Избранное

— Ты знаешь так много разных средств, нет ли такого, что могло бы излечить отца?

Девушка качает головой. Он испытывает непреодолимое желание сблизиться с ней, добиться ее доверия. Но она немногословна, замкнута, ее трудно вызвать на разговор. Он протягивает ей руку на прощание. Ему удается поймать ее взгляд — странный, гнетущий, пронизывающий его до мозга костей.

Энгильберт выходит из дома вместе с Ливой, но она скоро сворачивает с большой дороги и идет полями, более кратким путем, чтобы не опоздать в магазин Оппермана.

— До свидания, Энгильберт, — кивает она, — тысячу раз спасибо за помощь и за письмо.

Он следит взглядом за ее легко бегущей фигуркой, пока она не исчезает за холмом. Он все еще ощущает резкий запах двух девушек и твердо уверен, что на него оказывает свое действие сверхъестественная сила Томеа… у него чешется ухо, что-то дрожит в груди под талисманом. Со сладострастным ужасом он чувствует, как его интерес к усатой девушке перерастает в вожделение. Это, несомненно, дело тайных и опасных сил, сил, с которыми нужно бороться любыми средствами, ибо они хотят лишить его духовных ценностей, накопленных за последние полгода, принудить к новому падению.

Эта девушка, несомненно, колдунья, она заодно со злыми темными силами, цель которых — помешать его душе стремиться к свету.

«Не поддаваться, не поддаваться!» — шепчет он про себя и через рубашку крепко прижимает талисман к сердцу.

3

Оставшись одна, Лива вынимает письмо; закрыв глаза, подносит его к губам. Письмо от Юхана. Она боится его читать — а вдруг он пишет, что ему хуже или что надежды нет. Она раскроет его позже, когда будет свободна и останется с ним наедине. С долгим, прерывистым вздохом она снова прячет его на груди.

Все утро она думала о Юхане; ведь сегодня — второе августа, годовщина того ужасного дня, когда «Gratitude» вернулась с семью уцелевшими с «Альбатроса», большой шхуны, затопленной у Шетландских островов.

Всего год! А ей кажется, что прошли годы с того страшного утра, когда Юхан неожиданно вернулся после кораблекрушения. Четверо суток трепало его по волнам на спасательной шлюпке «Альбатроса». Он заболел воспалением легких. Тяжкие дни, когда он в госпитале находился между жизнью и смертью. Незабываемые дни, полные радости и благодарности, когда болезнь прошла и он набирался сил, греясь на солнышке. И снова мучительные дни — начался туберкулез, ему пришлось поехать в Эстервог, в больницу. Разлука! Надежда! Но теперь надежда начала угасать.

И хотя это несчастье открыло ей глаза и привело ее к Иисусу, у нее не укладывалось в голове, что Юхан, такой сильный, безнадежно болен, лежит в больнице среди других несчастных.

Два раза совершала она длинные путешествия в столицу, чтобы навестить своего возлюбленного. Он сидел на койке и даже казался прежним Юханом, хотя лицо у него стало бледным, а руки — соломенно-желтыми. Мысль об этих увядших руках отзывалась молчаливым криком в груди. Юхан угасал. Ее сильный, уверенный в себе Юхан. Единственное утешение она находила в том, что в эти дни тяжких испытаний и он сподобился милости божьей и оба они через какой-то короткий срок соединятся в вечности.

У моста через Большую речку Лива на мгновение останавливается и бросает беглый взгляд на недостроенный бетонный дом на берегу реки, дом ее и Юхана. Очень хороший, просто прекрасный дом. Правда, ни окон, ни дверей нет, только пустая коробка. Он так никогда и не будет достроен. Ну и что же! Нетленный дом в вечности лучше.

— О боже мой, — вздыхает Лива и быстро идет дальше. Мир полон несчастий и ужасов… Вот теперь «Evening Star»[6] подорвался на мине по пути в Англию и пошел ко дну с экипажем и грузом! Утонул Улоф, ее зять, муж Магдалены, оставил жену и троих детей. Там же погибли и два сына пекаря Симона — Эрик и Ханс, одному было всего семнадцать, другому — девятнадцать лет. Многие суда терпят крушение, жены становятся вдовами, а дети — сиротами. Война свирепствует, безумие разрушений и зла царит в мире.

Лива вспоминает и о других несчастьях. Видно, и вправду приближаются последние времена, конец земной жизни, скоро пробьет час великой справедливости. Жена Оппермана лежит неизлечимо больная в мансарде. В течение одного года скоротечная чахотка унесла всех пятерых детей Бенедикта Исаксена! Ах, такова жизнь, смерть и несчастья подстерегают тебя повсюду. Но зажглась свеча, огромная свеча… зажглась среди серого мрака отчаяния и светит всем, кто хочет видеть.

Нужно только крепко держаться этой свечи, постоянно иметь ее в мыслях и не позволять никому отнять ее у тебя. Как говорится в песне:

Мой слабый ум, храни свой свет среди мирских невзгод, пусть освещает путь вперед, ведь скоро ночь придет.

Она тихонько напевает тоскливую мелодию:

Ведь скоро ночь придет, ведь скоро ночь придет. Мой слабый ум, храни свой свет, ведь скоро ночь придет.

Группка по-летнему одетых людей идет навстречу, это молодой судовладелец Поуль Шиббю, высоченный сын Саломона Ольсена, Спэржен, и неизвестный мужчина.

— Смотрите-ка, идет чернейшая роза в мире! — кричит Поуль Шиббю и, широко раскрыв руки, подходит к Ливе. — Как поживаешь, мой цветочек? Как ты уживаешься с этим мандарином Опперманом?

— Прекрасно, Пьёлле! — отвечает Лива и торопится продолжать путь. Но Поуль Шиббю останавливает ее и берет за руку.

— Известна ли вам роза Стамбула? — представляет он ее. — Лива и я — закадычные друзья, нас крестили и конфирмовали в одной воде, нам надо бы было и пожениться, да она не хочет… Подумать только, отвергла меня! Правду я говорю, Лива?

— Правду, Пьёлле! — Лива не может удержаться от улыбки.

Поуль морщит свое мясистое лицо и притворяется, что плачет. Становится на колени перед Ливой и прижимает ее руку к щеке.

— Ну, ну, Пьёлле, — говорит она с упреком, отнимает руку и, краснея, улыбается Спэржену и постороннему мужчине, словно просит извинения.

— Ты торопишься, Лива, — говорит Поуль и поднимается на ноги. — Прощай и передай привет Чан Кай-ши. Бог да благословит тебя!

— Ну не прелесть ли она? — спрашивает он, глядя ей вслед. — Вот с кем бы любовь крутить. А она вступила в крендельную секту! Потеряна для мира.

— Но она так ласково улыбнулась тебе, Пьёлле, — говорит Спэржей.

— Она любит меня!

Поуль Шиббю подбрасывает трость вверх, словно копье, и ловит ее. — Я по-прежнему ее тайный возлюбленный! Видно по ней, Спэржен, правда?

Он делает несколько па вальса и, приложив руку к сердцу, воркует:

— Она любит меня!

4

Свернув с крутой тропинки, ведущей к хутору, на проезжую дорогу, Энгильберт увидел странное зрелище. Вверх по дороге поднимались два молодых моряка, они пели во всю глотку и толкали перед собой верхом нагруженную тележку. Это были Ивар с хутора Кванхус и его друг Фредерик. Поверх груза на тележке восседала обезьянка, меланхолично обозревавшая все вокруг.

Моряки преградили дорогу Энгильберту и предложили ему выпить. Ивар приветственно махал бутылкой и пел негромко и задушевно:

Кричат пророки: плоть есть тлен, — за каждым смерть идет. Мы ж любим жизнь, вовсю живем, а смерть пусть подождет.

Энгильберт поднес бутылку ко рту и отхлебнул пряной жидкости.

— Я помогу, если хотите, — сказал он.

Они везли тележку, пока тропинка позволяла, а потом каждый взвалил на себя часть ноши и понес. Их встретили Томеа и Альфхильд. Моряки поставили тяжелые мешки на землю; Альфхильд, охваченная бурной радостью, бросилась к брату и Фредерику, осыпала их поцелуями и ласками. Фредерик предложил Томеа выпить из своей фляжки, и Энгильберт с удивлением увидел, что она сделала большой глоток.

Ивар был сильно навеселе, он блаженно улыбался своими затуманенными глазами и пел. Юноша был крепкий и сильный, черный и волосатый, как Томеа. Фредерик был трезв. Он рассказал, как им досталось на обратном пути. Вблизи Оркнейских островов налетели два самолета, щедро сбросили на маленькое суденышко целых семь бомб, но ни одна не попала. Тогда фашистские звери прибегли к пулеметам и стреляли, как бешеные собаки, изрешетили рулевую рубку. От мешков с песком остались лохмотья. Но появился английский истребитель, и оба воздушных разбойника поторопились убраться.

Рубились они с вожделеньем, мечи, ударяясь, звенели. Для викингов бой — наслажденье, и искры от стали летели, —

пел Ивар. Он отстранил Альфхильд, взвалил свой мешок на плечи и сделал несколько танцевальных па.

Кровь из ногтей проступала, так крепко сжимал он клинок, противника сталь разрубала от головы до ног.

Томеа пошла к тележке, чтобы помочь разгружать. Альфхильд не отходила от брата, радость ее обуревала. Энгильберт следил за ней с изумлением, слабоумная девушка вела себя не как сестра Ивара, а как влюбленная невеста. Брату было трудно от нее отделаться.

Обезьянка сидела на плече Фредерика, утирала мордочку лапкой, и казалось, что она плачет. Альфхильд боялась ее и жалась к брату.

— Она никого не обидит, — уверял Фредерик, — она очень добрая и веселая. Смотри, она опять улыбается!

Наконец весь багаж перенесли в дом. Трое мужчин уселись на траве возле дома, Томеа стала готовить еду. Еда была праздничная — яйца и печенье, мясо и сельдь, маленькие вкусные сырки в серебряной бумаге. Целых пять ящиков пива в маленьких красных жестянках. В другом ящике была одежда, в третьем — водка. В мешках — мука, зерно и корм для скота. Была там и коробка с украшениями и игрушечный ксилофон, на котором можно было деревянным молоточком выбивать разные мелодии. Альфхильд получила красные стеклянные бусы, надела их и касалась губами блестящих бусинок.

Ивар и Фредерик подлили джина в кофе и с большим аппетитом отдавали должное пище. И Энгильберт наслаждался изысканными кушаньями, следя одновременно за Томеа, неустанно ходившей то в дом, то из дому.

После еды обоих моряков сморило и они улеглись подремать на солнышке около сенного сарая. Обезьянка взобралась на конек сарая и сидела там, уставившись в пространство, словно носовое украшение на корабле.

Энгильберт забыл, куда он поставил свою корзину из-под мяса. Томеа помогала ему искать. За сараем они оказались одни. Он взял ее руку и — спросил проникновенным голосом:

— Почему ты преследуешь меня?

Томеа вырвала руку, глаза ее сверкали диким блеском, а рот открылся для крика.

— Тс-с-с, — произнес он, чтобы успокоить ее, и сказал тихо и доверительно: — Будем друзьями, Томеа! Давай поговорим!

Девушка исчезла, не ответив. Энгильберту казалось, будто он запутался в серебристой паутине магнетизма, во всех порах у него щекотало, его тянуло к этой ведьме. Все тело потрескивало и хрустело, как будто он наелся стеклянной ваты, а спускаясь вниз по тропинке, он долго еще чувствовал на затылке давящий взгляд ее глаз.

Где-то на середине дороги он повстречал молодую женщину с тремя детьми. Она была одета как простая крестьянка, младшего ребенка несла на руках, на спине — узел с одеждой. Энгильберт догадался, что это дочь Элиаса Магдалена, муж которой погиб на «Evening Star». Нельзя было не видеть ее сходства с другими дочерьми. Только кожа у нее была светлее, а черные волосы отливали красным. Энгильберт поздоровался с ней по-дружески, как со старой знакомой, она с удивлением ответила на его приветствие.

Голова Энгильберта отяжелела, от выпитой водки его клонило ко сну и до смерти не хотелось идти в город. Его словно электрической силой влекло обратно, ноги отказывались идти. Не в силах противостоять искушению, он решил поддаться ему и на сегодня плюнуть на работу у Оппермана. Он резко повернулся и зашагал назад через поля. Солнце светило, день выдался на редкость хороший. Сонливость одолевала Энгильберта. Он бросился на вереск и почувствовал, как сон неистово и непреоборимо увлек его в свою глубь.

Томеа вышла навстречу Магдалене.

— Давно надо было приехать, — сказала она.

— Я не хотела быть вам в тягость, — ответила Магдалена. — Но я получила страховку за Улофа… десять тысяч крон! И смогу жить на эти деньги.

Магдалена положила узел с одеждой на пол.

— Да, Томеа, — сказала она, — время такое странное, время смерти и жизни, не знаешь, что и думать… Всюду нужда и горе, опасность и несчастье, но огромные богатства плывут в страну и многие голодные рты насыщаются.

Томеа повернулась к детям.

— Сейчас будете кушать, — сердечно сказала она.

Вскоре Магдалена и дети сидели за кухонным столом. У Магдалены глаза потеплели при виде множества лакомой еды. Она взяла бутылку джина, нежно ее погладила и налила себе рюмку.

— Какая роскошь! — прошептала она.

Дети ели с огромным аппетитом и одновременно с удивлением косились то на Томеа, то на Альфхильд, которая сидела в углу и тренькала на ксилофоне.

