Дар волка

Вышел наружу, сдернул неудобную одежду и обувь. Превращение закончилось, наполнив его невыразимым удовольствием.

Заставил себя аккуратно сложить одежду в машину. Он понимал, что это важно, важно и закрыть машину. Спрятал ключи среди корней ближайшего дерева.

«Лендровер» ехал внизу, по долине. Выехал на заросшую травой лужайку рядом с большим красивым домом, просторным, трехэтажным. На всех этажах горел свет. Рядом с домом, в задней части участка, стоял окруженный деревьями и обвитый лианами сарай.

Дети и учителя в сарае.

Приглушенные голоса похитителей тянулись к нему, будто дым к ноздрям.

Ройбен ринулся вниз по склону, быстро сокращая расстояние между собой и будущими жертвами, прыгая с дерева на дерево, минуя один за другим дома, примостившиеся на склоне. Он спрыгнул на лужайку в тот самый момент, когда молодые парни входили в дом.

Дом сверкал в ночи, будто свадебный пирог со свечами.

Против воли из горла Ройбена вырвался рык. Животный рык, который не мог зародиться в человеческой груди.

Все трое обернулись, стоя в вестибюле дома, и увидели, как он несется на них. Их крики потонули в громе его рычания. Один из троих упал, но двое других, только что исполненные ликования, бросились бежать.

Он с легкостью настиг первого и вспорол ему шею когтями. Хлынула кровь. Ему хотелось вцепиться зубами в плоть, всеми фибрами души хотелось, но времени не было. Подняв изувеченное тело в когтях, он отбросил его далеко в сторону, к дороге.

О, так мало, слишком быстро!

Сделав огромный прыжок, он настиг двоих других, которые возились с задней дверью, которая, видимо, была заперта. Один из врагов в истерике принялся царапать ногтями стекло.

А вот у другого был пистолет. Ройбен сразу увидел его, перехватил противнику руку в запястье и мгновенно сломал. Отбросил пистолет в сторону.

Уже хотел сомкнуть челюсти на его горле. Он не мог остановить себя, он должен был это сделать. Он жаждал этого! Почему бы и нет, ведь он не собирался оставлять этого человека в живых, ни за что.

Не прекращая утробно рычать, он погрузил зубы в горло и лицо человека. Стиснул челюсти изо всех сил, почувствовал, как ломаются кости. Умирающий застонал.

Ройбен почувствовал дрожь, когда по языку потекла кровь из головы противника. Убийца, мерзкий убийца.

Он вцепился зубами в плечо противнику, оторвал ткань одежды и плоть. Вкус плоти был насыщенный, опьяняющий, пусть и смешанный с запахом зла, запахом злобы, запахом полнейшего душевного разложения. Ройбену хотелось содрать с него одежду и пожрать целиком, обнаженного. Ему всегда этого хотелось, почему же он не позволял себе этого?

Но где другой преступник? Нельзя дать уйти последнему из троих.

Но этого и не могло случиться. Третий окаменел. Втиснулся в угол, сполз на пол, сильно дрожа. Выставил вперед руки. Что у него изо рта хлещет, вода или рвота? Обмочился от ужаса, и лужа расплылась вокруг него по покрытому плиткой полу.

Это мерзкое зрелище довело Ройбена до безумия. Убили детей, убили их. Здесь воняет убийством. И воняет трусостью.

Бросившись на противника, он схватил его за грудь когтями обеих лап и сдавил. Услышал, как ломаются кости, глядел на бледное дрожащее лицо врага, пока у того не затуманились глаза. О, ты слишком быстро умер, трусливое животное.

Он ударил тело о пол. Все еще не удовлетворившись, продолжая рычать, схватил тело и вышвырнул сквозь боковое окно. Зазвенело и посыпалось стекло, тело исчезло в темноте под дождем.

Внезапно Ройбена охватило сильное разочарование. Они все мертвы. Он застонал, из его груди вырвался резкий всхлип. Все слишком быстро. Запрокинув голову, он снова зарычал. Челюсти ломило. Он сжал их, снова открыл и снова зарычал. Такой жажды он не чувствовал никогда в жизни. Был готов вцепиться зубами в дверные проемы, во что угодно, что только попадется.

Изо рта стекала слюна. Он зло вытер ее. Когти были покрыты кровью. Дети, неужели ты забыл о детях? Забыл, зачем вообще ты здесь?

Шатаясь, он побрел обратно к передней двери, ударяя лапами по зеркалам и картинам в рамах, покрывавшим стены. Хотелось крушить мебель. Но он должен был идти к детям.

