нас в холодных бараках неподалеку от станции Кушмурун Семиозерного района Северо-Казахстанской области. Регулярно ходили отмечаться к коменданту, без ведома которого не могли выйти за пределы села.

Однажды мой двоюродный брат Мухадин ушел в соседнее село подзаработать. В течение дня закончить работу он не успел. За свое опоздание он дорого поплатился и был присужден к каторжным работам на много лет, и дальнейшая его судьба нам неизвестна».

Те, кому посчастливилось пережить первую зиму депортации, запомнили ее навсегда. Она осталась в их памяти грудами трупов, сложенных штабелями, так как некому было хоронить умерших. Она оставила след на каждом из них не только преждевременной сединой, но и хроническими болезнями. Она кровоточит в их сердцах болью за преждевременно ушедших из жизни, не обретших даже могилы на родной земле.

Освоившись на новом месте, чеченцы работали, дети учились. Жизнь постепенно налаживалась. Мой дед Шадид построил дом, женился. Подружился с соседями. Только ностальгия по родной земле не давала жить спокойно. Когда в 1957 году вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о реабилитации жертв политических репрессий[43], дедушка Шадид был счастлив, как никогда.

Только тринадцать из шестидесяти пяти вернулись на Родину. Из огромных земельных участков, принадлежавших в Катыр-Юрте Ирбагиевым, на пять возвратившихся домой семей теперь досталось только восемь наделов. Было тесно. И молодежь потянулась в город. Прожив несколько лет на станции, они получили железнодорожные специальности, поэтому в городе им сразу нашлась работа. Дальше — больше. Днем — работа, вечером-учеба, в выходные дни — строительство жилья для своих семей. Среди нас много железнодорожников, есть врачи, инженеры, юристы, экономисты, предприниматели. Они живут в разных концах нашей страны. Их было бы больше, если бы не новая беда. Самая невосполнимая утрата — наши близкие, которых унесла война, начавшаяся в 1994 году.

Все Ирбагиевы — патриоты. Никто не хотел уезжать из республики. Но и никто не хотел идти с оружием проливать кровь невинных. Слишком многое связывало наших близких с Россией: учеба, армия, работа, родственные и дружеские узы. Каждый прошел через армию, поэтому знали, что солдат — человек подневольный, он выполняет приказ. По примеру своих знакомых десятки молодых людей из наших семей могли взяться за оружие, но старейшины на семейном совете решили: каждый, кто возьмет в руки оружие, будет изгнан из семьи. Молодые подчинились. Возможно, это решение спасло жизни многим русским солдатам, но не спасло наших близких. Как говорится, пуля не выбирает. Некоторые мои родственники погибли во время артиллерийских обстрелов и бомбовых ударов, других настигли случайные пули. Самая страшная участь настигла четверых моих родственников.

Это было в конце ноября 1999 года. Дядя Хас-Магомед вез с родственниками труп убитого племянника Аслана для захоронения в родном селе. Не доезжая Катыр-Юрта, на повороте Янди, их обстрелял танк. Выскочив из машины с белым платком, дядя с поднятыми руками направился к военным, выкрикивая: «Не стреляйте! Здесь женщины и дети!» До последнего часа мой дядя оставался законопослушным человеком и верил наивно, что невинную голову меч не сечет.

Выстрелы продолжались. Дядя был изрешечен. Тогда тяжело раненная жена Аслана (покойника) чудом сумела вытащить из машины малолетних детей, тоже раненых, и отползти на безопасное расстояние. Машина взорвалась. Если бы не случайная свидетельница, это страшное преступление осталось бы неизвестным, а трупы родственников — неопознанными: подошедшие к горящей машине солдаты бросили в огонь расстрелянного ими дядю Хас-Магомеда[44]. Этой трагедии не перенес мой дедушка Шадид: его сердце стучало всего лишь несколько дней, пока шли люди с соболезнованиями. В эти дни все подъезды к Катыр-Юрту были перекрыты. И мой отец, как и остальные его братья, не смог проводить своего отца в последний путь. Мой дядя Хасан, которому был двадцать один год, попытался проехать в село, но был смертельно ранен. Их могилы находятся рядом…

Сейчас нас не бомбят. Но люди продолжают гибнуть. Неизвестно, когда закончится эта война. А пока мы, вернувшись на пепелище, пытаемся выжить.

Если мне это удастся, то я тоже выучусь, стану трудиться. Конечно, в первую очередь построю заново дом.

Опять война

Милана Такаева, Шалинский район, с. Мескер-Юрт, 9-й класс

Я хочу рассказать о моей семье. Она начинается с истории моих прабабушки и прадедушки. Моя прабабушка — 1885 года рождения, она умерла в 1972 году. Прадед — 1880 года рождения, он очень хорошо знал арабский язык и Коран.

В сталинский период, в 1937 году, его упрятали в тюрьму, и он пропал без вести. Мой дедушка искал его по всем инстанциям, писал письма, и ответы на них по сей день хранятся у нас. В 1958 году прадед мой был реабилитирован. По рассказам прабабушки мы знали, что она долго носила ему передачи, которые ему не передавали. Тогда тюрьма находилась напротив бывшего кинотеатра «Космос» на берегу реки Сунжа. По рассказам стариков, бывших заключенных этой тюрьмы, известно, что их там жестоко били и издевались над ними.

Мой прадед — Берсанов Товсолт — был делегатом на II Всероссийском съезде горских народов, который состоялся в Москве.

Проходит время, наступает 1944 год. Моих дедушку и бабушку высылают вместе с другими чеченцами в Среднюю Азию. Вот рассказ моей бабушки Марет:

«Рано утром в селе Мескер-Юрт в день высылки собрали всех мужчин в мечеть. На некоторых дворах солдаты находили спрятавшихся мужчин. И разъяренные солдаты не обращали внимание на женщин и на детей, „есть приказ, и выполнять его надо“. И вот всех, как скотину, загружают на машины.

Меня не пускали в дом к детям, я плакала, умоляла, потом схватила двух малышей, подошла к третьему, который находился в люльке. В доме у нас был запас продуктов и кое-что из дорогих вещей. Я хотела взять все это, но мне не разрешили. И один из солдат заступился за меня, я что-то из вещей я сунула за пазуху. Военная женщина, стоявшая у двери, отняла их у меня, как будто они были ворованные. Подняли детей и люльку с малышом на машину, и я попросила, чтобы разрешили взять один мешок кукурузной муки.

И нас доставили в Киргизию. Этот мешок кукурузной муки у меня забрали. Моя семья осталась без еды. Мы с мужем оказались на чужой земле с нашими детьми — Мухади, 1938 года рождения, Хавой, 1941 года рождения, Бауди, 1943 года рождения. И там мы прожили 13 лет. Я обменяла шаль свою на полмешка муки, и киргизская женщина вдобавок дала мясо, хотя они тоже жили в тяжелых условиях. Эта женщина смотрела на нас и плакала. Мы стали сеять кукурузу, строить дома из саманных кирпичей, черепичного покрытия не было. Чтобы дождь не протекал в дом, приходилось подниматься на крышу и замазывать глиной.

Через некоторое время мы переехали к своим родственникам. Там муж устроился на работу учителем, ведь до высылки он работал директором Мескер-Юртовской школы.

Однажды я пошла за водой, и следом за мной пошла моя дочь Хава, и я ее не пустила с собой. Сказала, чтобы она пошла обратно домой. Дорогу домой она не нашла и потерялась. Искали ее трое суток и наконец нашли в семье киргизов, которые приютили ее. Оказывается, она одну серьгу обменяла на дыню.

На земле Киргизиия похоронила семерых детей. На моих плечах и на плечах моего мужа осталась еще одна семья. Семья моего брата и моя мать. Мой брат умер от туберкулеза, и второго брата я похоронила через два года, после этого дети остались круглыми сиротами.

Старушка-мать не могла работать, чтобы прокормить себя и своих внуков, а внуки были совсем маленькими. Днем я работала у себя на огороде, а ночью, при лунном свете, на огороде матери. Так тянулись все эти годы.

Тем временем наши дети подросли, и нам дали разрешение вернуться домой.

В 1957 году мы приехали домой, на свою исконную землю. Старшего сына забрали в армию на три года. В 1966 году, в 16-летнем возрасте, умерла моя дочь — Табарак, 1949 года рождения. И вот я похоронила самых своих близких и родных мне людей».

Так кончается рассказ моей бабушки. И я продолжаю писать историю своей семьи и пишу о своих переживаниях.

В 1994 году начинается война, наступают самые тяжелые дни для чеченского народа, в десятки раз тяжелее, чем высылка из Чечни. Кругом разруха, болезни, смерть невинных людей. В 1996 году наступила передышка, когда было объявлено перемирие; приехал генерал Лебедь и заключили Хасавюртовский договор. Люди плакали от радости.