Кукурузный мёд (сборник)

По правильному русскому языку, верному ударению в его фамилии, – что еще не удавалось с первого раза ни одному русскому, – и и отсутствию московского акцента майор понял, что говорит чеченец. Это был человек с фамилией Сурков и огнеметом в руках.

– Лоринков, – крикнул Сурков, – оно вам надо было?

– Интеллигентный человек… – покривил душой Сурков.

– Попробуйте, хотя бы попробуйте, отыграть все назад, – попросил Сурков.

– А я вас за это на встречу президента с молодыми писателями приглашу, – сказал он без особой надежды.

– Ну, как молодого писателя, – уточнил на всякий случай огнеметчик Сурков.

Майор улыбнулся.

– Двое детей, две залысины, двадцать книг, и глубокая рана в боку, – сказал он.

– Какой я вам на хрен моодой писатель, – сказал он.

– Я давно уже обитатель Олимпа, – сказал он.

– А сейчас я окажусь там во всех смыслах, – сказал он.

После чего разрядил автомат вверх.

Продолжил мечтать, и уже не почувствовал огня…

Майор мечтал о том, чтобы увидеть лицо отца. Вспоминал о зарождении отрядов НРКА, о первых битвах войны, о тяжелых подмосковных зимах, о перебежчиках в ряды повстанцев из армии… О том, как все Великие Писатели Земли Русской, – ну, из ныне живущих и по их версии, – отказались от того, чтобы возглавить Сопротивление. Как плакал и бил земные поклоны поэт Емелин, деловито прекративший делать это после того, как закончилась пленка на видеокамере, установленной в углу храма. Как отказался от того, чтобы возглавить идеологическое крыло НРКА, и он. Все приговаривал, хлопая в ладоши, «эпатаж» и «ох повыбили из нас силушку, нагнули человека русского». Как отказывались все, а Новодворская и Проханов еще и звонили в приемную ФСБ и пришлось убегать через крышу. Что единственным, кто был готов согласиться, оказался Пелевин, – ну так он единственный из них и писать умеет, так что Лоринков не удивился, – но у того уже были планы насчет Дальневосточного ханства, и он их реализовал.

Лоринков еще подумал, что это поразительно.

В очередной раз всемирное восстание рабов в империи мира возглавил выходец из дыры мира.

Чего уж там, подумал Лоринков.

Манда мира.

Молдавия.

И это оказался он. Ее непутевый сын.

Русский майор Лоринков, который и строевым шагом-то ходить не умел.

Потом майор, вспоминая дом, все же умер. Масштабные боевые действия постепенно возобновились. Кто-то выстрелил, кто-то ответил, кто-то понял, что пора с этим кончать, кто-то по рации вызвал подкрепление, откуда-то подтянулась колонна БТРов и танков.

Майор Лоринков лежал на лестнице до тех пор, пока капитан Лоринков не выбил москвичей из последней башни Кремля, и, обезумев от горя, велел выбросить всех оставшихся в живых защитников прямо на булыжники. Но капитан горевал зря.

Вопреки мнению капитана, всегда переоценивавшего сына, литература не понесла никакой утраты. Ведь люди пишут миллионы хороших книг. И мир не понес никакой утраты. Потому что бабы, слава Богу, рожают миллионы людей. И майору Лоринкову одна вот двоих родила когда-то.

Невосполнимую утрату понес только капитан НРКА Лоринков. Он думал об этом, когда шел по Красной площади и нес на руках немалое тело своего сына, майора Лоринкова. Еще он думал о том, что ради сыновей сына жить придется долго.

Над кремлевскими башнями сгущались сумерки.

Брошенная целина

…прокричав слова эти в толпу крестьян изможденных, – совно зерна в землю страждущую бросил – еврокомиссар Серега Лянкэ на телегу вскочил. Оглядел сход людской. Крикнул еще:

– Братцы… мужики…. коммунна! – крикнул он.

– Советская власть вас сто лет поедом грызла, – крикнул он.

– Простому крестьянину окромя колхоза, будь он неладен, да трудодней, ничего не давали! – кричал он.

– А партаппаратчики… бонзы эти… что в райкомах сидели… – спросил он.

– Разве трудились, как вы? Нет! Сладко жрали, густо срали! – крикнул он.

– И разве был у власти в Совке проклятущем хоть один молдаван, как мы с вами? – спросил он.

– Одни жиды во власти сидели, да русня нечесанная! – крикнул он.

Сход зашумел одобрительно. Мужики, до тех пор переглядывавшиеся нерешительно, закивали с ожесточением. Закосил испуганно на народ сельский староста, приспешник коммунистический, председатель колхоза Василий Ерну. Собрался было сказать что, да народ не позволил. Затолкали у телеги, рот заткнули. Потекли из глаз Василия слезы. Заставили слушать еврокомиссара, новой властью в деревню присланного. Серега же, сжимая в руках мятую кепку, – думал подкатить на броневике, но денег в стране не было, – продолжил.

– Братцы, вот какая фанаберия получается, – сказал он.

– Или катавасия, если совсем уж по-ученому, – сказал он, смеясь с крестьянами, глядя радостно, как лица их суровые разглаживаются, словно воды Днестра, что после проливных дождей успокаивается.

– Антропология, в общем, – сказал он, хохоча с народом.

– Власть новая, наша, европейская, – сказал он.

– Все для народа хочет сделать, чтобы, значит, крестьянин как в Европе жил! – сказал он.

– А не как в Рашке сраной… советском говне! – сказал он.

– Власть наша народная, из народа, и для народа, – сказал он.

– И, значит, мужики, будем все для вас теперь созидать, – сказал он.

– Бывших – гнать поганой метлой! – велел он.

– Это первая часть плана, а потом… – достал он из кармана пакет с инструкциями из центра.

– Перво-наперво, в жопу хариться начнем все, чтобы, значит, как в Европе, – сказал он.

– Дальше…. колхоз отменяем, все делим поровну, чтобы, значит, частная инициатива… – сказал он.

– Дом культуры переделываем в церковь… Европе будем молиться, чтобы, значит, дождь послала, или там, солнце, – сказал он.

– Трубы поливочные сдаем на цветные металлы, один хер дождь Европа пошлет, – сказал он.

– Никто ничего не делает, все сидят по домам, смотрят шо «Лото Миллион», баб собрать в течение суток и всех эшелоном отправить в Европу, еба… работать, – сказал он.

– Вот такая мужики, программа, вот такое светлое будущее! – сказал он.

– А если кое кто кое где у нас порой, – сказал он.

– Все с жалобами сразу приходим в еврокомиссариат, мы суку за жабры и в расход, – сказал он.

– И начнем прямо сейчас, с председателя краснопузого… – сказал он.

– Отвечай, сука, ты жид или русский? – бросил он с телеги зло.

Завопил Василий жалобно, заматерился. Свой он, свой, молдаванин, румын даже! как все, как все…

Да поздно. Толпа мужиков осерчавших волокла уже председателя бывшего к столбу позорному. Кто цепь на шею наматывал, кто сено волок да дровишек, кто уже костерок разводил. Заткнули рот председателю, вилы в грудь воткнули, глядели зверовато, как горит плоть человечья…

Когда догорел коммунист Ерну, разошлись мужики по домам.

А комиссар по Европе, присланный власть новую в село устанавливать, к себе в бюро пошел. Красивое это название на табличке было написана, а та – к дверям мазанки кривой приколочена. Печь слабая еле тянула, топчан скрипел, окна заколочены были, потому что стекла давно в халупе этой выбили… Закурил Серега папироску, задумчиво в рот напомаженный – по моде революционно-европейской, помаду сиреневую использовал – совал ее, кольца пускал. Глянул на туфли «Минзано», 500 евро пара, в грязи густой и непролазной испачканные. Непролазна и дремуча деревня молдавская, да что делать… Поднимать страну надо, веками советской власти в пучину безграмотности да нищеты погруженную… Вспомнил Серега, как председатель молодой, европейской республики, товарищ Влад Филат, учил его, несмышленного евроработника по агитации.

– Жизнь пройти, Серега, не в поле кукурузы обдристаться… – говорил любимый всеми товарищ Влад, папиросинку посасывая, да пустым чаем ее запивая.

– Ты в народ пойдешь, а он, народ, от тебя живого слова ждет, – сказал он.

– Скажем, вместо «передок» говори всегда «манда», не стесняйся, – сказал он.

– Народ любит честно…. прямо… по-европейски, – сказал он.

– Скажем, заместо вазелина можно и сальца свиного. – сказал он, морщась, почему-то.

Смотрел Серега на Вождя участливо, чувствовал, как гневом скулы наливаются, словно помидоры земли молдавской – соками ее. Любимый вождь, дорогой человечек, молодой еще, тридцать шесть всего, а уже выглядит, как старик. Полысел, волосы с жопы на голову пересаживать пришлось. Хромал еще после покушения паскуды из бывших, Наташи Морарь. Та стреляла в вождя пулей, в яде вымоченной… Хорошо, спасли любимого товарища, а Наташку расстреляли. С тех пор товарищ Филат так и не оправился. А все почему? Заботы, хлопоты. Страну из варварского советского болота вытягивали. Не щадя себя, конный поход на Гагаузию товарищ Влад направил. Пришлось кое-кого расстрелять, не без того. Зато и Гагаузия теперь – Европа! И Гагаузия теперь губы красит! Да что там гагаузия отсталая с крестьянами ее тупыми.

Вспомнил Серега, сколько работы в Кишиневе провести пришлось. Бывших пачками в ров свозили, что на Комсомольском озере, да растреливали. Партаппаратчиков, инженеров, рабочих всяких… И ведь прав, прав оказался Филатка – как гениального вождя товарищи за глаза звали – произошел в Молдавии, до того отсталой, настоящий бум революционной культуры. Один революционный поэт Володька Лорченков и его поэма «Кое-что в революционно-европейских штанах» чего стоит! Злые языки, правда, поговаривают, что Володька придуривался, потому что военнопленным себя считал, и все мечтал в Москву сбежать. Но пусть болтают! Хотя паспорта выездного Володьке на всякий случай не давали. Запретил товарищ нарком по культуре, Анатол Цэрану. Он же и стихи на смерть Володьки написал, когда тот скоропостижно застрелился, оставив записку:

«Товарищи Партия, Европа и Народ. Прошу Вас простить мое дезертирство с трудовгго писательского фронта. Не судите строго. Лодка любви потерпела крах о скалы отсутствия центрального отопления, нормальных продуктов, и писчей бумаги, конфискованной на календари „К первой Европятилетке“. Заботу о своих близких предоставляю товарищу Партии. Стоимость патрона, которым я выстрелил в свое горячее революционное европейское сердце, прошу вычесть из моей заработной платы за первый триместр этого года, после вычета всех налогов. Троекратное ура Европе и европейской Интеграции. Ура!!!»

Записку прочитали публично, перед толпой, пришедшей Володьку хоронить. Чтобы, значит, ни у кого сомнений не было в том, что сам ушел, сам, а не был умучен ЕвроЧК, как поговаривали в народе. Народ… Поморщился Серега. Потом стихи наркома Плугару вспомнил. Посветлел лицом, лег на топчан, туфлей не скидывая. Процитировал про себя строки, наизусть выученные, любовно:

кроха сын к отца прийтии спросить немножкочто такое вери велла что есть прямо хеллпапа-Бог ответить сынадля начала, мы единыты и партия, народв рот его в банана ротты сегодня и рекав поле стебель колоскаты ракита под кустомты береза за бугромв поле каждый таракани в буфете ты стаканнеделимая ты сущностьтриединая в однойтолько пусть не разбегутсякак придем мы за тобойтриединый ты для понтудля расстрела ж ты одинвот стоишь на полигонекоммунарка. гражданинв синяках весь и побитыйсловно пес ушИ прижавесли я скажу, товарищты и слаяешь – гав-гавс пистолетом убедил ясделать все, чего прошувот поэтому победабудет с нами, парашютзолотой мы вам не даримбыдло бывшее, о, нет.а теперь размер забудуи скажу Вам:да здравствует Европейская Интеграцияда здравствует наша молодая нациявсем жидам и русне назломы обреем свои головы на-го-ловолосами набьем матрацы европейскиеценности защитим лесбиянские, гейскиесоюз атлантического партнерства защитимдорогу старой коммунистической чуме не дадиммировой пожар европейский раздуемэкономику страны как лягушку в сраку надуемтроекратное ура нашему вождюмы любим его, нашего Во-Ло-д-Юи каждый кто не любит егостанет жертвой расстрела на-ше-гославься Европа, славься ценность протестантско-релятивистскаясгинь как в омут, сволочь большевистскаямы нашу Молдову рацветим цветами радугивстанем в круг, взявшись за рукии посмотрим, у кого настоящая эрекцияа кто так… к нам попал по протекцииевровик настоящий, миг наслажденья ловион весьма краток, такова c’est la vie

…каков поэт! Гений! Народ на похоронах Володьки, стихи слушая, плакал. А Володька в гробу молчал непривычно для всех, да синел. Поговаривали, что это от побоев перед смертью в ЧК, и что, мол, Володька еще стих сочинил там про жирафа, почему-то и звали жирафа, как ни странно, Миорица. Но евровики объяснили, что цвет лица у Володьки такой от природы – родня у него была из молдаван эфиопских, русня белесая да жидовня рыжая к поэту революционному отношения не имела, конечно, вот и черный он, как уголек, поэт наш революционный.

А стихи про жирафа – апокриф.

В смысле, физдеж.

Вздохнул агитатор Серега, горький дым папироски выпуская. Как далека была сейчас столица Кишинев – с ее культурной жизнью, которая так манила Серегу – от этой Брюсселем забытой деревни. Балет, кино, литература… Все хотелось потрогать, ко всему быть причастным! Но партия сказала надо, значит надо! Культуркой и потом можно заняться, а пока – деревня, мужики эти тупые… Завтра баб надо в Европу отправить, а вечером решить, кого в священослужители культа европейского назначить. Значит поспать, поспать…

Задремал Серега Лянкэ, сердце комиссара свое под рубашкой сине-золотой чувствуя, захрапел раскатисто, как волна народного гнева, смывшего с земли Молдавии красную заразу…

…штабс-капитан Лоринков трясущимися от напряжения руками вытащил из-под овчины огарок. Руки дрожали, потому что последние пять верст до деревни на них капитан и полз. Торопился, волочил за собой ногу простреленную. Боялся быть застигнутым патрулем евровиков-комиссаров. Те объезжали страну, недобитков выискивая. Штабс-капитану Лоринкову – русскому, бывшему, при старом режиме в библиоеке работавшему, – грозил расстрел на месте. А если бы еще стихи нашли про жирафа, переписанные собственноручно Лоринковым с оригинала, выведенного кровью поэтом Лорченковым в подвалах ЕвроЧК, так еще бы и мучили перед смертью. В ту же что и Лорченков камеру Лоринков попал случайно, когда поэта уже уволокли на расстрел. Сбежал из ЧК случайно, – везли в фургоне с надписью «Хлеб» по Кишиневу, машина остановилась на красный свет, водитель неопытный попался…. Лоринков прыгнул, побежал, себе не веря и храбрости своей, получил пулю в левую ногу, добрался до пригородов, там заночевал в сарае чьем-то, а ночью ушел в сторону деревни… Здесь его дальний родственник спрятал, крестьянин Санду Вакуловский. Схоронил в амбаре. Принес поесть, лучину…

При слабом свете вчитался штабс-капитан в бумажку…жираф высоченый на поле стоялбольшой, дружелюбный, он травку щипалон был не как все… нет, конечно, не гейон просто бросался расцветкой своейв глаза всем животным и птицам с небеси дело не в том, в камуфляже иль безон просто был странный, был просто другойдля флоры и фауны весь не такойи страного не было в этом ничутьдруг мой, на минуточку, ты не забудьжираф ведь стоял на молдавском на полеи значит, он не жил в Африке болееконечно он выглядел здесь очень странносовсем не как в Африке желтой саванеи вот молдаване решили жирафа убитьнесчастного со свету сжить, погубитьони его в сети густые поймалина досках на площади быстро распяликазнили, ироды, ужасно, на смертьза что же жирафу такое несчастье?вина его есть, но поверь, лишь отчастивина его, друг мой, лишь в томчто он для Молдавии слишком большойчто он для Молдавии слишком чуднойтак я для Молдавии слишком ументак я для Молдавии слишком чудёнза это в Молдавии буду казнёнпоэтому я, друг мой ситный, жирафпоэтому я словно Франции графчто под гильотиною пишет свой стихпока рев толпы вдалеке не затихжираф я, жираф, я – копытный чудака если по-честному, просто мудакда-да! нет… не нужно меня утешатьмне нечего больше тебе рассказать…мудак я, ведь угораздилось мнес талантом родиться– и в этой стране!

Закончил штабс-капитан стихи читать. Молча родственнику своему, из механизаторов-ударников, протянул. Читал стихи про жирафа крестьянин Санду, на румынский для других переводил. Кружком сидели селяне, на штабс-капитана поглядывая. Собрался здесь весь круг бывших – агроном, инженер, тракторист, механизатор, учитель… Все, кого за ненадобностью в Европе теперь отменили! Оттого мужики налились злобой на власть новую, евроинтеграционую. Да и жен жалко было на чужбину отправлять. Предали классовые интересы они, слушали штабс-капитана внимательно.

– Мужики, – говорил тот с жаром.

– Евроактив кончать надо, – говорил он.

– Иначе жизни не будет… не дадут… – говорил он.

– Заразу сразу надо… с корнем… – говорил он.

– В России тоже так было… недоглядели… – говори он.

– Сто лет потом кровью умывались… – говорил он.

Переглядывались кулаки красные, кивали согласно. В соседней деревне евровики так всех разъевроинтегрировали, что ни одной живой души не осталось. Когда выступать, знать хотели.

– Прямо сейчас и пойдем, – сказал штабс-капитан.

.. Спустя час группа людй с ружьями вышла на главную дорогу села. Штабс-капитана Лоринкова несли на двери, как на носилках. Стучали в двери домов евроактивистов, били их влет, как утку… Раздавался стук, распахивалась дверь, звучал выстрел, валился заспанный хозяин на спину, в крови весь… Еврокомиссара взяли спящим, не порешили сразу. Повели к реке. Там он достойно смерть принял, хотя и не без агитации. Сказал:

– Мужики, думаете, он за вас, за ваше будущее? – сказал он, кивнув на штабс-капитана, с нездоровым интересом за расправой следившего.

– В кабалу он вас хочет… в советскую… – сказал он.

– За вас помираю, мужики, за ваше будущее, – сказал он.

– А этот… он небось и жид еще – сказал он про штабс-капитана Лоринкова, повернувшего профиль свой пресыщенно-патрицианский к сцене казни.

Не слушали мужики, злы были. Смирился еврокимиссар Лянкэ. Дал связать руки, сманикюром европейским, протянул шею – от депиляции гладую – в петлю веревочную, на другой конце которой камень трехпудовый громоздился. Вдохнул последний раз воздух чистый, молдавский. Глянул на Днестр, послушал звон колокольцев овечьих. Хотел сказать еще что-то, да мужики уже сталкивали в воду. Ушел комиссар на дно с камнем…

– Бульк… – штабс-капитан сказал, на водоворот глядя.

…Еврокомисара почти меяц глодал огромный сом, которого поймали весной на жареного воробья и подали на Храм Евросела. В желудке рыбины нашли лишь палец с перстнем с алмазом в сорок каратов.

…В ночь расправы мятежники вернулись в деревню. Утром к ним подтянулись мужики из других сел. Спустя месяц группировка воставших насчитывала пять тысяч человек, и центральной власти пришлсь высылать карательный отряд с пулеметами и легкой артиллерией. Сражения продолжались почти год, пока глава нового экспедиционного корпуса, Л. Тулбуре, не решил применить газы и практику взятия заложников из семей мятежников. Так Каларашский мятеж был подавлен. Санду Вакуловский погиб в бою, отстреливаясь, сдаться в плен не пожелал. Штабс-капитан Лоринков ушел плавнями Днестра в Гагаузию, потом в Турцию. Отуда перебрался в Париж, шоферствовал. Опубликовал книгу воспоминаний и стихотворение, принадлежащее, якобы, перу поэта Лорченкова. Из Парижа перебрался в Мексику. Оттуда вернулся в Молдавию через 40 лет, поверив обещанию центрального молдавского правительства об амнистии.

В Кишиневе штабс-капитан Лоринков сразу же попал в ЕвроЧК, и был за сутки до расстрела избит и посажен в ту же камеру, где сидел когда-то в годы молодости. Стих про жирафа, выведенный кросью на стене, замазали. На новом слое штукатурки кто-то нацарапал:

Солнца в окне дрожь беспощаднаячу, за решеткою ругань площадная…мне все равно, этим утром я к Солнцувыйду проветрить старые костив нем растекусь протоплазмы кускаминет, не останусь я с вамини на минуту ни на мгновеньедарит мне Солнце забвеньезабвенье…

Эфиоп

– Ну что за быдло эти молдаване, – сказал журналист Лоринков.

– Грязные, убогие, оборванные, – сказал он.