Заметил клавиатуру сигнализации, такую же, как в его доме в Мендосино. Нажал синюю кнопку, вызывая медиков, потом красную, вызывая пожарных.

Тишину разорвал вой сигнализации.

Он вскрикнул, прикрыв уши. Боль была невыносимой, голова начала пульсировать. Нет времени искать источник этого оглушительного воя, чтобы прекратить его.

Надо спешить. Этот звук его с ума сведет.

В считаные секунды он добрался до сарая, сорвал замки, разламывая на части двери, которые упали внутрь.

И в ярком свете, идущем от дома, увидел школьный автобус, обмотанный цепями и обернутый сантехнической лентой. Камера пыток.

Дети вопили, обезумев от страха, высокими, пронзительными голосами, но завывание сигнализации практически заглушило это. Он ощущал их ужас, их отчаяние. Они думали, что вот-вот умрут. Но через пару секунд они узнают, что спасены. Узнают, что обрели свободу.

Когти рвали ленту, будто туалетную бумагу. Одной лапой он разбил стекло на двери, и вырвал дверь автобуса.

В ноздри ударил тошнотворный запах — фекалий, рвоты, мочи, пота. Какая жестокость. Ему хотелось завыть.

Он попятился. Завывание сигнализации сбивало его с толку, лишало сил. Но дело почти сделано.

Он выбрался из сарая, под дождь, на скользкую землю. Ему отчаянно хотелось вытащить мертвого ребенка из «Лендровера» и положить тело там, где его точно найдут, но он больше не мог выносить шум. Они найдут его, наверняка. Просто такое чувство, что неправильно оставить его там. Неправильно не дать им полного представления о происшедшем.

Краем глаза он увидел силуэты, большие и маленькие, выбирающиеся из автобуса.

Они шли в его сторону. Они видели его, совершенно точно, видели, что он собой представляет, в свете из окон дома. Шерсть, покрывающую его, кровь на его когтях.

Они испугаются еще сильнее! Надо уходить.

Он ринулся в сторону мокрых, сверкающих на свету деревьев в задней части участка, в огромный безмолвный лес, прямо на запад от дома. Мьюирский лес.

11

Мьюирский лес занимал площадь более двух квадратных километров, в нем росли одни из старейших секвой во всей Калифорнии, деревьев высотой больше полусотни метров, проживших более тысячи лет. В нем протекали две небольшие речки, прорезавшие в земле глубокие каньоны. Ройбен неоднократно гулял по здешним тропам.

Теперь он пронзал обволакивающую его темноту, жаждущий той тишины и одиночества, которые привели его в Мендосино, наслаждаясь силой, позволявшей ему взбираться на огромные деревья, перепрыгивать с ветки на ветку, будто у него выросли крылья. Повсюду он ощущал дразнящий запах животных.

Он углубился в парк, спустившись на мягкую, покрытую хвоей и листьями землю только тогда, когда человеческие голоса утихли вдали. Он слышал песню дождя и тихие звуки тысяч живых существ, гнездившихся среди папоротников и листьев, которым он даже не знал названия. В ветвях деревьев шуршали птицы.

Он рассмеялся, громко, выкрикивая нечленораздельные звуки, шел вперед, потом снова забрался на дерево, так высоко, как только мог. Дождь колол глаза будто иглами, он лез все выше, пока ствол не стал слишком тонким, чтобы выдерживать его вес, и ему пришлось спускаться. Он спрыгнул на другую ветку, потом на следующую, и так дальше, пока не спустился на землю и не принялся кружиться в танце, расставив руки.

Запрокинул голову и снова зарычал, а затем позволил рыку перейти в низкий вой. Ничто не ответило ему в ночи, лишь треск, порожденный другими живыми существами, бегущими от него.

Внезапно он опустился на четвереньки и побежал как волк, быстро пробираясь сквозь густой подлесок. Унюхал запах другого животного — кошки, — которая убегала от него, покинув логово. Он ринулся вперед, по запаху, пока не настиг ее. Протянул руку и схватил покрытое мехом создание, рычащее, вонзил клыки в его горло.

На этот раз ничто не могло отвлечь его от трапезы.

Он сдирал мышцы с костей, с хрустом грыз кости, пожирая зверя вместе с его ломкой желтоватой шерстью, хлебая его кровь, поедая мягкие внутренности, мякоть на животе, все сорок фунтов живого веса. Оставил лишь лапы и голову, с которой на него с горечью глядели желтые глаза.

Лег на ложе из листьев и хвои, шумно дыша, тихо плача, облизывая зубы, чтобы в последний раз почувствовать вкус плоти и крови. Рысь. Великолепная. Кошки никогда не просят пощады. Кошки огрызаются до последнего. Это еще приятнее.

Внезапно его охватило отвращение и ужас. Он бежал на четырех как животное. Ел как животное.

Ройбен встал и пошел по густому лесу, медленно, перешел через ручей по покрытому толстым мхом бревну, с легкостью цепляясь за него когтистыми лапами. Двинулся дальше по каньону, в те места, куда не заходил раньше, а потом еще дальше, вдоль склона горы Тамальпаис.

В конце концов он упал на землю, привалившись к покрытому шершавой корой дереву, глядя в темноту и ища взглядом зверей, о существовании которых в этом подлеске он даже и не подозревал. Он чувствовал запахи лис, белок, бурундуков — откуда он только знал, кому какой принадлежит?

Прошел час. Он шел на четырех, принюхиваясь.

Его снова охватил голод. Он встал на колени у ручья, с легкостью выследил взглядом быстро плывущего лосося и взмахнул рукой. Через мгновение у него в когтях была большая рыба, беспомощно бьющая хвостом. Он тут же принялся рвать ее зубами.

Наслаждался вкусом свежей плоти, совершенно иной, нежели у жилистой рыси.

Он ведь не голод удовлетворяет, так ведь? Что-то иное — удовольствие от возможностей того, кем он стал.

Он снова забрался на дерево, высоко, принялся искать птичьи гнезда, съел яичную скорлупу и все остальное, пока кричащая птица-мать тщетно кружила рядом и клевала его.

Спустившись к ручью, он вымыл лапы и лицо в ледяной воде. Потом залез в ручей целиком, плескаясь, обмывая голову и плечи. Нужно смыть всю кровь. Вода освежала. Став на колени, он принялся пить из ручья, так, будто всю жизнь страдал от жажды. Лакал, хлебал, глотал воду.

Капли дождя покрывали рябью искрящуюся поверхность ручья. А под поверхностью, не обращая на него внимания, быстро плыли рыбы.

Он снова забрался на деревья и двинулся дальше, высоко над поверхностью долины. Не бойтесь, пташки, я не буду вас мучить.

Не вари агнца в молоке матери его. Воистину.

Как и в прошлые превращения, он видел звезды сквозь плотное покрывало тумана. Как же они прекрасны, эти открытые взору небеса, над толстым одеялом тумана, окутавшего землю. Казалось, что падающие капли дождя блестят, как серебряные. Искрились и пели свою песню, падая на листья и хвою вокруг. Вода стекала с верхних веток на нижние, снова становясь дождем, потом с нижних веток на землю. Дождь, дождь и дождь, пока он не упадет, мягко, на листья папоротников и толстый слой опавших листьев и хвои, мягкий и ароматный.

На самом деле он не чувствовал дождя телом, разве что веками. Но ощущал его запах, меняющийся по мере того, как дождь падал на разные поверхности, омывая и насыщая их.

Он снова медленно спустился, пошел на двух ногах, выпрямив спину. Желание насыщаться покинуло его, и он почувствовал удивительное спокойствие и безопасность здесь, в темном лесу, с улыбкой осознав, что ему не встретить здесь того, кто его не испугается.

Но уничтожение тех троих злодеев все еще мучило его. Он чувствовал, как кружится голова, чувствовал, что готов заплакать. Может ли он плакать в этом обличье? Могут ли плакать дикие звери? Он тихо рассмеялся. Казалось, деревья внимают ему, но было бы в высшей степени самонадеянно представлять, что эти тысячелетние стражи земли обращают внимание на остальные живые существа. Как же чудовищны эти секвойи, насколько они выбиваются из ряда всей живой природы, как они божественно просты и величественны.

Никогда, за все время его существования, ночь не казалась ему такой приятной, такой понятной, что он мог бы жить так вечно, сильный, самодостаточный, чудовищный и совершенно бесстрашный. Вот что припас для него Дар Волка, если только он сможет это принять.

Однако его страшило, что он может принести свою мыслящую душу в жертву бьющемуся в его груди сердцу зверя. Пока что поэтическое чувство не оставило его, как и глубокие раздумья о морали.

Он вспомнил песню, старую песню. Даже не мог вспомнить, где он ее слышал. Он напевал ее про себя, стараясь сложить в правильном порядке полузабытые слова и напевая вслух лишь мелодию.

Вышел на поляну, серый свет небес стал чуть ярче, и после закрытого пространства леса было так приятно глядеть на траву, сверкающую под тихим дождем.

Он начал танцевать, медленно описывая большие круги и напевая песню. Его голос звучал мощно и чисто, это не был голос прежнего Ройбена, бедного, невинного и робкого Ройбена. Он стал голосом Ройбена нынешнего.

Это дар — быть простым, Это дар — быть свободным, Это дар — снизойти, Где мы все быть должны, И когда мы пребудем, Где судьба наша есть, Это станет обителью Счастья и любви.

Он запел снова, танцуя быстрее, по большему кругу, закрыв глаза. Свет проникал сквозь веки, слабый, далекий свет, но он не обратил на него внимания. Танцевал и пел… и остановился.

Уловил сильный запах, неожиданный запах. Нечто сладкое, смешанное с чем-то искусственным, парфюмерным.

Кто-то был рядом, совсем рядом. И он открыл глаза, и увидел свет, озаряющий траву, капли дождя, сверкающие золотом в этом свете.

Но не уловил ни малейшей опасности. Этот человеческий запах был чист, невинен… и бесстрашен.

Он повернулся и поглядел вправо. Будь мягок настолько же, насколько и осторожен, сказал он себе. Ты можешь напугать, возможно, привести в ужас этого невольного свидетеля.

Невдалеке, на крыльце небольшого темного домика стояла женщина и смотрела на него. У нее в руке был светильник.

В полнейшей ночной темноте свет лампы расходился далеко, и при этом свете женщина его видела, это наверняка.

Она стояла совершенно неподвижно, глядя на него поверх мягких стеблей травы, женщина с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор, с большими темными глазами. Ее волосы выглядели седыми, но наверняка это обман зрения. Какова бы ни была его нынешняя острота зрения, он не мог разглядеть все детально. На женщине была ночная рубашка с длинным рукавом, и она была здесь одна, совершенно. В темном доме позади нее никого не было.

Не пугайся!

Это было его первой и единственной мыслью. Какой хрупкой и маленькой она кажется, стоя на этом крыльце, будто ручной зверек, держащий светильник и глядящий на него.

Прошу, только не пугайся!

Он снова начал петь, ту же песню, только медленнее, тем же самым чистым и низким голосом.

Медленно двигался в ее сторону, и с изумлением, тщательно скрываемым, увидел, как она пошла по крыльцу к лестнице.

Она не боялась. Это было ясно. Она совсем не боялась.

Он приближался, все ближе и ближе, продолжая петь. Теперь его было хорошо видно в свете лампы. И она стояла, как и до этого.

На ее лице было любопытство и восхищение.

Он двигался дальше, пока не оказался у края ступеней.

Ее волосы действительно седые, преждевременно поседевшие, судя по тому, какое у нее гладкое лицо, будто китайская маска. Большие глаза, ледяного голубого цвета. Она восхищена, действительно, и вовсе не потрясена, будто совершенно забыла о себе, глядя на него.

Что же она видит? Видит ли она его глаза, смотрящие на нее с таким же любопытством и восхищением?

Где-то в глубине его вспыхнуло желание, поразив его своей силой. У него усиливалась эрекция. Видит ли она это? Может ли она увидеть это? То, что он обнажен и никак не может скрыть свое желание, возбудило его еще сильнее, придало сил и уверенности.

Он никогда в жизни не ощущал такое сильное желание, как это.

Он двинулся вверх по лестнице и вскоре стоял рядом с ней, возвышаясь. Она сделала шаг назад. Но не от страха. Нет, похоже, она приглашала его.

В чем был источник этого завидного бесстрашия, этой безмятежности, с которой она глядела в его глаза? Ей лет тридцать, может, чуть меньше, тонкокостная, с пухлым чувственным ртом правильной формы и узкими, но крепкими плечами.

Он нерешительно протянул руки, давая ей достаточное время на случай, если она решит бежать. Взял у нее светильник, обеими лапами, не обращая внимания на горячий металл и стекло, поставил на деревянную скамью у стены. Дверь была приоткрыта. Он увидел, что из-за двери исходит слабый свет.

Он желал ее, желал немедленно сорвать с нее эту фланелевую ночную рубашку.

Очень осторожно протянул к ней руки и обнял ее. Сердце колотилось. Желание было таким странным и не менее непреодолимым, как желание убивать, желание насыщаться. Животные подчиняются инстинктам.

В свете лампы ее плоть была белой и нежной, мягкой… ее губы открылись, и она тихо ахнула. Осторожно, с величайшей осторожностью, он коснулся ее губ краем лапы.

Подхватил ее, с легкостью подняв левой рукой, под колени. Она не весила ничего, абсолютно ничего. Обвила его шею руками, запустив пальцы в густые волосы.