Поев, Магдалена закурила и помогла Томеа убрать со стола. Она весело напевала, вытирая тарелки. Но вдруг села на скамью и закрыла лицо мокрыми руками. Всего на одно мгновение. Снова встала, тряхнула головой и сказала:

— Нет, Томеа, не думай, что я пала духом, совсем нет. Но я не могу иногда не думать о том, что это я уговорила Улофа наняться на «Evening Star». Он не хотел. Он ведь был такой боязливый. Ему никогда не хотелось идти в море и уже меньше всего, конечно, теперь. Но что было ему делать дома? Он же болтался без дела, а нам нужно было жить, все так дорого…

Магдалена вздохнула:

— Я часто очень обижалась на Улофа. У меня-то всегда была работа на крестьянских хуторах. Но денег это давало очень мало. А когда я, усталая, приходила домой, он обычно читал газету и вообще целый день ничего не делал и не пытался найти работу. Он мог целыми днями сидеть и мечтать…

Магдалена тряхнула головой:

— Ты понимаешь, это я заставила его наконец взять себя в руки. А он погиб в первом же плавании.

— Да, в первом же плавании, Лена, — грустно и удивленно повторила Томеа.

Магдалена снова принялась за мытье посуды. Но вдруг резко повернулась к сестре и сказала:

— Тебе надо отделаться от усов, Томеа! Серьезно. Ты станешь совсем другим человеком!

Томеа взглянула на нее обиженно и испуганно. Магдалена ласково положила руку на руку сестры. — Я тебе помогу. Здесь прекрасная парикмахерша, она это сделает в два счета. У нас есть на это деньги, сестричка! Мы должны стараться быть как люди, мы должны во всем навести порядок, нам надо жить, Томеа! Брать от жизни все возможное, так ведь?

— Не знаю, — неуверенно сказала Томеа и грустно улыбнулась. Вздохнула и преданным взглядом посмотрела на сестру.

Альфхильд нарвала одуванчиков и сплела из них венок для Ивара. Она подошла к тому месту, где спали брат и Фредерик. Взяла соломинку и пощекотала ухо Ивара, но он не проснулся. Она попыталась открыть ему глаза, но веки снова опускались. Пригладив его густые волосы, она плотно надела венок ему на голову.

В полдень Ивар проснулся от холода. Тень от сарая как раз дошла до того места на траве, где он лежал. Фредерик же лежал еще на солнце и храпел. Обезьянка сидела у его ног.

Ивар прошел за северную сторону дома к ручейку, чтобы напиться. Прозрачная вода, вечная и равнодушная, текла между чисто-начисто вымытыми камнями и маленькими песчаными отмелями и пахла спокойным и уверенным запахом земли.

Внизу у причала стояло много судов, среди них «Мануэла» — его корабль. По другую сторону залива светился на фоне серой горы бледно-красный пакгауз Саломона Ольсена. Здесь постепенно вырос целый городок с причалами и судами, со стапелями и закамуфлированными нефтяными баками. Саломону всегда везло: его суда фрахтовались по самой высокой цене и ни с одним из них еще ничего не случилось. Так же везло и Опперману, и вдове Шиббю, и Тарновиусу, и всем остальным. Все они процветали и наживались на транзитной торговле исландской сельдью. Да, жизнь здесь была поистине прекрасной и обеспеченной.

Фредерик проснулся, встал потягиваясь. Увидев возвращающегося Ивара, разразился хохотом и закричал:

— Какого черта ты себя так разукрасил?

— Я? — удивился Ивар, поднял руку к волосам, снял было венок и, улыбаясь, осторожно снова его надел. — Это, конечно, проделки Альфхильд.

Вдруг Фредерик зашикал:

— Самолет!

Оба прислушались. Теперь отчетливо был слышен далекий гул самолета, сирены на мысу завыли, предвещая недоброе.

— Вон там! — указал Фредерик. — Над горой Урефьелд!

Ивар тоже увидел маленькую черную точку над горой. Она увеличивалась, приняла форму креста. Шум усилился. Зенитные орудия заявили о себе оглушительными залпами, маленькие дымовые бутоны распускались в небе.

— Прошел мимо, — сказал Фредерик.

Самолет исчез где-то на севере. Но вскоре повернул обратно. Теперь он шел очень высоко, его почти невозможно было разглядеть. Зенитки снова залаяли изо всех сил, и эхо, отдаваясь от гор, заливалось громким воющим хохотом.

— Смотри! — крикнул Ивар. На спокойной поверхности моря взметнулся водяной столб, всего в нескольких саженях от траулеров, стоящих на якоре, затем второй, перед самым причалом. И внезапно с причала поднялся столб дыма. Бомба поразила одно из судов.

Переглянувшись, моряки помчались вниз по склону.

Ивар бежал быстрее, он обогнал Фредерика, слышал, что тот зовет его, но не хотел останавливаться.

— Ивар! — снова крикнул Фредерик.

Ивар остановился, обернулся и с досадой крикнул: