Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов

Генрих II посылал гонца за гонцом, требуя, чтобы сын вернулся к нему. Хотя молодой король и просил выделить ему земли, он не испытывал никакого желания заниматься государственными делами. Ему нужно было только одно – деньги, которые помогали бы ему вести роскошный образ жизни, полагавшийся, как он думал, ему по чину. Осознав это, отец сообщил, что будет выделять ему ежедневно 25 фунтов стерлингов на расходы. Кроме того, он пообещал, и это стало решающим аргументом, целый год оплачивать расходы ста рыцарей из его свиты. Узнав об этом, Генрих тут же вернулся к отцу и поклялся, как клялся уже много раз, что «отныне будет во всем слушаться его советов, выполнять все, что он потребует, и больше ни о чем его не просить»[380].

Как и в 1175 году, молодой Генрих настоял на том, чтобы его клятва отцу в верности была произнесена публично. Он хотел, чтобы отец, приняв сыновний оммаж, продемонстрировал всем, что полностью простил сына и вернул ему свою милость. В день нового, 1183 года, «по своей собственной воле, ибо никто его не заставлял, он, в присутствии большого числа священников и светских людей, положив руку на Евангелие, поклялся, что отныне и во веки веков будет хранить верность своему отцу и господину королю Генриху II и оказывать ему все полагающиеся почести и услуги». После этого, «не желая, – как он заявил, – держать в душе зла или ненависти, которые могли бы обидеть его отца», он рассказал о своем заговоре против Ричарда и назвал имена всех баронов и графов Аквитании, которые в нем участвовали.

Он заключил с ними союз, пояснил Генрих, потому что брат построил крепость в Клерво, неподалеку от границы Пуату и Анжу, на территории графства Анжу, которое должно было достаться ему, Генриху, после смерти отца[381]. Бертран де Борн уже напел молодому Генриху по поводу этой крепости:

«Между Пуатье и Л’Иль-Бушаром и Мирбо, Лудоном и Шиноном, в самом центре равнины, кто-то осмелился построить прекрасный замок Клерво. Я не хотел бы, чтобы молодой король узнал об этом или увидел эту крепость, ибо она ему не понравится, но боюсь, что камни у нее такие белые, что он без труда сможет разглядеть ее из Матфлона».

Предав своих аквитанских друзей и союзников, молодой Генрих стал просить отца заставить Ричарда отдать ему этот замок. Ричард не хотел этого делать, поскольку наметанным глазом опытного воина выбрал очень выгодное со стратегической точки зрения место, откуда можно было защищать город Пуатье с севера, но, прислушавшись к доводам короля, согласился отдать замок, не желая идти против воли отца. Когда весть о предательстве Генриха дошла до баронов Аквитании, Бертран де Борн написал стихотворение, полное горьких упреков по адресу молодого короля, которого он назвал «королем трусов».

Признание сына открыло королю глаза на то, что подобные ссоры между его сыновьями после его смерти могут погубить империю, которую он с таким трудом создал. Поэтому он велел Генриху II, Ричарду и Джефри принести ему в Анжере клятву в вечной верности против всех людей. После этого он заставил их поклясться, что они будут хранить между собой вечный мир и довольствоваться теми землями, которые он им оставит[382].

Генрих II предполагал, что его старший сын станет после его смерти не просто королем Англии, герцогом Нормандии и графом Анжу и Мэна, а хозяином всей его обширной империи, сохранив ее в целостности. Поэтому он потребовал, чтобы Джефри, ставший герцогом Бретани, после женитьбы в 1181 году на Констанции, и Ричард, герцог Аквитании, совершили оммаж и принесли клятву верности своему брату, от имени которого они будут держать свои земли после кончины отца. Джефри охотно согласился, поскольку король Франции уже давно постановил, что герцоги Бретани должны быть вассалами нормандских герцогов.

Когда же отец попросил Ричарда принести такую клятву, тот решительно отказался. Они родились от одного отца и от одной матери, и он имеет столько же прав на самостоятельное управление своими землями, как и Генрих. Если старший брат получит в наследство владения отца, то он унаследует владения матери[383]. Он держал Аквитанию не из милости, оказанной ему отцом, а в качестве подарка от своей матери. Он был коронован герцогом Аквитанским в ее присутствии и с ее согласия и поклялся в верности королю Франции как законный наследник герцогов Аквитанских. Его брат не имел никакого права требовать от него такой клятвы, и он ее не даст.

Король не любил Ричарда. А он, со своей стороны, горячо любил свою мать и искренне ее уважал. Вот уже десять лет отец держал ее в заточении, и Ричард, должно быть, ненавидел его за это. Позже молодого герцога прозвали Ричард Да и Нет, поскольку он всегда говорил то, что думал, и его «да» действительно означало согласие, а «нет» – полный отказ. Он никогда не притворялся и презирал лжецов, а отец использовал притворство как свое главное оружие. Во время своего решительного разговора с отцом молодой герцог, прямой и высокий, сверкая глазами от гнева, защищал свои права на земли матери и прямо высказал отцу все, что он думает по поводу его жестокого отношения к ней. Ричард никогда не устраивал диких сцен с приступами ярости, которые так обожал Генрих; он просто трясся от еле сдерживаемого гнева, и это было еще страшнее.

Высказав отцу все, Ричард повернулся на каблуках и вышел, «осыпав отца угрозами и продемонстрировав ему открытое неповиновение». Он поспешил в Пуату, подготовил города и замки к обороне и начал мстить дворянам, которые вступили в союз с его братом. Генрих, разъяренный неповиновением Ричарда и открыто высказанным недовольством, принялся просить старшего сына «обуздать гордыню Ричарда»[384].

