Кукурузный мёд (сборник)

– А еще в Европу хотят… ишь, умники, – сказал он.

– Европу им подавай, – сказал он.

Молдаване, молча, слушали.

Ни один из них не говорил по-русски, и поэтому они просто не понимали, что говорит журналист Лоринков. А тот не знал румынского, поэтому ему было все равно, что скажут про него молдаване. Так они и жили: Лоринков и Молдавия. Как говорится, 35 лет вместе, подумал зло Лоринков. С ненавистью вспомнил Солженицына. Повезло козлу бородатому! Дача в Вермонте, Нобелевская премия, почет и уважение, слава… А за что, спрашивается?! Только за то, что Солж провел несколько лет жизни на Крайнем Севере. Ну так и Лоринков там провел пару лет жизни. И вообще, всякий русский бывал на Крайнем Севере… Тьфу! Лоринков сплюнул. Крестьяне сняли шапки.

– Рабы, рабы… – сказал Лоринков своему фотографу.

– Правильно про них Пушкин писал, – сказал он.

Процитировал:

…Вонючий грязный КишиневСтрана господ, страна рабовКогда же я тебя покинуИ прах твой с ног своих отринуВоспоминания плесну, словно в урыльникИ зазвенит на бал будильник…Когда же я смогу опятьДевиц в Санкт-Петербурге мять?!…

– Примерно так, – пересказал он стихи Пушкина фотографу.

Тот промолчал, протирал спиртом линзу своего мудренного аппарата.

Как и все «технари», закончившие политехнический институт неважно в каком городе Советского Союза, фотограф, во-первых, занимался не своим делом – по специальности он был кем-то вроде наладчика линий оборудования-не-поймешь-чего – а, во-вторых, не говорил ни по-русски, ни по-румынски, ни вообще по-человечески.

Просто представлял советскую техническую интеллигенцию.

Мычал ласково под песни Окуджавы и Володи Высоцкого, которые лились из кассетника в его старенькой «Тойтоте», да писал что-то про Стругацких на форумах в интернете. Да, фотограф работал, по совместительству, и водителем. Редакция экономила. Лоринков, поморщившись, вспомнил невыносимые три часа из Кишинева в сопровождении бесконечного нытья Окуджавы. Милая моя. Солнышко лесное. Ну и так далее и тому подобное. Сплюнул.

Крестьяне снова сняли шапки.

Лоринков покачал головой. Зачем они с фотографом приехали в село Ларгу, он и сам не понимал. Все равно он все придумает сам, как делал все 20 лет своей работы в ежедневной газете в Молдавии. Ведь он попросту не понимал, что говорили ему люди! Просто слушал их непонятную – часто и им самим – румынскую речь, кивал, гмыкал, делал пометки в блокноте… А потом сам решал, кто что скажет, и вообще – изобретал, как только мог.

Газета была уважемая. Один экземпляр как раз лежал на переднем сидении водительской «Тойоты». На обложке два мужика сосались в губы. Заголовок гласил:

«Пародист Песков и певец Пенкин в интервью „Пионерочке“: Мы категорически против пропаганды гомосексуальных браков в России!!!»

Крестьяне тупо смотрели то на городских пришельцев, то на газету. Мяли в руках шапки, слушали покорно непонятную речь. С утра председатель собрал всех, потому что к нему в офис – в смысле, сарай, где он корову доил, – зашли двое в городской одежде, приехавшие в машине с городскими номерами. Значит, начальство! Лоринков раздраженно цыкнул зубом. О селе Ларга ему нужно было написать репортаж на тему «Как живешь, село?! ” для правительственной газеты на русском языке, которую молдаване отправляли в Москву, в Государственную Думу, чтобы эти русские шовинисты поняли, наконец, что в Молдавии все хорошо, и оставили в покое молдаван.

К сожалению, по-русски никто не говорил и в правительстве Молдавии, так что Лоринков безбожно врал.

Очернял действительность, как мог. И в Думу попадали газеты с худшими новостями о Молдавии, – чистый Апокалипсис! – отчего русские депутаты десятый год искренне предлагали ввести войска в Молдавию, чтобы предотвратить гуманитарную катастрофу в этом failed state и искренне же недоумевали, отчего молдаване из-за этого на переговорах так нервничают.

…вот и сейчас Лоринков уже все придумал для репортажа. Это будет село, жители которого продают почки, чтобы оплатить свадьбы детей и похороны родителей, понял он. Решил, что нужна живописная деталь. Скажем, один из селян будет священник, а жена бросит его из-за работы в Италии. Поп напьется и провозгласит крестовый поход на Италию, на границе их расстреляют из пулеметов румыны… Что еще? Нужна любовная история, денежная… Уже и заголовок придумался. «Все там будем»…

– Вася, ты снимай, – сказал он фотографу Николаю Ивановичу.

– А я уже потом под каждую рожу и фамилию придумаю, и историю, – сказал он.

– Снимай крупным планом, а я их пока отвлеку, сказал он.

Откашлялся. Достал ноутбук, открыл «гугл-транслейт». Ввел в окошко текст, сохраненный. Нажал – «румынский перевод».

Сказал:

– А сейчас я почитать вам свои стихи.

Стал декламировать:

от жажды умираю над ручьемглаза ищу, но не могу найти, лицомтвоим любуюсь, хотя давно не радни рембрандту, ни дюреру, ни бахуодин лишь моцартда, я ретроград!да, дал я махукогда балладу о повешенных писалпоэзиимагический кристалллюбви, надежды и природыувы, не достает меня лучамилюбимаяпусть с вамиили без вася как без соли ананасчто у кота повис на вилкестою я с жаждой над ручьемразвилкаи жизнь моя сошлись: пойду направодушу потеряю. влевосчастья не найдуо люди, братья, я взываю к вамвзгляните на меня, вишу я чередой печальнойи где-то в твиттере гундит navalnyне знаю, кто это и чтоно он зудит, гундит и спамитиди, navalny к ебемамесюда без спроса ты пришелкак и ко мне в жжа я меж тем лежу ужелицом в ручье, в земле ногамии девочка с невинным орегамистоит у изголовья моегоее простое, руское лицо,и волосы до пояса свисаютя ненавижу морализм Руссоно в данном случае жан-жаквесь мир учивший зубы чиститьоказался не дуракесть ценность вечнаялюбовьчто вечной рифмой словомкровьповелеваетмой прошлогодный снег не таетстою я в лунном светенедвижимприсядь родная. полежим.целуй меня, не сплевывайкусайсяесть только ты, немного слов, и жаждачто надо мной довлеетнад ручьеммы о немс тобойспоем…

Замолчал. Поморгал, прогоняя с глаз слезу. Сказал:

– Ну как вам? – сказал он.

Потом махнул рукой, глаза платочком промокая.

Лоринков обожал свои стихи и последнее время очень жалел, что не пошел по литературной части. Ведь были, были же в юности задатки! Но все сожрали беспутная молодость, Молдавия, и изматывающая газетная работа. Именно в таком порядке, с сожалением констатировал Лоринков. Сейчас, 35—летний, он держался из последних сил, которые давала ему последняя надежда. То был маленький, квадратный кусочек картона с голограммой, вклеенный в паспорт Лоринкова. Журналист выиграл «грин-кард» в США и получил вид на жительство. И вот уже через две недели он должен улететь. Навсегда! И в США Лоринков собирался заняться, наконец, как всякий эммигрант, двумя вещами: во-первых, начать гадить на свою бывшую родину в соцсетях, а во-вторых – литературой.

Для прозы, правда, было поздно – болела спина, пошаливал желудок, да и нервы были ни к черту. Десять часов у стола в день не потянуть.

Зато оставалась поэзия!

В конце концов, стишок сочинить – дело минутное. А потом можно целый день выпивать… По крайней мере, так объясняли свой выбор поэзии все знакомые Лоринкова из Союза Писателей Республики Молдова, когда еще могли говорить. В смысле, в первой половине дня.

Америка, Америка… Нам стали слишком малы твои тесные джинсы, так что мы оставляем их в Молдавии и едем к тебе, родная, подумал Лоринков.

Подумал об этом еще раз, и улыбнулся. Сказал:

– Нафоткал, Лёня, – сказал он фотографу.

Тот пробурчал, промычал что-то. В гундосне его Лоринков различил лишь что-то про «физиков и лириков». Ничего, подумал Лоринков. Скоро я забуду и тебя, и газету, и Молдавию, и вообще все. Солнце, яркое Солнце будущего светит мне в глаза, подумал он. Сказал:

– Ну раз так, поехали отсюда, – сказал он.

– Нам лишь бы фотографии были, а текст я и сам… – сказал он.

– М-м-м-мр-рр-р-р-р, – пробурчал что-то неодобрительно фотограф.

Лоринкову почудилось слово «фактчекинг». Журналист усмехнулся, пожал плечами. Пожал плечами. Сказал напоследок крестьянам:

– Быдло, вот вы так ничего и не поняли, – сказал он.

– А ведь только что перед вами выступил великий поэт, – сказал он.

– Событие мирового масштаба, – сказал он.

– Два раза к вам, в Бессарабию занюханную, заезжали великие поэты, – сказал он.

– Первый раз я, – сказал он.

– Второй раз Пушкин, – сказал он.

– Между прочим, у меня в семье тоже был эфиоп! – выкрикнул он тщательно продуманную и сфальсифицированную легенду, чтобы все, вспоминая о нем, сразу же вспоминали и Пушкина.

– Так что мы с Пушкиным оба эфиопы и оба гении!!! – крикнул он.

Крестьяне, молча, смотрели на городских. Мяли в руках шапки. Пастух Василика даже обомочился потихоньку, потому что поднять руку и отпроситься до ветру ему не хватило смелости. Уж больно задиристыми выглядели городские. Лоринков сел на переднее сидение. Поднял брови, увидев лицо фотографа в лобовом стекле.

– В чем дело, Игнат Семенович, – спросил раздраженно Лоринков.

– Пф, пф, ш-шшшш, – сказал фотограф.

Это значило, что спустило шину.

…ночью крепко спящих и пьяных Лоринкова и фотографа– – ради которых, как положено в молдавском селе, устроили свадьбы, крестины и похороны, чтобы потешить иностранцев или городских – положили на носилки.

Примотали руки к палкам. Понесли в поле. Аккуратно положили.

– Василий, – обратился к агроному сельский председатель Никита.

– Oui (да – фр.), – сказал Василий, начавший окапывать носилки с гостями.

– Etes-vous sûr que nous fassions tout correctement? (вы уверены, что мы все правильно делаем – фр.) – спросил Никита.

– Certainement. N'avez-vous pas entendu ce qu'il a dit? (конечно! вы что, не слышали, что он сказал? – фр.) – сказал Василий.

– A vrai dire je n'ai aucune idée de ce qu'il nous a dit (по правда говоря, ничего не понял – фр.), – смущенно признался Никита.

– Moi aussi, mais ce n'est pas du problème (да и я не понял, ну и что – фр.), – пожал плечами Василий.

– Il est important que trois fois a ète prononcee mot «éthiopien» (главное, что им три раза было произнесено слово «эфиоп» – фр.), – сказал он.

– Alors quoi? (и что? – фр.) – не понял Никита.

– Nikita, vous – comme toujours, – ne lisez rien (вы, как всегда, безграмотны – фр.), – раздраженно бросил Василий.

– Rappelez-vous du Hérodote! (вспомните о Геродоте – фр.) – напомнил он.

– Alors quoi? (и что? – фр.) – не понял Никита.

– Je suis à bout de nerfs à cause de vos questions! (меня начинают выводить из себя ваши расспросы – фр.) – рассердился Василий.

– Mais si… (но отчего же… – фр.) – растерянно ответил Никита.

– Hérodote parla des Éthiopiens qui ont sacrifiè leur roi chaque année (Геродот говорил о том, что эфиопы приносили в жертву своего царя раз в год – фр.) – напомнил Василий.

– Pensez-vous que cet homme étrange… Est-il le roi éthiopien? (думаете… этот странный человек – царь Эфиопии? – фр.) – удивился Никита.

– Non, mais il n'est pas nécessaire faire tout littéralement quand on fait la magie (нет, но в магии главное не буквализм, – фр.) – бросил Василий.

– Assez qu'il est Ethiopie et nous sacrifions la victime… Et voilà… c’est la hic (достаточно того, что он эфиоп и мы принесем его в жертву, вот и все, вот и вся недолга – фр.), – сказал он с надеждой.

– Peut-etre nos champs vont enfin récolter! (может быть, наши поля начнут, наконец, плодоносить! – фр.) – сказал он,

– Sinon, nous allons mourir de faim (иначе, мы умрем от голода» – фр.), – сжал он губы.

Крестьяне села Ларга разговаривали толькопо-французски.

Ведь из сельской школы за 25 лет назависимости, уволились все учителя, кроме старенькой преподавательницы французского.

Поэтому крестьяне села Ларга не знали никаких других языков.

И не читали ничего, кроме Геродота, курс которого преподавательница французского взяла на себя еще в 1984 году за дополнительные полставки.

Агроном Василий, придумавший трюк с жертвой, – на то он и агроном, ответственный за урожаи и надои, – бросил последний штык лопаты. Выпрямил спину. Оглядел село, собравшеемся вокруг жертв. Журналист Лоринков и фотограф приходили в себя, моргая в свете факелов. Во рту каждого торчал толстый пучок петрушки, головы были украшены венками. Страшно отсвечивали в глазах жертв перекошенные из-за пляски факелов лица крестьян.

– У-у-у-а-а-а-амммм… – сказал журналист Лоринков.

– Дезоле, мэ жё не парль па румэн (простите, я не говорю по-румынски – фр.) – сказал Василий.

– О рёвуар, мез етьопен (до свидания, мои эфиопы – фр.), – сказал Василий.

Занес лопату.

…подарки Полюшку-Полю закопали прямо на месте жертвоприношения. Над ними насыпали огромный курган. Спустя пятнадцать лет археологи, случайно проезжавшие через село Ларга, решили здесь копать. Нашли два тела в традиционной молдавской одежде раннего средневековья, с орнаментом раннего средневековья, и с традиционной молдавской керамикой раннего средневековья. А еще с аккуратно отрубленными головами – тоже, получается, раннего средневековья. Судя по величине холма, поняли археологи, речь идет об очень важных персонах. Скелеты бережно собрали, пронумеровали кости, и выставили в Национальном музее Молдавии, в городе Яссы.

Находки назывались «Ларгчанские цари».

Последний солдат империи

– Спускайся, идиот! – кричали солдаты.

– Больно не будет! – обещали они.

– Не корчи из себя героя! – злились они.

– Давай, урод, не порти нам весь день! – орали они.

Лейтенант молдавской армии Юкианел Мисимеску горько покачал головой.

– Быдло гребанное, – прошептал он.

– Ничтожество, – сказал он негромко.

– Плесень на бортах блестящего корпуса империи, – сказал он.

После этого Юкианел расстегнул роскошные брюки с лампасами – лучшего шитья в городе, – и помочился на солдат. Ответом ему был взрыв ярости. Солдаты грозили кулаками, плевались, и вообще, вели себя недостойно. А ведь путь воина, – думал лейтенант, – предполагает немногословие, сдержанность и ледяную улыбку на лице в любые моменты жизни.

Так что лейтенант холодно улыбнулся и стряхнул последние капли.

Медленно вращаясь, – словно в каком-то блокбастере, – они полетели вниз, отчетливо видные из-за своей яркой желтизны на синем июньском небе Молдавии тем, кто стоял внизу, задрав головы. Капли летели, пока лейтенант, застегивавший ширинку, выпрямлялся. Летели, когда лейтенант поправил на плече роскошную золотую ленту, на которой была нарисована голова быка – старинный молдавский герб. Все следили за каплями, словно завороженные. Оцепенение прошло, когда капля попала прямо в лоб командующему генеральным штабом Молдавии, генералу Андрюхе Попову, и разлетелась от удара тысячью мелких желтых микроскопических брызг. Какое прекрасное зрелище, подумал лейтенант Юкианел. Надо бы написать об этом стихотворение, подумал Юкианел. Если успею, подумал Юкианел. Солдатня внизу в ярости завыла, кто-то уже тащил лестницы. Лейтенант пожал плечами, и, глядя в телекамеры, выстроившиеся внизу фалангами, понял, что пора заканчивать. Чувствуя себя последним Мессией, лейтенант крикнул: