Избранное

— В чем дело, черт возьми?

— Венок!

Ивар не мог удержаться от смеха. Он осторожно снял венок Альфхильд, положил его на траву и побежал дальше.

5

Бомба попала не в «Мануэлу», а в «Фульду», принадлежавшую фру Шиббю. Пламя и дым бушевали на большом, выкрашенном в серый цвет судне. Бомба попала в носовую часть. Моряки и рабочие отводили соседние суда от причала, чтобы огонь не распространился на них. Подкатила пожарная машина. На борту горящего судна бегали несколько человек, закутанных в мокрые мешки, — они пытались вынести на сушу ценные вещи.

Повреждена была не только «Фульда», но и близстоящие суда, а в домах у причала вылетели все стекла в окнах. Старая фру Шиббю стояла в своей полной дыма конторе и смотрела в разбитое окно. Одна щека ее кровоточила. На полу лежал большой острый кусок черного от копоти металла, влетевший в комнату через окно. Фру была в большом возбуждении, на ее прыщавом лице блуждало некое подобие улыбки, могло показаться, что ей очень весело. Иногда из окна слышались ее резкие крики или огорченный вой:

— Ах, эти псы! Псы, говорю я! Нажимайте, люди! Такое прекрасное судно погибает ни за что ни про что! Помните, что дело идет о хлебе насущном для нас всех! Что мы будем делать без судна? Но слишком поздно! Нам не справиться с огнем, судно тонет, это даже слепому ясно! Мы получим страховку, но на черта она нам? От страховки не разжиреешь! Где раздобыть новое судно в эти проклятые времена? Работайте же, псы! Нет, слишком поздно! Битва проиграна!

Фру Шиббю разрыдалась. Она повернулась к управляющему Людерсену. Он сидел на своем обычном месте, бледный, словно мертвец, и дрожал всем телом, как собака, выбравшаяся из воды.

— Людерсен! Вы видели кусок металла? Как гром среди ясного неба! Посмотрите, вот он лежит. Он влетел в окно и попал мне в лицо! Меня хотели убить! Вы понимаете?

В порыве чувств она обеими руками обхватила маленького управляющего за плечи и основательно встряхнула.

— Убить, понимаете… убить! Я лежала бы здесь на полу мертвая! Вот чего хотели эти мошенники! Но господь оказался сильнее их!..

Фру Шиббю открывает стенной шкаф, вынимает бутылку коньяка и разливает содержимое в два пивных бокала.

— Выпейте, Людерсен, — это хорошее лекарство!

Управляющий судорожно хватает свой бокал и выпивает залпом. Фру снова поворачивается к окну.

— Судно мы потеряли, — говорит она. И ее красное лицо подергивается от боли. В это мгновение она кажется почти красивой. Но черты ее лица снова грубеют, она торжествующе восклицает: — Клыкам смерти не удалось впиться мне в шею!

— Да, — подтверждает управляющий с отсутствующей улыбкой.

— Но, черт подери, куда девался мой сын Пьёлле? — вдруг кричит фру. — Небось сидит в погребе и дрожит как собака? Однако вы, Людерсен, были на своем посту, этого я не забуду!

Фру искоса смотрит на управляющего и с силой толкает его в бок:

— А не пострадали ли люди, Людерсен? Нет ли убитых? Пойдемте туда, узнаем.

Управляющий раскраснелся, глаза у него затуманены.

— У фру кровь на щеке, — говорит он. — Не лучше ли позвать доктора?

— К дьяволу доктора, — отвечает фру Шиббю. — Где мой картуз? Впрочем, можно обойтись и без него.

Управляющий вдруг глупо улыбается, обнажая выдающиеся вперед зубы. Кажется, что он пытается засунуть в рот свой свисающие усы. Фру разражается громким долгим хохотом, который постепенно переходит в горькое грозное рыданье:

— Ах! Ах! «Фульда» — такое хорошее судно! Оно приносило много, денег. Каждый раз приносило счастье и благословение… радость большим и малым. Кормило много ртов. Ах! Ах!..

Лива долго стояла на причале, глядя, как горит и тонет судно. Но пора все-таки на работу. Она оторвалась от зрелища и стала пробиваться через толпу.

На оппермановском складе — ни одной живой души. Дверь в контору приоткрыта. Лива заглянула туда и увидела Оппермана за письменным столом, занятого подшиванием бумаг в папку. Случившееся явно его никак не задело. Как спокойно он к этому отнесся… уже весь ушел в дела, даже напевает и выглядит очень довольным! Сама она все еще дрожала и ощущала слабость во всем теле.

Отходя от двери, она задела груду обувных коробок, стоявших одна на другой, они с грохотом попадали на пол. Она принялась лихорадочно собирать их. Опперман по-прежнему сидел у себя в кабинете, странно, ведь он же не мог не слышать шума. И только когда она почти все собрала, он появился в двери. Лицо у него было красное. Он, улыбаясь, поманил Ливу:

— Ты здесь? Пойти сюда!..

Удивленная Лива поднялась и вошла в кабинет. Опперман взял ее за руку и кивком предложил сесть на диван. Только теперь Лива поняла, что Опперман пьян. Галстук у него сбился набок, рот перекосился, глаза смотрели устало и ласково. Он поставил высокий зеленый бокал на стол перед диваном и наполнил его из колбообразной бутылки с крестом на этикетке. Лива хотела встать и уйти, но он удержал ее и сказал умоляюще, назойливо глядя ей в глаза:

— О Лива! Ужасный день, очень ужасный! Ты тоже, нужно подкрепиться, Лива!

— Нет, спасибо, мне ничего не нужно.

— Один маленькую?

— Нет, спасибо.

— О, значит, я один.

Он налил бокал и осушил его, улыбаясь как бы про себя и качая головой. Вдруг глаза его приняли хитрое выражение, он подошел и взял ее за обе руки. Она в смущении поднялась и очутилась в его объятиях.

— О Лива, маленький поцелуй от тебя сегодня? — умоляюще произнес он.

Лива отстранялась, но ее разбирал смех. Она не испытывала ни гнева, ни страха… пьяный есть пьяный. Но как все-таки не стыдно Опперману, что он напился от страха…

— Нет, нет, Лива, — говорил он. — Я не просить поцелуй, ты красивый, хороший девушка, обрученный девушка, религиозный девушка. Только я очень одинокий.

Он вздохнул, устало махнул рукой и продолжал жаловаться:

— Все хотеть деньги от Оппермана, никто не думать о нем, все хотеть жалованье, налоги, подарки общественность, одни просто брать деньги… и ничего говорить, потому что Опперман никогда не протестовать, никогда сажать люди тюрьма, никогда. Но я высоко ценить тебя, Лива, ты очень красивый. Я ценить тоже твой брат, он делать мне большой услуга, он тоже получать большой процент. Понимать меня правильно, Лива, ты меня нет любить, я тебя нет беспокоить… Я хочу давать тебе прекрасный пальто, прекрасный кофта, хочешь? Хочешь? А туфли? Белье, Лива, тонкий, шелковый?

Лива качала головой и не могла подавить улыбку, но тут дверь открылась и появилась Аманда, старая служанка фру Опперман. Опперман раздраженно повернулся к ней:

— В чем дело, Аманда? Не видеть, я работаю. Объяснять эта девушка, что она делать!

Он повернулся к Ливе и стал упрекать ее:

— Я хорошо слышать, ты повалить все коробки обувь, ты вести себя как маленький дитя, ты опрокидывать все, ломать все, нет пользы!

Лива залилась краской и выбежала из кабинета. Опперман смотрел ей вслед теплым и грустным взглядом.

6

Разбомбленное судно спасти было невозможно. К середине дня удалось потушить огонь, но судно получило серьезные пробоины и насосное устройство полностью вышло из строя. Единственное, что можно было сделать, — это отбуксировать его в глубь залива и вытащить на песчаную отмель.

И в сумерки на причалах было полно народу. Люди стояли группками и обсуждали горестные события дня. Еще одно судно погибло, и на этот раз у нас под самым носом, а мы ничего не могли сделать. Чудо, что не погибли люди. В следующий раз так легко не отделаешься.

В доме вдовы Шиббю целый день толпился народ. Друзья и родственники приходили расспросить ее о катастрофе, подбодрить. Лицо фру цветом напоминало ростбиф, на щеке красовался крестообразный пластырь. В столовой на столе покоился на листе оберточной бумаги пресловутый кусок металла, почерневший от пороха. Она не могла оторвать от него торжествующего взгляда, словно это был дикий зверь, которого ей удалось победить.

— Пролети он на полдюйма ближе, вы бы уже пировали на моих поминках! — Она смеялась так, что золотая цепь с большим медальоном прыгала у нее на груди.

— Ну и времена, ну и времена! — вздыхал редактор Скэллинг. Он пришел за информацией для газеты. — Нам, чьи лучшие времена были до первой мировой войны, трудно понять жестокость, уничтожающую цивилизацию, — сказал он и растроганно добавил: — Не правда ли, фру Шиббю?.. Добрые времена до потопа, когда кайзер Вильгельм холил свои усы, а весь мир напевал вальс из «Графа Люксембурга»?

Фру Шиббю улыбнулась.

— Опять вы про времена, — сказала она. — Слышали вы когда-либо, редактор Скэллинг, чтобы кто-нибудь хвалил свое время? Нет, оно всегда никуда не годится. Вот раньше были времена, не правда ли? А я могу сказать, что самое тяжкое время для меня было перед этой войной. Тогда мы все сидели на мели. Скверные это были времена, правда, Пьёлле?

Она подтолкнула сына локтем и шутливо продолжала:

— Как это было противно — лавировать, бегать от одного к другому и просить отсрочки платежей, не правда ли, Пьёлле? Положа руку на сердце, разве это не было хуже, чем война? Что я говорю! Война пришла как избавление — вот в чем правда. Пришла, словно радуга поднялась над иссохшей пустыней. И не только для нас, но для всей страны.

Пьёлле пожал плечами, покосился на редактора и с кривой усмешкой проговорил:

— Не знаю, черт побери, что хуже.

Фру Шиббю потерла свой длинный нос и, взволнованно покачиваясь на стуле, предалась воспоминаниям:

— Я никогда не забуду тот день, когда «Фульда» впервые продала свой груз в Абердине по баснословной цене и мне сообщили об этом телеграммой. Мне пришли на ум слова, не знаю, откуда они: «Однажды утром ты проснулся знаменитым!» Шестьдесят тысяч крон чистой прибыли! Это было невероятно… Особенно после долгих лет упадка, после того как гражданская война в Испании полностью лишила нас рынка для вяленой трески! «Фульда» принесла нам прибыли… сколько примерно, Пьёлле?

В глазах Поуля появилась хитринка. Он пригубил бокал и покачал головой:

— Не знаю, процентов пятьсот.

— Да ты что, идиот? Гораздо, гораздо больше. Ваше здоровье, редактор!

Фру Шиббю улыбнулась, но тут же сложила лицо в серьезные складки и прибавила рассеянно, снова наполняя бокал редактора:

— Тьфу-тьфу, не сглазить бы… Как долго будет продолжаться эта роскошная жизнь? Суда гибнут, одно за другим.

И наконец у нас их останется так мало, что мы сядем в лужу.

Когда редактор немного позже вернулся домой к ужину, его лицо пылало.

— Сразу видно, откуда ты пришел! — засмеялась его жена. — Как она к этому отнеслась?

— Конечно, как мужчина, — засмеялся в ответ редактор. — Я, слава богу, ухитрился удрать до того, как она напоит меня до положения риз! Но, Майя… В эти тяжкие времена нам нужны такие люди, как фру Шиббю, сильные, целеустремленные, которые не теряют головы, а остаются на своем посту, что бы там ни было.

Энгильберт Томсен был одним из немногих, кто не слышал и не видел воздушного нападения. Но зато он сам пережил нечто удивительное. Началось с того, что он внезапно заснул необычайно глубоким сном. Ему снилось, что он вступил в единоборство с лошадью, небольшой, очень неуклюжей и очень волосатой, которая норовила вырвать зубами его сердце. В конце концов ей это удалось, но он не испытал ни боли, ни обиды. Своими длинными зубами она вытащила его черно-красное сердце и исчезла с ним вместе. Долго еще после ее исчезновения он слышал, как она хохочет где-то вдали, словно человек.

Он проснулся уже в сумерки. Вспоминал свой сон и подумал, что его околдовали. Что в него вселилось нечто чуждое и он уже не он. Энгильберт долго сидел на берегу, погруженный в задумчивость. Его тянуло на хутор, к Томеа. Он хотел пойти к ней и сказать ей: «Вот он я, Томеа. Зачем ты меня околдовала? Я в твоей власти, что ты еще сделаешь со мной?»

Взрослые жители хутора Кванхус сидели за ужином. Стол был покрыт цветастой скатертью, его освещала новенькая, слегка шипевшая лампа. Дети и Альфхильд спали. Старый Элиас лежал с открытыми глазами на своей постели. Его вымыли, надели на него чистую рубашку. Он смотрел прямо перед собой усталыми удивленными глазами. Томеа достала карту Европы, чтобы Ивар показал на ней ход военных действий.

— Да-да, — проговорил старик, — до конца еще далеко. Уж во всяком случае, еще одну зиму придется пережить, а ты как думаешь, Ивар?

— Да, еще одну зиму, — согласился Ивар.

— Но зима может быть тяжкой. — Старик покачал головой. — Особенно для вас, Ивар. Штормы и тьма, ни фонарей, ни маяков. Не представляю, как вы будете управляться.

— Тьма — наш лучший друг, — с полным ртом возразил Ивар, — а непогода — тоже друг.

Элиас грустно улыбнулся:

— Ленивец — тот, кто хорошую погоду бранит, говорили наши деды. Эта пословица, значит, устарела. Все пошло вверх дном, помилуй нас боже.

После ужина моряки закурили свои трубки. Они тихо переговаривались с Элиасом, а женщины убирали со стола. Фредерик, вынул бутылку вина и щедро разлил по стаканам и чашкам. Магдалена залпом осушила стакан и уговаривала Ливу выпить вина.

— Стакан портвейна тебе не повредит, — говорила она, — будем людьми!

Она снова налила Томеа и себе, закурила и с блаженным видом выпускала дым. Лива не поддавалась уговорам. Она не пила и не курила. Магдалена за ужином пила и водку, и пиво, и глаза ее стали затуманиваться.

— Как здесь хорошо! — весело засмеялась она. — Боже ты мой, как же вам хорошо живется! Вы и сами не понимаете, как вам хорошо. У нас в Эревиге ничего, кроме залежалого китового мяса, не было. Вы думаете, мне там хоть разочек удалось выпить водки или вина? Ничего подобного. В девять часов в постель, в шесть вставай и трудись не разгибая спины, на чужих, людей, да еще чуть не задаром! Твое здоровье, Фредерик!

— Будь здорова, Магдалена! — благодарно откликнулся Фредерик.

Магдалена наклонилась и прошептала ему на ухо:

— Ты мне очень нравишься, парень… ты ничего не говоришь, но ты такой славный!

Сев рядом с Ливой, Магдалена обняла ее за плечи.

— А ты стала святошей! — с упреком сказала она.

Но вдруг взяла руку сестры, прижала ее к щеке и прошептала:

— Лива, ты не сердишься на меня, нет? Я сижу тут и несу всякую чепуху, правда ведь? Я знаю, что тебе плохо… может быть, хуже, чем было мне, ведь ты все так близко принимаешь к сердцу. Бедняжка ты моя!

Магдалена вздохнула и поднялась с места:

— Ух! Здесь дышать нечем, так накурили! Я выйду на свежий воздух.

Вскоре вышли и Ивар с Фредериком. Им нужно было возвращаться на судно. Вечер был темный, безлунный. Посреди склона они присели отдохнуть и хлебнуть из фляжки.

Ивар тихо сказал:

— Слушай, Фредерик… сидеть здесь… в темноте… на твердой земле! До чего ж это здорово, да?

— Да, очень здорово, — подтвердил Фредерик из мрака.

Лива все еще не открывала письма. Она хотела его прочесть, когда останется одна, когда ей никто не помешает. Но больше ждать была не в силах. Она зажгла карманный фонарик и забралась в сарай, на сеновал. Здесь, под самой крышей, с бьющимся сердцем раскрыла она письмо.

Увидев знакомый почерк Юхана и подпись «твой навеки», она разразилась слезами, ей пришлось отложить письмо. Но она взяла себя в руки и прочитала. Да, этого-то она и боялась. Может быть, и не совсем плохо, но все же плохо. Лихорадка не проходит у Юхана, он должен лежать в постели, стоит вопрос об операции, но сначала ему нужно «набраться сил».