Получив разрешение отца поступить так, как он и договорился со знатью Аквитании, молодой Генрих послал Джефри в Бретань, велев ему привести армию наемников, которую тот держал специально для таких случаев, а сам принялся собирать свое войско. Не желая, однако, чтобы отец забрал к себе в качестве заложницы его жену, он отправил ее к брату, королю Филиппу[385]. После этого он вторгся в Аквитанию, где был с радостью принят графами Ангулемскими, виконтом Эймаром Лиможским и другими дворянами, которые тут же простили ему прежнее предательство и вступили с ним в союз против ненавистного герцога. Джефри со своими наемниками прибыл 2 февраля в Лимож, где его радостно встретил Эймар, и приступил к укреплению замка. Вскоре после этого к ним присоединился молодой Генрих, и они превратили Лимож в почти неприступную крепость.

Ричард находился на севере Пуату, когда до него дошла весть об этом. Не слезая с седла два дня и две ночи, он явился под стены Лиможа и узнал, что виконт Эймар осаждает церковь, которую сторонники Ричарда превратили в крепость. Узнав о неожиданном приезде герцога, Эймар бросил все и бежал. И отряд Ричарда захватил бы его, если бы их лошади не были так утомлены скачкой. Но даже в таких условиях они взяли в плен многих солдат Эймара, проклятых народом брабантцев. Эти «сыны тьмы» возбуждали у всех такую сильную ненависть, что, когда Ричард загнал одних в реку Вьенн и утопил, других казнил, а восемьдесят человек ослепил, это было воспринято как вполне заслуженное наказание[386].

Узнав о том, что карательная экспедиция старшего сына превратилась в полномасштабный мятеж баронов Аквитании, Генрих II явился в Лимож, чтобы подавить его. «Уверенный в своих сыновьях, уверенный в своих людях», он приехал с небольшим отрядом. Но когда он появился у стен города, в него полетел град стрел. Горожане и солдаты открыли ворота, вылетели на мост, ранили одного из его рыцарей и пробили стрелой плащ короля. Ричард с небольшим отрядом пришел на помощь отцу, но они были вынуждены укрыться в замке Экс, стоявшем в нескольких милях к западу от Лиможа.

Молодой Генрих, облачившись в кольчугу, в тот же вечер явился к отцу и попытался объяснить ему, почему жители города на него напали. Он поклялся, что, если ему не удастся убедить аквитанских баронов подчиниться королю, он покинет их и вернется к нему. Генрих II обрадовался этому и пообещал заключить с баронами мир, если они сдадутся и признают его власть. Молодой король вернулся в Лимож, якобы для того, чтобы уговорить своих союзников подчиниться королю. Виконт Эймар собрал всех горожан в базилике Святого Петра и принес молодому Генриху клятву верности. После этого все принялись укреплять город. Жители с огромной скоростью копали рвы, строили стены и возводили башни, разобрав на камни и бревна несколько церквей[387].

Увидев это строительство, король подъехал к стенам Лиможа, желая поговорить с Генрихом и Джефри. И снова его встретил град стрел, а сыновья молча стояли на стене и смотрели. Неожиданно конь Генриха II поднял голову и получил стрелу, которая предназначалась королю. И снова молодой Генрих явился к отцу и заверил его в своей преданности. В знак своей верности он отдал королю свои доспехи и коней, обедал с ним за одним столом и пробыл в его ставке несколько дней. Пока старший брат отвлекал отца, Джефри со своими брабантцами грабил соседние земли, сохранившие верность Ричарду, сея в них ужас и разрушение. А молодой Генрих вернулся к своим союзникам и снова поклялся им в верности.

Наконец, молодой Генрих приехал к отцу и заявил, что горожане прислушались к его словам и решили сдаться. Генрих II пообещал принять их делегацию, и молодой король ввел в комнату группу бюргеров, которые упали перед Генрихом на колени и стали умолять его простить их. Король даровал им мир, повелев передать ему заложников в знак того, что они не будут помогать мятежникам, засевшим в замке. Бюргеры вернулись в город, но, когда король прислал за заложниками своих людей, лиможцы набросились на них и чуть было не убили. Тогда молодой Генрих, желая убедиться, сколько еще можно обманывать отца, послал к нему гонца, прося прислать нескольких баронов под флагом перемирия. Король, не желавший верить в предательство сына, сделал это, но, когда молодой Генрих и посланцы мирно беседовали, его союзники напали на слуг одного из послов и убили их[388].

Наконец до короля дошло, что сын его предал. И он впервые осознал, насколько серьезна ситуация, – это был не простой мятеж, ограничивавшийся вечно бунтующим Лиможем. Филипп Французский посылал мужу своей сестры наемников, а в это же самое время Бертран де Борн призывал французов и фламандцев напасть на Нормандию. «Это началось в Лимузине, но, прежде чем война между Францией и Нормандией, Жизором и Нёфмаршем закончится, я надеюсь еще раз услышать крики «Аррас!», «Монжуа!» и «С нами Бог!» (боевые кличи фламандцев, французов и нормандцев соответственно).

Десять лет назад Генрих II прозевал начало подобного мятежа и чуть было не лишился короны. Теперь он стремился подавить его в самом зародыше. У них с Ричардом было очень мало солдат, и Генрих II обратился за помощью к своим баронам, жившим на севере, и вскоре город Лимож был окружен «бесчисленными шатрами дворян». Король также распорядился изолировать вождей прошлого мятежа, чтобы они за его спиной не взбунтовались в Англии. Графы Норфолк и Честер к тому времени были уже мертвы. Главный юстициарий по приказу короля бросил в тюрьму графа Лейстера и графиню Петрониллу, конфисковал их земли и распродал все их имущество[389]. 1 марта 1183 года Генрих осадил Лимож, обороняемый его сыновьями Генрихом и Джефри и виконтом Эймаром. Вскоре после начала осады Ричард оставил отца под стенами города и отправился в Сентонж, чтобы уничтожить там банды мародеров, которые, по приказу Джефри и Филиппа Французского, опустошали его. И хотя молодой король попросил Бертрана де Борна написать сирвенту Ieu chan, трубадур не мог скрыть своего восхищения поступками Ричарда:

«Когда игра закончится, мы узнаем, кто из сыновей получит эту землю. Молодой король захватил бы ее очень быстро, если бы граф [Ричард] не знал правил этой игры лучше его. Он окружил их и так сильно нажал на них, что захватил силой всю Ангумуа и освободил весь Сентонж до самых границ Бретани. Поэтому граф может поступать как ему заблагорассудится, если люди, клявшиеся ему в верности, не продадут его, и освободит ее от цепей; ибо мы ни разу не видели дикого вепря, которого преследуют охотники, в большей ярости, чем у него, и свернуть его с пути невозможно».

Молодой Генрих, «который был не столько щедр, сколько расточителен», вскоре снова остался без денег, и ему нечем было платить своим наемникам. Их требования выдать им деньги стали более настойчивыми еще и потому, что они решили изменить ему и перейти на службу к старому королю, если тот предложит им оплату побольше. Сначала молодой король «одолжил», как он это называл, деньги у жителей города, а после того, как они исчезли в бездонных карманах наемников, обратил свой взор на аббатство Святого Марциала, где в богатой раке хранились мощи Лиможского апостола. Генрих выгнал из монастыря всех монахов «и даже мальчиков и бедных школяров» и ограбил раку, содрав с нее все золото и серебро и забрав из алтаря священные сосуды и кресты[390].

Совершив этот акт святотатства, он сумел пробиться через ряды осаждавших и 17 апреля, на Пасху, прибыл в Ангулем, оставив брата и Эймара защищать Лимож. Там он присоединился к графам Ангулемским и вместе с ними напал на замки дворян, сохранивших верность Ричарду. Когда же он вернулся в Лимож, то горожане, возмущенные оскорблением, которое он нанес их святыне, и разглядевшие наконец истинное лицо своего союзника, забросали его со стен города камнями, громко крича: «Мы не допустим, чтобы этот человек управлял нами!»

Молодой король и его войска ушли в Гранмон, обитель бедняков, которые прославились на всю Европу своим добродетельным образом жизни. Он забрал из их церкви все ее жалкие украшения, даже золотую дарохранительницу в форме голубки, дарованную монахам его отцом. После этого он прошел около 50 миль далее на юг и добрался до Узерша. Здесь 26 мая к нему присоединились герцог Бургундский и Раймон, граф Тулузский. Вступление этих молодых людей в ряды его союзников показало молодому Генриху возможность завоевания всей Аквитании и даже больше.

На следующий день, в пятницу 27 марта, вся компания отправилась дальше на юг, грабя деревни и сея на своем пути ужас и разрушения, пока не дошла до Донзенака. Здесь у молодого короля случился приступ лихорадки, но он настоял, чтобы поход продолжался. На следующий день они пришли в Мартель. Оттуда Генрих отправился в Рокамадур, лежавший в восьми милях южнее, к церкви Святой Богородицы, одной из самых знаменитых во Франции. Вечно ломавший голову, где достать деньги, чтобы заплатить наемникам, он совершил еще один акт святотатства и вынес из церкви все, что представляло хоть какую-то ценность.

Но, вернувшись с добычей в Мартель, он свалился в постель с дизентерией. Сюда к нему приехал Вильям Маршал, которого он вызвал из Франции. Генрих поселился в доме Стефана Кузнеца, где во вторник 7 июня его посетил епископ Жеральд Кагорский, который понял, что он скоро умрет. С приближением смерти к Генриху вернулась совесть, и он раскаялся в своих грехах. Он исповедался епископу и обнаженным простерся ниц на земле, желая получить святое причастие и приобщиться к святым тайнам.

Генрих отправил к отцу гонцов, которые должны были сообщить ему о болезни сына и просить приехать к нему. Король готов был ехать немедленно, но его советники, опасаясь очередного подвоха со стороны неверного сына, убедили его остаться. Тем не менее король, в знак своего прощения, отправил в Мартель графа Ротру Першского и епископа Бертрана Ажанского, велев им отдать сыну драгоценное кольцо, которое он получил от своего деда, короля Генриха I. Когда гонцы прибыли, умирающий Генрих приложил это кольцо к губам, а потом продиктовал отцу письмо.

«Вспоминай меня не за грехи моей молодости и за мои ошибки», – начал он. Далее он умолял отца относиться добрее к его матери, обеспечить безбедную жизнь его жене, молодой Маргарите, заключить мир с его союзниками, в особенности с виконтом Эймаром, и жителями Лиможа и вернуть все сокровища, которые он забрал у церквей. И наконец, Генрих велел похоронить себя в соборе Пресвятой Богородицы в Руане. Он велел запечатать письмо не только своей печатью, но и кольцом, которое прислал ему отец[391].

11 июня, в субботу, чувствуя приближение смерти, через час после восхода солнца, молодой король попросил соборовать себя. После этого он исповедался в своих грехах и получил перед смертью причастие. Далее он закутался в плащ с крестом, который принял в порыве раздражения. Просидев в нем несколько мгновений, он отдал его своему верному другу, Вильяму Маршалу, умоляя отвезти плащ в Иерусалим и положить от его имени на Гроб Господень.

Умирающий король велел приготовить себе на полу ложе из золы. После этого он приказал слугам раздеть его, облачить во власяницу и положить на нее. Так он и лежал, водрузив на голову и ногу по большому камню, до самого вечера, пока не умер[392].

Как только в окружении молодого Генриха поняли, что болезнь молодого короля смертельна, то все тут же разбежались. Герцог Бургундский и Раймон, граф Тулузский, «поспешили по своим делам», наемники, разделив добычу, захваченную в Рокамадуре, отправились искать нового хозяина. Остались только рыцари и слуги его дома, они-то и понесли тело на север. На следующий день, когда на небе ярко светило солнце, они добрались до Узерша, но были так измотаны и голодны, что принялись выпрашивать у монахов еду. Им пришлось продать самого дорогого коня своего хозяина, чтобы купить ее, а один из рыцарей, «сгорая от стыда», предложил обменять на продукты своих собак.

Виконт Эймар с несколькими рыцарями встретил кортеж с телом короля здесь же, в Узерше. В понедельник, рано утром, молодого Генриха отпели, и его союзники уехали. Несколько верных рыцарей перенесли тело в Гранмон, где стали готовить его к погребению. Они вытащили из него мозг, глаза и внутренности и захоронили их здесь. Тело было пропитано солью и специями, облачено в льняную робу, которую Генрих надевал во время коронации, и зашито в прочные шкуры.

К королю послали монаха из Гранмона с вестью о смерти сына. Он нашел Генриха II в деревне неподалеку от Лиможа, где тот прятался от жары в доме крестьянина.

«Какие вести ты мне принес?» – спросил король.

«Я принес тебе плохие вести», – ответил монах.

Узнав о смерти сына, Генрих закричал от горя и заперся в доме один на один со своей печалью. Вскоре после этого он послал гонца к Ричарду, которые осаждал Экс, велев доставить к нему большую осадную машину, которую он приказал подготовить накануне, чтобы с удвоенной силой обрушиться на Лимож.

На следующий день, 13 июня, во вторник, епископы Теобальд Неверский и Бертран Ажанский вместе с аббатом Клюни Теобальдом отслужили в Гранмоне заупокойную службу по молодому Генриху. Король не приехал проститься с сыном, хотя находился в 20 милях оттуда.

Когда рыцари молодого короля, которые несли его тело на своих плечах, проходили по дорогам Анжу, вдоль этих дорог выстраивались люди, оплакивавшие короля, хотя он никому не сделал добра и запомнился только как красивый, обаятельный человек с учтивыми манерами и добрыми речами.

«Если бы ты прожил подольше, то тебя прозвали бы королем учтивых и императором храбрых, ибо ты уже носил имя Молодого Короля и был вождем и отцом молодых», – писал Бертран де Борн, оплакивая Генриха[393]. «Рыцарство превратилось в безделье, великодушие осиротело, а весь мир померк, когда удача от нас отвернулась», – писал биограф Вильяма Маршала[394]. Даже не склонный к романтике Роберт Ториньи, который, описывая великие события своего времени, приводил лишь голые факты, говорит о Генрихе как о «нашем дражайшем господине, молодом короле, человеке, которого все будут оплакивать, ибо он обладал самой красивой внешностью, самыми благородными манерами, необыкновенной щедростью в подарках из всех тех, кого мы видели в нашей жизни… Как рыцарю ему не было равных, ибо все принцы, графы и даже короли его боялись».

Когда процессия прибыла в Ле-Ман, епископ и жители города не позволили отвезти тело молодого Генриха в Руан; они похоронили его рядом с дедом, графом Жоффруа Красивым[395]. А рядом с королем положили одного юношу из его свиты, который после смерти своего господина отказался от еды и питья и умер от горя.

А король Англии тем временем продолжал осаду Лиможа. 24 июня виконт Эймар сдал город и обещал не оказывать никакой помощи своим братьям в Ангулеме. Генрих II велел снести замок и стены города и засыпать ров. Со смертью молодого Генриха и поражением Эймара мятеж в Аквитании прекратился. К концу июня был восстановлен мир, и Генрих уехал на север, оставив Ричарда гасить последние очаги сопротивления.

Главой восставших стал теперь Бертран де Борн. К Ричарду присоединился кастильский король Альфонсо; вместе они осадили замок Бертрана Отфор. Когда у осаждавших истощились запасы продовольствия, король Альфонсо, старый друг Бертрана, попросил прислать им мяса, хлеба и вина. Владелец Отфора великодушно откликнулся на просьбу короля, отправив Альфонсо вместе с провизией тайное послание, в котором писал, что будет очень благодарен, если осаждающие начнут обстреливать камнями какую-нибудь другую часть его замка, ибо стена, находившаяся под обстрелом, сильно разрушена и вот-вот упадет.

Подлый Альфонсо сообщил об этом Ричарду, и тот усилил бомбардировку именно этого участка стены. Бертрану не оставалось ничего другого, как сдать замок, который Ричард тут же отдал его брату Константину. Бертран стал взывать к великодушию Ричарда, но молодой герцог отослал его к своему отцу.

«Ты ведь хвастался, что у тебя столько ума, что ты можешь использовать только половину, – сказал Генрих, ссылаясь на одно из стихотворений де Борна. – Куда же подевался весь твой ум?»

«Милорд, я потерял его в тот день, когда скончался твой сын, храбрый молодой король».

Генрих залился слезами и вернул замок Бертрану.

Вернувшись в Ле-Ман, король узнал, что архиепископ и жители Руана собираются воевать с леманцами. Они поклялись уничтожить их город, если они не отдадут им тело молодого Генриха. Король постановил, что его сын должен быть похоронен там, где и завещал. Тело было извлечено из могилы, перенесено в Руан и захоронено в соборе[396]. Люди, сочувствовавшие молодому Генриху в его бунте против отца, принялись распускать слухи, что на его могиле происходит чудесное исцеление больных. «Дураки, – ехидно замечает Вильям из Ньюбурга, – никогда не переведутся»[397].

Генрих II вызвал в Анжер Ричарда и Джефри, собираясь сделать официальное заявление о подавлении мятежа в Аквитании. Джефри, которого некоторые летописцы называют злым гением своего брата, спровоцировавшим этот мятеж, умолял короля простить его за то, что он помогал брату воевать против него, и принес королю новую клятву верности. Генрих наказал его, отобрав все замки в Бретани и заставив его просить прощения и помириться с Ричардом, чьи земли он разорил[398].

Узнав, что сестра потеряла мужа, Филипп Французский потребовал от Генриха II, чтобы тот отдал ему Жизор и Нормандский Вексен, которые Маргарита принесла Генриху в приданое. Однако со смертью молодого короля возникли и более серьезные проблемы. Кто будет управлять огромной империей, когда короля Генриха не станет? Незадолго до Михайлова дня Генрих II послал в Англию за своим младшим сыном Джоном. Когда тот приехал, отец вызвал из Пуату Ричарда и приказал ему отдать младшему брату герцогство Аквитанию. О том, чтобы Ричард унаследовал все те земли, которые полагались молодому Генриху, не было и речи.

Ричард был поражен требованием отца. Он тут же заподозрил, что тот хочет лишить его наследства. Неужели Джон, любимчик отца, получит не только Англию, Нормандию, Анжу и Мэн, но и Аквитанию? А ведь именно об этом и говорил приказ Генриха.

В любом случае, даже если Джон получит Англию, Нормандию, Анжу и Мэн, Ричарду это ничем не будет грозить – ведь в его руках останется Аквитания. Это герцогство принадлежало ему: подарок его матери, его дом или что-то похожее на него; он посвятил всю свою жизнь укрощению непокорных баронов, добиваясь того, чтобы его власть признали во всех уголках Аквитании. В глазах Ричарда это была самая красивая и самая богатая страна во всем христианском мире, с ее обширными плодородными долинами, богатыми виноградниками и городами, сверкавшими в лучах южного солнца. Зачем ему этот маленький северный остров, вечно покрытый туманом, или мрачные нормандские бароны, когда у него есть Аквитания?

Ричард за последние годы поумнел. Он научился скрывать свои чувства под каменным лицом, и с каменным лицом он ответил отцу: «Дай мне два или три дня, чтобы спросить совета у моих друзей, и я дам тебе ответ, который тебя порадует».

Отец согласился. Ричард покинул его двор, сел на коня и галопом поскакал в Пуату, несмотря на то что уже начало темнеть. Добравшись туда, он отправил отцу послание, в котором заявил, что никогда и никому не отдаст свою Аквитанию.

Король Филипп постоянно требовал вернуть ему приданое сестры. Наконец, 6 декабря они с Генрихом встретились в обычном месте своих переговоров, под сенью старого вяза, который рос между Жизором и Три. В начале переговоров Генрих II принес Филиппу клятву верности за те земли, которые он держал на французской стороне пролива Ла-Манш: Нормандию, Анжу, Мэн, Бретань и Аквитанию. Филипп не просил его делать этого, но Генрих II, клявшийся Людовику VII, еще не клялся его сыну. Возможно, он хотел не только задобрить Филиппа, но и подчеркнуть тот факт, что Аквитания принадлежит ему, несмотря на отказ Ричарда.

После этого Генрих II пообещал ежегодно выплачивать сестре французского короля 2700 анжуйских фунтов до самой ее смерти, а Филипп согласился оставить ему приданое Маргариты. Что касается Жизора, то Филипп заявил, что он входит в приданое другой его сестры, Алисы, и отдаст его тому сыну Генриха II, которого он пожелает на ней женить. Джефри был уже женат на Констанции Бретонской, Джон помолвлен с Хадвисой Глостерской, а Ричард почти четырнадцать лет считался женихом Алисы. Генрих II сознательно держал сына в неизвестности, желая показать ему, что его наследственное владение и нареченная невеста находятся в его руках. Алиса жила в Винчестере, где до нее не могли добраться ни брат, ни жених.

Генрих провел свою Рождественскую курию в Ле-Мане. Из всей его семьи с ним был только сын Джон. Джефри находился в Бретани, а Ричард на непрекращающиеся требования отца передать Аквитанию или хотя бы ее часть Джону ответил решительным заявлением, что никогда и никому, покуда он будет жив, не отдаст ни единой пяди аквитанской земли[399].

Глава 18

Джон, повелитель Ирландии, 1184–1185

Одним из пунктов раздора между кузеном Генриха II, графом Филиппом Фландрским, и королем Франции Филиппом было графство Вермандуа, которое он получил в приданое за своей женой. А поскольку детей у него не было, он обещал после своей смерти отдать его своей племяннице Изабелле, на которой недавно женился французский король. Но когда в 1182 году жена графа умерла, король Филипп потребовал Вермандуа себе.

Генрих II уже несколько раз удерживал своего кузена от войны с французским королем, и, хотя его усилия были в основном направлены на защиту своего сюзерена, ему удалось сохранить уважение и доверие графа Фландрского. Генрих II не любил короля Филиппа, да и кто бы смог полюбить такого холодного, эгоистичного и беспринципного человека! Король Англии помогал ему только из чувства долга.

В начале 1184 года Генрих дал графу Фландрскому очень ценный совет. Зачем ждать, когда Вермандуа и Фландрия попадут в загребущие руки короля Филиппа, подарив ему тем самым выход к проливу Ла-Манш, от которого он сейчас отделен Нормандией и Фландрией, когда можно еще раз жениться и завести своего собственного наследника этих богатых земель?

Генрих II предложил кузену в жены Беатрису, дочь короля Португалии Альфонсо. Когда было достигнуто соглашение о браке, он велел отремонтировать свой собственный корабль «Эснекку», снарядил его всем необходимым, заплатив огромные деньги, и отправил вместе с двумя другими кораблями в Лиссабон, чтобы привезти Беатрису в Ла-Рошель[400].

Король Филипп узнал о попытке лишить его земель, как он истолковал поступок графа Фландрского, и категорически запретил ему вступать в брак, пока тот не отдаст ему Вермандуа. Граф отказался, и противники стали готовиться к войне. Генрих снова поспешил восстановить мир между своим кузеном и его молодым повелителем. Он сумел убедить их встретиться в Шуази-о-Бак в начале июня 1184 года, но заставить их заключить мир ему не удалось. Они согласились лишь объявить перемирие до Рождества 1185 года.

А тем временем Беатриса высадилась в Ла-Рошели и обнаружила, что ее ждет великолепный эскорт, предоставленный королем Генрихом. Ее провезли через всю Нормандию с большими почестями. На фламандской границе Беатрису встретил граф Филипп, и они тут же обвенчались, пока не вмешался король Франции[401].

Генрих II с дочерью Матильдой и внуками в середине июня приехал в Англию. Посетив, по своему обыкновению, раку святого Томаса, король отправился в Лондон, приказав выпустить королеву Элеонору из заточения, в котором она провела одиннадцать лет, и привезти ее в Винчестер, к дочери. Вскоре после этого Матильда родила сына Вильяма, которого прозвали Винчестерским. Он был предком герцогов Брунсвикских, а значит, и короля Георга I[402].

Обрадовавшись свободе, королева в течение лета накупила себе платьев и вина: «На платья королеве и вино для нее и для герцогини Саксонской в Беркхемстеде и на оплату доставки этого вина и золота весом в 14 пенни и на плащи и покрывала из меха и капюшон из тонкого полотна – 33 фунта 11 шиллингов.

На платье, капюшоны, плащи и отделку двух шляп из парчи и на платья для королевы и Беллебелле, для нужд короля – 55 фунтов 17 шиллингов, по приказу короля»[403].

Можно предположить, что фраза «Беллебелле (красотки), для нужд короля» относится к одной из любовниц Генриха; если бы она была придворной дамой королевы, вряд ли появилась бы приписка «для нужд короля».

Вильям, король Шотландии, которому в ту пору уже исполнилось сорок один год, попросил отдать ему в жены Матильду, дочь герцога и герцогини Саксонских. Родители девочки не имели за душой ни гроша, но король Вильям хотел одного – стать еще ближе к королю Англии. Вильям и Матильда находились в запретной степени родства, поэтому для брака необходимо было получить разрешение папы.

В июле Генрих II находился в Вустере, и в это время стало известно о новом злоупотреблении Раннульфа Гленвиля. Молодой человек из хорошей йоркширской семьи по имени Гилберт Пламптон женился на дочери Роджера Гильваста. Будучи наследницей человека, державшего землю казны, она не имела права вступать в брак без разрешения короля. Ее жених должен был купить это разрешение, но он этого не сделал, то есть совершил преступление. Обычно таких людей наказывали штрафом, который зависел от достатка наследницы. Раннульф, однако, планировал отдать девушку в жены своему слуге Рейнеру, который служил помощником шерифа в Йоркшире.

Раннульф, который был не только главным юстициарием, но и шерифом Йоркшира, заковал Пламптона в цепи, бросил в тюрьму, захватил его земли и продал движимое имущество. Из отчета казначейства за этот год видно, что имущество Пламптона принесло 19 фунтов 19 шиллингов 9 пенсов, что свидетельствует о том, что это был человек состоятельный. В том же отчете записано, что «на доставку Гилберта Пламптона и его спутников из Йорка в Вустер» затратили 14 шиллингов. Очевидно, Раннульф опасался судить Гилберта в присутствии людей, которые хорошо знали этого юношу и те обстоятельства, при которых он совершил свое «преступление».

На суде в Вустере Раннульф обвинил Гилберта в том, что он ворвался в дом Роджера, разбил шесть дверей и унес охотничий рог и недоуздок и увел с собой наследницу Роджера Гильваста. Это квалифицировалось как разбойное нападение, и Раннульф потребовал для юноши смертной казни. Молодой Гилберт все отрицал, признав только, что увел девушку, которая стала его женой, и предложил доказать свою невиновность поединком со своим обвинителем. Главный юстициарий пустил в ход все свое влияние на судей, которое уступало лишь влиянию короля. Кроме того, судьи являлись его коллегами, а быть может, и креатурами. И они приговорили молодого человека к повешению.

В воскресенье 22 июля об этом неправедном приговоре сообщили Болдуину, «мягкому и святому человеку», цистерцианскому монаху, ставшему в 1179 году, после смерти королевского кузена Роджера, епископом Вустерским. Болдуин сел на коня и приехал на место казни. Молодой Гилберт стоял со связанными за спиной руками, в надвинутом на глаза зеленом капюшоне и железной цепью на шее. Палачи уже собирались вздернуть его на виселицу, где он должен был умереть медленной смертью от удушья, повиснув на цепи.

Епископ спешился, подбежал к Гилберту и крикнул: «Запрещаю вам, от имени Господа и благословенной Марии Магдалины и под страхом анафемы, вешать нынче этого человека, ибо сегодня воскресенье и День благословенной Марии Магдалины. В такие дни казнить нельзя!»

«Кто ты такой? – спросили палачи. – И какое безумие заставило тебя мешать королевскому правосудию?»

«Не безумие привело меня сюда, а милосердие Господне, и я не мешаю королевскому правосудию, а исправляю вашу глупость, ибо, оскорбив святую Марию Магдалину, вы навлечете на себя и на короля гнев Вечного Царя!»

Епископу удалось убедить палачей вернуть Гилберта в тюрьму, а Болдуин отправился к королю и рассказал ему об этой истории. Генрих приказал отложить казнь до тех пор, пока он сам не изучит это дело[404].

Благодаря этому случаю король обратил внимание на Болдуина; его восхитила смелость и прямота епископа, и он решил, что такие люди достойны большего. 17 февраля умер архиепископ Ричард Кентерберийский. После обычной длительной и жестокой борьбы между епископами и монахами Кентербери в декабре королю удалось заставить их избрать архиепископом Болдуина.

Хроники не отмечают, был ли король разгневан преступлением Раннульфа и перестал ли ему доверять. История с Гилбертом Пламптоном, по-видимому, закончилась освобождением юноши, хотя Роджер Ховден утверждает, что Раннульф держал его в тюрьме до самой смерти короля. Однако в отчетах казначейства земли Гилберта упоминаются только до Пасхи, и мы можем предположить, что они были ему возвращены[405].

На Большом совете в Вудстоке, состоявшемся в августе, Генрих II обнародовал последний из своих указов, Лесную ассизу. Королю потребовалась целая армия лесников для защиты королевских лесов, которые занимали почти треть всей площади страны и включали в себя принадлежавшие частных лицам земли. Если последние были покрыты лесами и в них обитали «звери для охоты» (то есть олени и дикие вепри), то они считались «королевскими лесами».

Преступления против лесного закона делились на четыре категории: отстрел дичи в королевских лесных угодьях, переданных в частное владение как благородными господами ради охоты, так и крестьянами для пропитания; вырубка леса на строительный материал и дрова; сведение лесов для обработки земли в тех местах, где растущее население нуждалось в дополнительных участках под посевы; и выпас в лесу скота, свиней и овец без разрешения, ибо это сокращало запасы пищи для королевской дичи.

В дальнейшем, заявил король, не будет никаких штрафов за нарушение лесного закона; виновных будут ослеплять и кастрировать. Большая часть остальных законов представляла собой повторение старых. Никто не имеет права появляться в лесу с луком, стрелами и собаками. Владельцы лесных угодий в пределах королевского леса могли рубить деревья для личного пользования, но только под надзором одного из королевских лесников, которым подчинялись наемные лесники. В каждом графстве, где имелись королевские леса, для охраны «зелени и оленины», то есть растительного покрова и дичи, назначалась комиссия из двенадцати рыцарей. Все разрешенные строения и вырубки в лесу должны были заноситься в специальный журнал, а их владельцы – платить ежегодный налог в казну.

Ослепление и кастрация, очевидно, угрожали только простолюдинам, да и то не всегда, ибо король был слишком скуп, чтобы совсем отказаться от штрафов, которые составляли значительную часть его доходов. Весь следующий год в судах по всей стране слушались дела о нарушении лесного закона, и с виновных по-прежнему взимали штрафы. Ни одного случая членовредительства зафиксировано не было.

Перед отъездом из Нормандии Генрих II, разозленный постоянными отказами Ричарда передать Аквитанию Джону, «велел своему сыну Джону ввести во владения Ричарда, своего брата, войско и начать против него войну – тогда, быть может, он сумеет получить то, о чем он просит»[406]. Однако Джон, которому в ту пору было всего семнадцать лет, был слишком юн и неопытен, чтобы тягаться с закаленным в боях Ричардом, и Генрих, конечно, не мог надеяться, что его раздраженный приказ будет воспринят всерьез.

Однако на заднем фоне маячил Джефри Бретонский, который в прошлом уже водил пуатевинских баронов на своего брата и люто завидовал Ричарду. Полуостров Бретань, доставшийся Джефри, был самой бедной из всех отцовских земель, и он никак не мог смириться с тем, что Ричард владеет богатым герцогством и прославился на всю Европу как талантливый полководец.

После того как Генрих уехал в Англию, Джефри убедил своего безмозглого братца воспользоваться разрешением отца и пойти по стопам молодого Генриха, то есть попытаться отобрать у Ричарда Аквитанию. На такую глупость могли решиться только глупый мальчишка и человек, ослепленный завистью. У Джона не было денег и войска, но Джефри распоряжался доходами Бретани и имел наемников.

Эти два олуха собрали войско и, вторгшись во владения Ричарда, принялись, в лучших традициях брабантцев, жечь города и грабить деревни. Никто из баронов Аквитании не присоединился к ним и не воспользовался возможностью устроить новый мятеж. Они уже поняли, что представляет из себя Джефри, и начали наконец уважать своего молодого герцога. Ричард с ослепляющей яростью нанес ответный удар. Он выгнал братьев из Аквитании, следуя за ними по пятам, и подверг опустошению земли Джефри.

Генрих хорошо знал, как опасен Ричард, если его разозлить, и понимал, что у младших сыновей нет никакого шанса устоять перед натиском старшего брата. Поэтому он приказал всем троим явиться к нему в Англию. На Вестминстерской курии 30 ноября 1184 года, в День святого Андрея, семья воссоединилась и состоялось всеобщее примирение. Приехала на эту курию и королева Элеонора, которая наконец-то смогла увидеться со своим любимым сыном. Королевские сыновья, его дочь Матильда с мужем и детьми – все собрались в Вестминстере, где Генрих заставил своих сыновей помириться[407].

В декабре король отправил Джефри в Нормандию, велев от его имени взять на себя управление герцогством. Это было весьма смело, ибо Джефри не проявил никаких административных способностей. Скорее всего, Генрих II сделал это специально, чтобы показать Ричарду, что вопрос о престолонаследии еще не решен. И если он и дальше будет, несмотря на требования отца, держаться за Аквитанию, то рискует после его смерти оказаться ее герцогом и больше никем. Сразу же после Рождества король отправил старшего сына назад, в Пуату, косвенно признав тем самым, что не смог преодолеть сыновнего упорства и отказался от попыток заставить его отдать Аквитанию Джону.

А тем временем над Святой землей сгущались тучи. Иерусалимский король Балдуин IV болел проказой и знал, что жить ему осталось недолго. Осенью 1184 года он уже не вставал с постели; его руки и ноги были поражены гангреной. Наследником королевства считался его племянник Балдуин, сын сестры короля Сибиллы и Вильяма Монферратского. В ту пору он был еще совсем маленьким. А в это время великий арабский полководец Саладин приближался к пику своего могущества. Повелитель Сирии и Египта, он представлял собой смертельную угрозу для Святой земли. Король Балдуин хорошо понимал, что ни ему, ни малому ребенку не справиться с ним, поэтому он решил обратиться за помощью к своему кузену Генриху II, главе Анжуйского дома, внуку короля Фулька и самому могущественному монарху христианского мира. Он послал Гераклиуса, патриарха Иерусалимского, к Генриху II, велев ему убедить кузена принять корону иерусалимского короля и спасти Святую землю от арабов.

Таблица VIII. Иерусалимские короли

Узнав, что посол 29 января 1185 года прибыл в Кентербери, Генрих II отправился на встречу с ним в Рединг. Патриарх упал перед ним на колени и вручил ему знамя Иерусалимского королевства и ключи от города и Гроба Господня.

«Милорд, – сказал он, – наш господин Иисус Христос зовет тебя, а крики Божьих людей умоляют тебя защитить Иерусалимскую землю. Передаю тебе ключи от этого королевства, которые король и принцы этой земли прислали тебе, ибо на тебя одного, после Господа, возлагают они свои надежды и веру в спасение. Приди, милорд, не мешкая, и вырви нас из рук наших врагов и тех, кто нас притесняет. Ибо Саладин, предводитель врагов Христова Креста, и все язычники собираются безо всякого стыда наброситься на Иерусалимскую землю и завоевать ее, упаси Боже!»

Король взял патриарха за руку и поднял его с колен: «Пусть наш Господь, Иисус Христос, всемогущий царь, станет спасителем своего народа и отвратит свой гнев от него, а мы ему поможем, чем сумеем, с помощью того, в ком пребывают честь и слава!»

После этого Генрих II заявил, что такое важное дело надо обсудить на Большом совете. Этот совет собрался в Клеркенвелле 18 марта.

Те несколько дней, которые оставались до совета, король провел в Кларендоне, охотясь вместе со своим зятем, герцогом Саксонским, который пришелся ему по душе. Отчеты казначейства за этот год отмечают расход в 76 шиллингов 10 пенсов «на пшеницу, ячмень и мед для приготовления пива для герцога Саксонского»[408].

Джеральд Уэльский, честолюбивый священник, которого Генрих взял на свою службу, главным образом для того, чтобы присматривать за ним и не позволять сбивать с толку своих коллег – сельских священников, заговорил с ним о том, какая огромная честь для самого короля и для всей страны, что такой выдающийся человек, как патриарх, приехал к нему с подобной миссией. Однако Джеральд выбрал для этого самый неподходящий момент – когда Генрих приготовился уже к погоне за дичью.

Будучи реалистом, король ответил: «Если к нам приехал патриарх или кто-нибудь другой, значит, он нуждается в нас больше, чем мы в нем».

Но Джеральда не так-то легко было сбить с намеченного пути: «Ты должен думать, король, что это большое преимущество и честь, если изо всех королей на земле тебя одного выбрали для службы Христу».

«Хорошо вам, попам, толкать нас на битвы и лишения, – ответил Генрих II, – ведь вы не получаете в бою ударов и не терпите никаких лишений».