Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов

Получив это известие, Генрих II решил посоветоваться с архиепископом Ричардом и «другими мудрыми людьми своего королевства, которые присутствовали» на совете. Они предложили ему обычный при таких обстоятельствах курс – обратиться к папе. После этого прелаты «отдали короля, самих себя и все Английское королевство под защиту господина папы и написали ему письмо». Это позволяло получить по крайней мере годовую отсрочку, во время которой король Англии мог придумать новые отговорки.

Пока король был занят своими делами, папа и император Фридрих Барбаросса вели переговоры о мире и ликвидации раскола. 29 мая 1176 года войска Фридриха были разгромлены в битве при Леньяно армией Ломбардской лиги, и он запросил мира. Длительные переговоры закончились 24 июля 1177 года. Послы папы освободили императора от церковного отлучения, а Фридрих и его епископы отказались от поддержки антипапы Каликста и признали Александра III истинным папой. Так был ликвидирован раскол в церкви[333].

17 августа Генрих в сопровождении своего сына Джефри отплыл из Англии в Нормандию. Не успев ступить на землю Франции, он послал Джефри «сражаться со своими врагами в Бретани». Молодой Генрих и Ричард встретили отца «с большой радостью и почестями»[334] и отправились с ним в Руан. 21 сентября, в присутствии кардинала Пьера и многих епископов и баронов, Генрих II встретился в Нонанкуре с Людовиком VII. Среди прелатов был и Джон Солсберийский, избранный в прошлом году шартрским епископом. Генрих II удивил всех, легко согласившись на брак Ричарда и Алисы, но назвать день свадьбы решительно отказался. Какими аргументами удалось ему убедить недоверчивого Людовика VII, мы не знаем; по крайней мере, он совершенно сбил его с толку, уговорив отправиться вместе с ним в Крестовый поход.

«Пусть все люди, те, что присутствуют здесь, и те, что придут позже, знают, что я, Людовик, милостью Божьей король Франции, и я, Генрих, той же самой милостью король Англии, хотим, чтобы стало известно всем, кто присутствует и кто придет, что мы, по Божьему велению, обещали и поклялись, что поступим вместе на службу христианству и примем крест и отправимся в Иерусалим, как гласит соглашение, касающееся принятия креста, которое мы подписали.

Мы желаем, чтобы всем людям было известно, что мы стали друзьями и желаем оставаться ими и впредь и что каждый из нас будет изо всех сил защищать жизнь, тело и земную честь другого против всех людей. И если кто-нибудь попытается причинить одному из нас вред, то я, Генрих, буду помогать Людовику, королю Франции, моему господину, против всех людей и изо всех своих сил. И я, Людовик, буду помогать Генриху, королю Англии, против всех людей изо всех своих сил, как моему человеку и верному вассалу; за исключением клятв, которые мы давали нашим людям, до тех пор, пока они будут хранить нам верность. И ни один из нас не будет укрывать врагов другого в своей стране с того времени, как его потребуют сюда»[335].

Этот договор был шедевром двуличной политики Генриха II. Людовик VII и папский легат перестали беспокоиться о браке Алисы, хотя Генрих II так и не назвал точной даты ее свадьбы.

В этом году Петр из Блуа, архидьякон города Бат, составил описание короля Генриха II. Король, пишет он, несколько порыжел, «ибо преклонный возраст и появившаяся седина изменили» золотисто-рыжий цвет его волос (в то время королю было сорок четыре года). Он уже начал лысеть, но зачесывает волосы так, чтобы скрыть появившуюся лысину. Он среднего роста, голова у него круглая и соответствует размерам его тела. Лицо – квадратное, а глаза круглые, и, когда король приходит в ярость, они изрыгают огонь. «Ступни с хорошим подъемом, ноги опытного всадника, широкая грудь и руки боксера отмечают человека сильного, энергичного и смелого». Его руки грубы и неухоженны; он надевает перчатки только тогда, когда едет на соколиную охоту.

«Ежедневно, во время мессы, совета и других публичных дел управления, он всегда на ногах – с утра до вечера. И хотя его ноги покрыты шрамами и синяками от ударов копыт неуправляемых коней, он никогда не сидит, за исключением тех случаев, когда едет верхом или ест. Если потребуется, он совершит путешествие, на которое уходит пять или шесть дней, за одни сутки». Он носит облегающие штаны без ремешков, охватывающих ноги крест-накрест; его шляпы совсем не элегантны; он надевает на себя то, что попадает под руку. «Страстный любитель леса, когда нет войны, он охотится с птицами и гончими».

Король предается непрерывной деятельности, поясняет Петр, потому что «если он не будет смирять наглость своего живота постом и упражнениями, то его плоть станет сильно давить на него огромной массой жира… Он не лежит в своем дворце, подобно другим королям, но ездит по стране и проверяет дела всех людей и судей, и особенно тщательно тех, кого он поставил судьями над другими.

Нет человека умнее его в совете, краше в речах, бесстрашнее в опасности, скромнее в богатстве, тверже в несчастье. Полюбив человека однажды, он уже никогда не изменит ему; но, возненавидев кого-нибудь, он с большим трудом возвращает ему свою дружбу. Он не расстается с луком, мечом, рогатинами и стрелами – разве только в совете или в своей библиотеке. Если ему выпадает минутка отдыха от забот и тревог, он берет книгу и читает ее в одиночестве или пытается решить какой-нибудь запутанный вопрос со своими священниками… Господин король Англии постоянно ведет беседы с самыми просвещенными людьми, обсуждая с ними разные вопросы, – такова его ежедневная учеба. Нет на свете короля более честного в речах, более изысканного в еде, более умеренного в питье, более величественного в домашних делах, чем наш король…

Наш миролюбивый король, побеждающий в войнах и великодушный в годы мира, ценит мир больше всех других вещей на земле и дарит его своим людям. Все его помыслы и деяния направлены на достижение мира для своего народа… Нигде не найдешь человека, лучше разбирающегося в стенах, башнях, фортификациях, рвах и загонах для диких зверей и рыб и в сооружении дворцов, чем наш король».

Как и следовало ожидать от друга епископа Реджинальда Батского, которому он был обязан своим продвижением, Петр заявляет, что Генрих совсем не виновен в гибели святого Томаса. Наоборот, «прославленный мученик был главным покровителем господина короля во всех трудных вопросах… Можете быть уверенными, что ни смерть, ни меч не способны были уничтожить ту любовь, которую король и мученик испытывали друг к другу в прежние дни»[336].

11 ноября, сразу же после Дня святого Мартина, Генрих II встретился в Грасе с Людовиком VII, чтобы обсудить вопрос о том, кому должна принадлежать Овернь. Генрих II хотел решить эту проблему с помощью присяжных, как это делалось в Англии, но Людовик VII отказался довериться этому новому для него суду. Он настоял, чтобы он прошел по тем правилам, которые были обговорены в соглашении, заключенном в прошлом сентябре, согласно которым оба короля должны были назначить комиссию из трех епископов и трех баронов. Комиссию создали, и ее приговор приняли оба короля[337]. В хрониках, однако, не указывается, каким являлся этот приговор. То, что он был не в пользу французского монарха и что Генрих II где-то словчил, говорят слова старого и больного Людовика VII, сказанные его давнему сопернику:

«Ты нанес мне много оскорблений, король, с самого начала своего правления и даже раньше, хотя должен был бы уважать меня, ибо клялся мне в верности. Я не буду говорить о других оскорблениях, [напомню] лишь о землях, которые ты занял в нарушение всех законов и справедливости. И из всех оскорблений это, касающееся Оверни, самое большое и самое обидное, ибо ты безо всякого стыда забрал себе то, что по всем законам и правам французской короны тебе не принадлежит.

И хотя я не могу из-за моего преклонного возраста отобрать у тебя эти или другие земли силой, я не откажусь от своих претензий и жалоб на тебя. Перед Богом, баронами королевства и нашими верными подданными я публично заявлю о правах короны на Овернь, и в особенности на Берри и Шатору, а также на Жизор и Нормандский Вексен.

И хотя за мои грехи Он не дал мне возможности защитить права моей короны, я прошу Царя Царей, который даровал мне наследника, позволить сделать это ему. Поэтому я вверяю защиту моего королевства Господу Богу, моему наследнику и баронам короны».

Сказав это, Людовик разрыдался и отвернулся от человека, который забрал у него жену, совратил его дочь и украл его земли[338].

15 июля 1178 года Генрих II вернулся в Англию и сразу же отправился на могилу святого Томаса. 6 августа в Вудстоке он посвятил в рыцари своего сына Джефри, которому шел уже двадцатый год. Генриху II впервые удалось посвятить в рыцари своего сына, ибо старший был посвящен Вильямом Маршалом, а Ричард – королем Франции. После церемонии Джефри сразу же отбыл в Нормандию и с неменьшим энтузиазмом, чем его старший брат, предался турнирным боям[339].

А Ричард тем временем снова принялся укрощать мятежных баронов Аквитании. В начале 1177 года он усмирил бунтовщиков в юго-западной части герцогства, но сейчас они снова восстали. Ричард собрал в Пуату армию и двинулся в Гасконь. Дойдя до Дакса, он узнал, что горожане по какой-то неизвестной причине захватили графа Бигоррского и посадили в тюрьму. Поскольку Сантуль в прошлом году помогал мятежному виконту Пьеру и вдохновлял его на бунт, Ричард очень обрадовался, узнав об этом. «Однако Альфонсо, король Арагонии, огорченный тем, что его друга графа Бигоррского заковали в цепи, явился к означенному герцогу и убедил его выпустить его из тюрьмы. Альфонсо поклялся герцогу, что граф впредь будет покорен воле герцога и его отца, короля Англии». Ричард взял с графа Сантуля огромный выкуп и выпустил его[340].

Осенью король созвал Большой совет, на котором реорганизовал систему странствующих юстициариев, созданную на совете в Нортгемптоне в 1176 году:

«Король расспросил [членов совета], хорошо ли и мудро ли обращались с жителями страны юстициарии, которых он назначил, узнав о том, что такое множество юстициариев, ибо их насчитывалось восемнадцать, сильно притесняли всю землю и всех людей. По совету мудрых людей он оставил всего пять [юстициариев] – двух священнослужителей и трех светских чиновников, которые служили в его доме. И он приказал, чтобы эти пятеро выслушивали все жалобы людей королевства и поступали правильно и чтобы они не покидали королевского двора, а оставались на месте и выслушивали жалобы людей здесь, и если возникнет какой-нибудь вопрос, который они не смогут решить сами, то должны будут передать его в королевский суд и уладить так, как посоветуют им король и самые мудрые люди страны»[341].

Жалоб на юстициариев в хрониках нет, но, ознакомившись с признанием Раннульфа Гленвиля, которое попало в документы казначейства за предыдущий год, мы поймем, чем они на самом деле занимались. Раннульф, одержавший победу в битве при Олнвике, стал шерифом Йоркшира и одним из королевских юстициариев. Раннульф признался, что он и его слуги взяли «1644 фунта 16 шиллингов 4 пенса и 2 серебряных блюда и 4 золотых кольца и 2 боевых коней и 16 верховых лошадей и 3 борзых и 36 лошадей и 6 соколов и 7 ястребов в клетках и 75 голов крупного рогатого скота и 8 свиней и 120 овец и 49 симов [мера веса] овса и 140 телег с бревнами» в качестве добычи «в графстве и во владениях Эдварда Роса». Получив от Гленвиля двух норвежских соколов, король подписал указ, разрешающий ему оставить всю эту добычу у себя[342]. Одних только денег Гленвиль получил больше годового дохода самого богатого из подданных короля. Но больше, чем размер награбленного, поражает тот факт, что король не только простил его, но и назначил на новую должность.

Король провел Рождество в Винчестере со своими сыновьями Джефри и Джоном. Королева Элеонора, находившаяся в заключении, получила подарки: «На 2 алых плаща и 2 алых шапочки и 2 меховых шкуры и 1 вышитое покрывало для королевы и ее прислужницы, 28 фунтов 13 шиллингов 7 пенсов, по приказу короля»[343].

Молодой Генрих был все еще в Нормандии, а Ричард – в Сенте, куда его вызвали в связи с угрозой восстания дворян Сентонжа. Сразу же после Рождества он собрал в Пуатье армию и осадил Пон, замок, принадлежавший Жоффруа Ранконскому, одному из самых могущественных баронов Сентонжа, возглавлявшего мятеж. Герцог приготовился к длительной осаде.

Теперь, когда раскол был наконец преодолен, папа Александр III собрал в марте 1179 года Общий совет. На нем присутствовали четыре английских епископа. Один из декретов этого совета, Третий латеранский, запрещал турниры:

«Следуя по стопам наших предшественников, блаженной памяти папы Иннокентия [II, 1130–1142] и Евгения [III, 1143–1153], мы запрещаем проводить эти презренные рынки или ярмарки, именуемые на вульгарном наречии турнирами, на которых, как говорят, собираются рыцари и ожесточенно сражаются друг с другом, желая показать свою силу и смелость, отчего происходит смерть и гибель их душам. Если кто-нибудь погибнет на них, то, хотя ему и не откажут в священном покаянии, но похоронен по церковному обряду он не будет»[344].

Однако рыцари не обратили на этот указ никакого внимания. Когда Вильям Маршал в 1219 году лежал на смертном одре, его лучший друг Генри Фиц Джеральд напомнил ему: «Священники говорят нам и дают понять, что никто не спасется, если не вернет того, что взял». «Послушай меня, Генри, – ответил Маршал. – Духовенство слишком крепко в нас вцепилось – оно пытается обрить нас наголо. Я взял в плен пятьсот рыцарей и забрал себе их доспехи, коней и все их имущество. Если из-за этого я не попаду в Царство Божие, я ничего не смогу поделать, ибо вернуть все это не в состоянии»[345].

Молодой Генрих потратил три года и все деньги, которые он мог достать, переезжая с одного «презренного рынка или ярмарки» на другой на французской и нормандской границах. Он так погряз в долгах, что ему уже никто не хотел давать денег под честное слово, и Вильяму Маршалу приходилось становиться его поручителем:

«Поистине молодой король во всех замках, городах и где бы он ни останавливался жил на такую широкую ногу, что, когда приходило время уезжать, он не знал, как разделаться с долгами. И когда он оплачивал какой-нибудь счет, то тут же являлись люди, продавшие ему в долг коней, платье, еду и питье».

«У этого человека палка[346] на три сотни фунтов, у другого – на сотню, а у третьего – на две сотни, в общей сложности получается шестьсот», – заявляли писцы.

«Кто возьмет в руки этот долг?» – кричал посредник.

«У моего господина сейчас нет денег, но через месяц вы все получите», – [говорил Вильям Маршал].

«Я верю, – отвечал горожанин, – уж если Маршал берет долг в свои руки, то нам не о чем беспокоиться, ибо это все равно что нам заплачено».

Истощив свои финансовые запасы и лишившись доверия кредиторов, молодой Генрих 26 февраля вернулся в Англию. 1 апреля он отпраздновал Пасху вместе с отцом в Винчестере. Сразу же после нее король с крайней неохотой согласился отпустить Ричарда Люси в монастырь, который был основан им в Вествуде. Ричард вместе с графом Лейстером с самого начала правления Генриха II выполнял обязанности главного юстициария, а после смерти графа работал в одиночку. Генрих II сильно привязался к этому верному и преданному человеку, который прекрасно знал свою работу, и только преклонный возраст убедил его отпустить Люси с королевской службы. Ричард облачился в рясу остинского каноника и прожил в монастыре до самой смерти, которая последовала в июле следующего года.

А тем временем герцог Ричард целых три месяца безуспешно осаждал Пон. Вскоре после Пасхи он отправился в поход и совершил такое, что у всех современников захватило дух от изумления и восхищения. До этого времени молодой герцог проявил замечательные упорство, настойчивость, храбрость и умение подчинять своей воле буйных баронов Аквитании, но, скорее всего, из-за своего юного возраста и неопытности не продемонстрировал еще талантов, которые говорили о том, что он выдающийся полководец.

Проведя три месяца под стенами осажденного Пона, он оставил часть своего войска под командованием констеблей, а с другой частью совершил несколько стремительных набегов на земли Жоффруа Ранконского. В течение трех дней он овладел Ришмоном. Он был уже сыт по горло обещаниями баронов, чьи замки он брал, не поднимать против него оружия, которые, стоило ему только уехать, тут же нарушались. Поэтому он приказал разрушить замок Ришмон до основания. После этого он быстро овладел еще четырьмя замками, и все они были полностью уничтожены[347].

Срыв эти мелкие крепости, Ричард 1 мая 1179 года подошел к Тайлебургу, главной и самой мощной цитадели Жоффруа Ранконского. Попытка овладеть ею, по мнению современников, была «совершенно безнадежным делом, на которое никто никогда не решался». Этот подвиг прославил Ричарда в веках. Тайлебург считался совершенно неприступным замком. Его окружали три рва и три ряда стен, а стены сооружены были из огромных камней. В крепости имелись богатые запасы всего необходимого; она была набита готовыми к бою солдатами, которых насчитывалось не менее тысячи. Когда Ричард подошел к Тайлебургу, Жоффруа и его рыцари просто посмеялись над ним с высоты своих неприступных стен.

Ричард с мрачной решимостью превратил окружающую местность в пустыню. Забрав все, что представляло какую-нибудь ценность, его солдаты сожгли все дома, вырубили виноградники и все деревья и вытоптали поля. Потом они разбили свои палатки у самых стен замка, и Ричард приказал собрать осадные орудия и приступить к бомбардировке стен огромными камнями.

Осажденные, гордясь своей силой и сгорая от желания наказать наглого молодого человека, дерзнувшего напасть на замок, считавшийся неприступным, устроили 8 мая вылазку, рассчитывая застать Ричарда врасплох. Молодой герцог, однако, был начеку. Его солдаты сражались так яростно, что осажденные повернули назад и побежали в город. Ричард и его люди следовали за ними по пятам и ворвались в Тайлебург вместе с ними. Гарнизон замка, смешавшийся с осаждавшими, в одно мгновение лишился защиты всех своих рвов и стен. Те, кому повезло, добежали до донжона и заперлись в нем. Ричард приказал разграбить и сжечь город. После этого осаждавшие подтянули осадные орудия под стены донжона и принялись обстреливать его с близкого расстояния. И тогда Жоффруа и его приближенные поняли, что дело проиграно, и 10 мая сдались. Ричард приказал немедленно срыть все стены и уничтожить Тайлебург[348].

Жоффруа, сдавшийся на милость победителя, приказал гарнизону Пона прекратить сопротивление. Ричард уничтожил этот замок. Вулгрен, граф Ангулемский, который совсем недавно стал преемником своего отца, был так потрясен разгромом своего друга и союзника, что вскоре после Пятидесятницы, 20 мая, явился к Ричарду и отдал ему замки Ангулем и Монтиньяк. Молодой герцог приказал превратить их в груду развалин[349]. Он не хотел больше играть в любимую рыцарскую игру дворян Аквитании, которые поднимали мятеж, сражались с ним и сдавались, а потом снабжали свои замки всем необходимым и снова устраивали бунт. Он поставил перед собой цель – полностью подчинить себе мятежных вассалов.

«Свершив все, что он задумал, герцог Аквитании прибыл в Англию и был с величайшими почестями принят отцом»[350].

Глава 16

«Солдат на службе у своего отца», 1179–1181

После того как Ричард Люси, главный юстициарий, ушел на покой, король почувствовал необходимость реорганизовать всю юридическую систему в Англии, которую тот возглавлял. 10 апреля 1179 года на Большом совете в Виндзоре Генрих II предложил новую структуру. Прежнее деление страны на шесть юридических округов приводило к слишком сильному распылению власти; последующее решение об использовании всего лишь пяти судей не позволяло справиться с большим объемом судебных дел.

Поэтому Генрих II разделил страну на четыре округа. В три округа он назначил по пять судей, а в четвертый – шесть. Три округа возглавляли епископы, обладавшие большим опытом службы королю. В Юго-Западный округ был определен епископ Ричард Винчестерский, в Мидленд – епископ Джефри Илийский и в Восточную Англию и Юго-Восток – епископ Джон Нориджский. Раннульф Гленвиль и пять других юстициариев должны были работать на севере, а также служить «юстициариями, назначенными в королевский суд для того, чтобы выслушивать жалобы людей»[351].

Назначение епископов юстициариями стало прямым нарушение законов церкви. Это было запрещено XXV каноном Третьего латеранского собора (1179). Этот канон, наряду с другими последними указами, строго запрещал духовенству занимать светские должности. Тем, кто не подчинялся этим указам, грозило лишение церковных постов из-за пренебрежения своими духовными обязанностями. Впрочем, названные выше епископы стали духовными отцами совершенно случайно; они были способными и преданными гражданскими чиновниками, которых король наградил за их службу самыми дорогими подарками – епископскими кафедрами.

Ральф Дицето рассказывает о том, с какими трудностями столкнулся Генрих II, пытаясь подыскать честных и толковых судей[352]. Король не менял своих целей, но сколько раз ему приходилось менять людей, с помощью которых он надеялся их достичь! Он назначал судьями аббатов, графов, военных, членов своего двора и самых близких друзей, но все оказывалось напрасным. Они притесняли бедных, решали дела в пользу богатых и за взятку были готовы на все.

Ральф, преданный сторонник короля, пытался сбросить ответственность за притеснения с королевских плеч на плечи его судей. Мы не станем отрицать, что многие из них были продажны и корыстны. Не вызывает сомнения и тот факт, что король смотрел на выходки своих любимцев сквозь пальцы – вспомним о том, как он отнесся к грабежу, учиненному в 1177 году Раннульфом Гленвилем в Йоркшире. Но какими бы продажными ни были юстициарии, они лишь следовали примеру своего господина. Пока суды будут использоваться как средство для выколачивания денег, судьи-взяточники не переведутся.

Конечно, юридическая система тех времен часто бывала продажной и неэффективной, однако значение крупных реформ, проведенных Генрихом в английском судопроизводстве, трудно переоценить. Их непосредственной задачей являлась передача правосудия из рук баронов в руки королевских судей, которая преследовала целью ограничение независимости баронов, но в результате этих реформ была создана единая система судов и юридических процедур на всей территории Английского королевства, и все его жители стали подчиняться общему закону. Конечно, правосудие, осуществляемое королевскими чиновниками, было далеко от совершенства, но все равно стало гораздо эффективнее правосудия местных судов. Регулярные поездки странствующих судей, которые выслушивали дела во всех уголках королевства, позволили создать в Англии единую систему судопроизводства.

Генрих попытался также уменьшить значение примитивных судебных испытаний водой и поединком и заменить их более разумными процедурами. И хотя обвиняемых по-прежнему подвергали испытанию водой, это делалось только после того, как обвинения против них выдвигали достойные доверия добропорядочные люди, а их соседи поддерживали это обвинение определенным числом голосов. Того, кто, по мнению соседей, совершил тяжкое преступление, подвергали высылке, несмотря на то что ему удавалось выдержать испытание водой. Более того, король забрал из юрисдикции баронских судов целый класс судебных дел, которые касались владения землей. Раньше такие дела решались в ходе поединка, а теперь судьи стали выносить вердикты на основе ассиз «Новый диссейсин» («Новый владелец») и «Покойный предок».

В прошлом году, выполняя свой обет и не особенно расщедрившись, Генрих основал два новых монастыря. Теперь он приступил к созданию третьего, проявив еще большую скупость. Он велел монахам Гранд-Шартрёза, что в Бургундии, прислать ему небольшую группу иноков, которых обязали создать первый картезианский монастырь в Англии, что они и сделали с некоторыми опасениями. Их орден был невелик, поскольку больше всего беспокоился не об увеличении своих рядов, а о том, чтобы каждый их монастырь стал настоящим центром святой жизни. В каждой обители проживало не более тридцати монахов, каждый проводил всю свою жизнь в молитвах и размышлениях. У всех монахов-картезианцев были свои собственные домики с садами, стоявшими вокруг монастыря, и равное им число светских братьев.

Когда небольшая группа картезианцев приехала в Англию, Генрих II отдал им манор Витем, располагавшийся на опушке Селвудского леса, на границе Сомерсета и Уилтшира, и предоставил самим себе. Изумленные иноки оказались в диком, отдаленном месте без крыши над головой, ибо манор был заселен крестьянами. Объясниться с ними монахи не могли, поскольку английского языка не знали. Они построили для себя домики и попытались начать хотя бы видимость монастырской жизни. Король снова и снова обещал помочь им, но ничего не делал. Наконец настоятель, отчаявшись дождаться помощи от короля, вернулся в Шартрёз и рассказал, в каком положении оказалась его братия.

Когда оставшиеся монахи уже собирались сбежать в Бургундию, король прослышал о Хью Авалонском, прокураторе Гранд-Шартрёза, и отправил туда епископа Реджинальда Батского, велев ему приложить все силы, чтобы Хью приехал в Англию и возглавил обитель в Витеме[353].

Хью обладал большой святостью и здравым смыслом. К вещам этого мира он был совершенно равнодушен и гораздо больше уважал и любил самого несчастного и уродливого прокаженного, чем какого-нибудь короля. Он пребывал скорее в ином мире, чем в этом, но, когда долг потребовал от него заняться мирскими делами, он проявил такую проницательность, которая, в сочетании с его бесстрашием, позволила ему тягаться на равных даже с таким хитрым противником, как Генрих II.

Прибыв в Англию, он начал с того, что выселил из манора его прежних обитателей, заставив короля компенсировать все затраты на переезд. Монахи поговорили с Генрихом по душам, и он начал выполнять свои обещания. В результате этого Хью смог начать в Витеме строительство монастыря по картезианскому образцу. В документах казначейства за 1180 год отмечаются первые расходы на создание этой обители. Король выделил 40 фунтов «на работы картезианских монахов, живущих в Витеме» и 13 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов на покупку одежды для них[354].

Стоимость денег при Генрихе II постоянно снижалась из-за выпуска фальшивых монет и их обрезки, из-за чего вес пенни, проходивших через многие руки, все время уменьшался. Кроме того, чеканщики в каждые 11 унций 2 пеннивейта серебра (345,21 г) вместо дозволенных 18 пеннивейтов (27,99 г) примесей добавляли больше (соответственно, серебра в монете становилось меньше). Монетными дворами управляли чеканщики, частные предприниматели, которые покупали свои прессы у королевского златокузнеца. Играя на разнице между стоимостью слитка серебра, установленной королем, и стоимостью сплава, из которого они чеканили пенни, они приобретали огромную прибыль. Король, в свою очередь, получал слитки серебра из рудников, располагавшихся в основном в Корнуолле и принадлежавших короне.

В 1180 году Генрих II выпустил новую монету, «пенни с коротким крестом», которая чеканилась в Англии с 1180 по 1247 год безо всяких изменений, даже без перемены надписи. За это время в стране сменилось четыре короля. Это, вероятно, самая уродливая английская монета, по-детски грубая и плохой чеканки. На ее лицевой стороне внутри круга изображена голова короля с короной, а в наружном круге идет надпись «Henricus Rex» и видна рука, держащая скипетр. На обратной стороне – короткий крест во внутреннем круге (по нему монета и получила свое название), а между перекладинами креста – четыре группы шишечек, по четыре в каждой. Во внешнем круге были указаны название города, где была отчеканена монета, и сокращенное имя чеканщика[355].

Когда эти монеты пустили в обращение, старые изъяли. День святого Мартина, 11 ноября 1180 года, объявили последним днем, когда старые монеты можно было обменять на новые[356]. От этого обмена очень сильно пострадали бедняки, ибо монеты обменивали не по принципу – одна новая монета за одну старую, а по весу. Старые деньги так сильно уменьшились в весе, что в среднем за десять пенни давали только девять новых[357].

Король Людовик VII, которому к тому времени исполнилось уже шестьдесят лет, начал ощущать груз своего возраста. Поэтому он решил помазать своего единственного сына Филиппа на царство и короновать его. Он велел своим баронам, епископам и графам 15 августа 1179 года, в день Успения Пресвятой Богородицы, собраться в Реймсе на коронацию принца, которому через шесть дней после нее должно было исполниться пятнадцать лет[358].

Однако накануне назначенного дня Филипп сильно заболел. Охотясь в лесу, он отстал от своих спутников и заблудился. Всю ночь он рыскал по лесу, а утром встретил углежога, который и отвел его домой. Филипп, очевидно, имел слабое здоровье; от страха и переохлаждения он заболел, и все боялись, что он умрет[359].

Людовик VII был вне себя от отчаяния и беспокойства; «король, отец юноши, готов был отдать свою жизнь, только бы не видеть, как страдает его сын». Однажды ночью ему приснился сон, в котором ему явился архиепископ Томас и сказал: «Наш Господь, Иисус Христос, послал меня, своего слугу Томаса Кентерберийского, мученика, сообщить тебе, что если ты веришь и с открытым сердцем придешь к Его слуге Томасу Кентерберийскому, мученику, то твой сын оправится от болезни».

Людовик рассказал своим советникам об этом сне и спросил их, стоит ли ему ехать в Англию, чтобы попросить святого мученика помолиться за него. Они сказали, что делать этого нельзя, «ибо он подвергнет себя опасности, если поплывет в другое королевство и попадет в руки сильного человека». Но на следующую ночь святой Томас снова явился к нему, а потом еще и в третий раз, после чего Людовик, не обращая внимания на опасность, все-таки решился совершить паломничество в Англию.

Сопровождаемый графом Филиппом Фландрским, который в прошлом году вернулся из Святой земли, и небольшой группой дворян, король Франции 22 августа, в среду, высадился в Дувре: «Приняв имя и одежду паломника, он с большой преданностью посетил Англию, где ни он и ни один из его предшественников никогда не были, с враждебными ли намерениями или как мирные гости». Генрих встретил его в порту с большой толпой духовенства и простых людей и принял своего старого соперника, измученного горем и тревогой, с большими почестями.

Рано утром оба короля отправились в Кентербери. Людовик спустился в склеп к раке мученика и распростерся на полу перед могилой своего друга. Он пролежал здесь, в посте и молитве, весь день и всю ночь. 26 августа Генрих проводил его в Дувр, и Людовик вернулся во Францию.

Добравшись до Парижа, измученный страданием отец узнал, что его сын уже совершенно здоров. Людовик издал указ о том, что коронация Филиппа состоится 1 ноября, а потом отправился в Сен-Дени, чтобы поблагодарить Господа за выздоровление сына. По пути в аббатство его разбил паралич, и вся правая часть его тела отнялась[360].

1 ноября 1179 года, в День Всех Святых, Филипп был коронован в Реймсе своим дядей, кардиналом Вильямом, архиепископом Реймсским. Его крестный отец, граф Филипп Фландрский, во время процессии держал в руках золотой меч государства, а молодой Генрих, в знак дружбы, нес перед молодым королем, которого он назвал своим братом, золотую корону. Корона оказалась слишком тяжелой для хрупкого Филиппа, и Генрих всю коронацию держал ее над его головой[361]. Король Людовик VII на церемонии не присутствовал, хотя и мечтал о ней столько времени, – он лежал парализованный в Париже.

Филипп Фландрский сразу же постарался оттеснить королеву Аделу и ее братьев от трона молодого короля. Он приложил все усилия, чтобы очаровать Филиппа и стать его главным советчиком. Граф был ярким и щедрым человеком, который любил делать подарки; он был знаменит своими победами в турнирах – словом, был тем самым человеком, который мог поразить болезненного юношу. Графу очень быстро удалось настроить Филиппа против матери и ее братьев. Молодой король изгнал своих дядьев из своего двора и так жестоко разругался с матерью, у которой хотел отобрать земли, доставшиеся ей в приданое, что она вынуждена была искать приюта у братьев. И чтобы обеспечить себе полную власть, он выкрал у отца, который лежал в параличе, его большую печать[362].

Он так сильно запугал королеву Аделу и ее братьев, что они в отчаянии обратились к молодому Генриху, прося его употребить все свое влияние на отца и попросить, чтобы он помог им. Хотя молодой Генрих всегда был в самых лучших отношениях с Филиппом Фландрским, он испытывал горячую привязанность к своему тестю, не способному теперь управлять страной и повлиять на своего сына. Ради него молодой Генрих в конце марта 1180 года пересек Ла-Манш и рассказал своему отцу о том, что случилось во Франции. До Генриха II уже дошли тревожные слухи о поведении Филиппа, и он боялся, что молодой французский король вторгнется в Нормандию. Поэтому он отправил посольство к королю Людовику, но болезнь сделала его совершенно беспомощным, и посольство возвратилось ни с чем[363].

Людовик VII, когда в семье Генриха II возникла подобная ситуация, поддержал сына короля и оказал ему всю возможную помощь. Генрих II же, напротив, забросил все свои дела и отправился в Нормандию, чтобы попытаться урезонить мятежного Филиппа. Но, прежде чем уехать, он назначил главным юстициарием Раннульфа Гленвиля, который должен был управлять Англией в его отсутствие[364].

Оба Генриха высадились в Нормандии около 15 апреля 1180 года. К ним пришли королева Адела, два ее брата, графы Теобальд Блуаский и Стефан Сансерский, и множество французских дворян, которых угнетал Филипп, и обратились с просьбой о помощи. Король Генрих II пообещал сделать все, что в его силах, и собрал армию, намереваясь после Пасхи вторгнуться во Францию. Филипп, узнав об этом, стал готовить свою армию к войне.

Однако сразу же после Пасхи он понял, что французские дворяне настроены против него, и побоялся вывести их на поле боя. Он уехал во Фландрию и, не послушавшись своих советников, которым очень не нравилось растущее влияние графа Фландрского на их господина, женился на Изабель Хейно, племяннице графа Филиппа, десятилетней девочке. Граф, не имевший детей, пообещал сделать молодого Филиппа своим наследником во Фландрии и в Вермандуа, которое досталось ему в приданое за женой.

Король Филипп приказал своим баронам и епископам явиться 8 июня, в праздник Пятидесятницы, в город Сан на коронацию своей жены. Однако по мере приближения этого дня граф Филипп стал опасаться, что французская аристократия, недовольная женитьбой короля, попытается отменить коронацию. Он посоветовал королю ускорить ее. Филипп и Изабель были коронованы на восходе солнца в день Вознесения, 29 мая, в аббатстве Сен-Дени Ги Нойером, который сменил кардинала Вильяма на посту архиепископа Санского.

Во Франции сразу же разразилась буря протестов – точно такая же, как та, что захлестнула Англию после коронации молодого Генриха архиепископом Йоркским. Французские аристократы, и без того разозленные женитьбой короля, возмущались тем, что его коронация прошла почти что втайне. Однако их гнев не шел ни в какое сравнение с яростью дяди молодого короля, кардинала Вильяма, поскольку право короновать королей и королев Франции принадлежало только ему. Он тут же отправил послов к папе с жалобой на нанесенное ему оскорбление и потребовал, чтобы все участвовавшие в этом понесли суровое наказание.

28 июня Генрих II встретился с обоими Филиппами в Жизоре и попытался урезонить их. «То уговорами, то угрозами» он убеждал молодого короля помириться с матерью и дядьями. Граф Фландрский горячо протестовал против этого, но Филипп в конце концов согласился вернуть им свою милость. После этого Генрих и молодой французский король подписали договор, который включал в себя большую часть статей из соглашения, заключенного Генрихом и Людовиком VII в сентябре 1177 года. После этого Генрих II занялся своим кузеном, графом Фландрским. Не сумев убедить своего крестного сына, граф Филипп снова принес королю клятву верности за те земли, которые он держал в Англии, после чего Генрих II согласился продолжать выплачивать ему ежегодную субсидию в тысячу марок[365].

18 сентября в Париже, раздав «все золото и серебро, драгоценные камни и кольца, дорогие одеяния и королевские украшения, которые он имел, бедным», умер король Людовик VII. «Это был человек, горячо преданный Богу и нежно любивший своих подданных, искренне почитавший свое духовенство, но чересчур простодушный для принца»[366].

Несмотря на то что незаконнорожденный сын Генриха II Джефри был избран епископом Линкольна, он не был еще рукоположен. Будучи дьяконом, он получал доходы от престола, в то время как епархия вот уже пятнадцать лет не имела епископа. Поэтому папа приказал архиепископу Ричарду проследить, чтобы Джефри был либо возведен в сан епископа и начал выполнять свои обязанности, либо безо всякой задержки отказался от этого поста. После своих военных подвигов в кампании 1173 года, когда Джефри воевал вместе с отцом, сделавшим его канцлером, он искренне сомневался, получится ли из него епископ. Но его избрание было утверждено папой и, разумеется, королем, который сам его и обеспечил. Поэтому он не станет возражать против его рукоположения. Неудивительно, что Джефри, находившийся с отцом в Нормандии, вскоре после Пасхи 1181 года совершенно искренне написал архиепископу Ричарду:

«Благословенному отцу и лорду Ричарду, милостью Божьей архиепископу Кентерберийскому и легату апостольского престола, Джефри, сын лорда короля и канцлер, шлет привет и свое преданное почтение.

Ваше апостольское величие и святительство с радостью велели мне принять в указанное время священнический сан и достоинство епископального чина. Я, однако, полагая, что гораздо большее число епископов, умудренных разумом и годами, вряд ли подходят для этой должности или способны выполнять обязанности епископов надлежащим образом, не погубив свои души, опасаюсь принять на себя, будучи моложе их, бремя, которое оказалось непосильным для тех, кто старше меня, и причиной этому является не мое легкомыслие, но почтение к Священному Писанию.

Обсудив это дело с милордом королем, моим отцом, с милордами и братьями, королем и графами Пуату и Бретани, а также с епископами Генрихом из Байё, Фроже из Сееза, Реджинальда из Бата и другими епископами, которые присутствовали при этом, я… решил отказаться от епископских обязанностей, желая в настоящее время стать солдатом на службе у своего отца.

Поэтому я, по своему собственному желанию, целиком и полностью отдаю в ваши руки, святой отец, все права моего избрания и епископство Линкольнское и прошу вас, как моего митрополита, назначенного на этот пост апостольским престолом, освободить меня от избрания и от епископской кафедры.

Прощай»[367].

Генрих II собирался в апреле вернуться в Англию, но получил настоятельную просьбу французского короля Филиппа прийти к нему на помощь. Граф Фландрский разорвал мирный договор и вторгся во Францию, надеясь восстановить свое влияние на молодого короля. Генрих немедленно отправился на встречу с ним в Жизор. Употребив все свое влияние на графа, он сумел отговорить его от войны. После этого он сообщил королю Филиппу о своем намерении отбыть в Англию и заверил его, что если ему потребуется его помощь, то молодой Генрих окажет ее.

Генрих II отплыл из Шербура и 26 июля 1181 года высадился в Портсмуте. Вскоре после этого он издал ассизу об оружии, в которой заявил, что каждый свободный светский человек обязан приобрести доспехи и оружие, подходящее его положению в обществе, чтобы быть готовым к службе в королевской армии. В ассизе было определено, кому какое полагается вооружение: рыцарь обязан иметь кольчугу или полный кольчужный доспех, шлем, щит и копье, а свободный простолюдин – стеганую куртку из кожи или полотна, возможно усиленную стальными пластинами, стальной головной убор и копье. Эти доспехи запрещалось продавать или вывозить из страны; они должны были передаваться от отца к сыну. Тот, кто не сумеет обеспечить себя доспехами и оружием, будет наказан, как гласила ассиза, не потерей земли или имущества, а потерей ноги или руки. Упорное сопротивление, которое оказали шотландцам жители Йоркшира, и разгром, учиненный фламандцам стойкими бойцами Восточной Англии, научили Генриха ценить фирд (ополчение свободных людей). Как резко отличалось от него феодальное войско, состоявшее из баронов и рыцарей, всегда готовое изменить своему господину и потому ненадежное. Поэтому Генрих потребовал, чтобы свободные люди были хорошо вооружены.

20 сентября 1181 года умер папа Александр III, пробыв на посту понтифика двадцать два года. 1 октября его преемником под именем Люций III был избран Убальдо Аллучиньоли, цистерцианский монах, которого Адриан IV, английский папа, сделал кардиналом-епископом Остии.

21 ноября 1181 года умер Роджер Понт-л’Эвек, архиепископ Йоркский, и был похоронен на хорах своего собора. Отпевал его епископ Хью Даремский. Роджер, «главный враг благословенного Томаса Мученика и кентерберийской церкви», был очень корыстным человеком, который больше любил «стричь господнюю паству, чем кормить ее»[368]. Он получил от папы Александра III приказ, гласящий, что если любой священнослужитель в его епархии не сумел раздать все свои деньги при жизни, а ждал, пока не приблизится его смертный час и надо будет составлять завещание, то это завещание будет считаться недействительным и все имущество умершего перейдет к архиепископу. Этим и другими способами он составил себе огромное состояние – «11 тысяч фунтов старыми деньгами, 3000 фунтов в золоте, золотая чаша, 7 серебряных чаш, 9 серебряных кубков, 3 деревянных кубка с серебряными украшениями, 3 серебряных солонки, 40 серебряных ложек, 8 серебряных блюд, 1 большая серебряная тарелка и несколько серебряных чаш для мытья рук»[369].

Незадолго до своей смерти Роджер оставил завещание, в котором велел раздать свое огромное состояние бедным, церквям своей епархии и своим друзьям и родственникам, названным поименно. Узнав о смерти архиепископа и его завещании, король отправил в Йорк своих чиновников, велев им забрать все имущество покойного, поскольку Роджер до своей болезни не успел раздать его сам. Юстициарии узнали, что епископ Хью получил из денег Роджера 300 марок, и велели ему отдать эти деньги королю.

«Я раздал эти деньги слепым, немым, хромым и другим беднякам, а также на ремонт церквей и мостов. Если кто-то хочет получить их назад, пусть сам и собирает, я же делать этого не буду», – заявил епископ Хью чиновникам. Король пришел в такую ярость, что велел отобрать у епископа его дом в Дареме[370].

А тем временем во Франции молодой король никогда не приглашал своих дядьев на совет; если же они хотели убедить его в чем-то, он не желал их слушать. Филипп был самонадеянный, наглый и злопамятный интриган, столь холодный по натуре, что в течение всей своей жизни не завел себе ни одного друга. Неожиданно сменив свою политику, клан Блуа вступил в союз с графом Филиппом Фландрским, собрал в декабре войско и вторгся в окрестности Бове. Многие французские аристократы, возмущенные поведением своего нового короля, присоединились к мятежникам.

Филипп в трудный час обратился к своему зятю. Молодой Генрих, которому отец приказал прийти, в случае нужды, на помощь Филиппу, собрал в Нормандии войско и вместе с Ричардом и Джефри присоединился к армии французского короля. И благодаря Ричарду, его таланту и решительности им удалось изгнать мятежников, заставить графа Стефана Сансерского сдаться и запереть графа Филиппа в его замке Крепи-ан-Валуа, который под угрозой голода вскоре был вынужден капитулировать[371].

Глава 17

«Король учтивых и император храбрых», 1182–1183

Генрих II провел свою Рождественскую курию 1181 года в Винчестере. В отчетах казначейства за этот год зарегистрированы 70 шиллингов, потраченные на «роспись королевских покоев в Винчестере», которая была сделана, вероятно, во время подготовки к этому событию. Среди фресок, по-видимому, была и та, что описал Джеральд Уэльский:

«В Винчестере была комната, украшенная разноцветными картинами разной формы. Король велел оставить на стене свободное место, где позже приказал изобразить орла, на котором сидели четверо орлят, по одному на каждом крыле, третий сидел у него на спине. Орлята рвали когтями и клювом плоть своего родителя. Четвертый, ничуть не меньше других по размеру, сидел у него на шее и ждал, когда можно будет выклевать отцовские очи».

Кто-то спросил у короля, что означает эта картина, и он ответил: «Эти четверо орлят – мои сыновья, которые будут терзать меня до самой смерти. А родившийся самым последним, которого я окружил любовью, нанесет мне самую страшную, смертельную рану»[372].

3 марта Генрих II отплыл из Портсмута и высадился в Барфлёре. В начале апреля к нему присоединился старший сын, и они отправились в Санлис на переговоры с королем Франции и графом Фландрским. И снова Генриху II удалось убедить их заключить мир, который, правда, оказался недолговечным. Граф Фландрский, потерпевший поражение в войне, был согласен на все. Он обещал возместить нанесенный ущерб, совершил оммаж и принес Генриху II клятву верности за те земли, которые он держал от его имени[373].

У Ричарда было полно проблем с Аквитанией. Местная знать ненавидела герцога и тяжелую руку, которой он ими правил. Они говорили, что он «плохо обращается со всеми людьми, со своими – еще хуже, а сам по себе – хуже всех. Он силой захватывал жен, дочерей и родственниц свободных людей и превращал их в своих наложниц; утолив свою похоть, он отдавал их на потеху солдатам»[374].

Летом прошлого года Ричард снова оскорбил своих подданных, как будто им было мало прошлых обид. 28 июня 1181 года он потребовал от жителей Лиможа снести стены своего города, оставив его совершенно беззащитным. Через пять дней после этого умер граф Вулгрен Ангулемский, у которого была единственная дочь, Матильда. Ричард тут же потребовал отдать Матильду ему, вместе со всеми ее землями, что вызвало яростные протесты братьев Вулгрена, Гильома и Эймара, которые, по завещанию брата, должны были совместно управлять Ангулемом. Они обратились за помощью к своему сводному брату, виконту Эймару Лиможскому, который был возмущен отношением Ричарда к себе и пылал жаждой мести[375].

Богатое воображение трубадура Бертрана де Борна помогло ему увидеть в этом зародыш великого союза знатных вельмож Ангумуа, Лимузина и Перигора, направленного против герцога. Он создал несколько стихотворений, побуждая их к действию и упрекая в отсутствии храбрости: «Я напишу сирвенту[376] об этих трусливых баронах, и вы никогда больше не услышите от меня ни единого слова о них, ибо я обломал об их бока больше тысячи шпор, но ни один из них так и не побежал и даже не ускорил своего шага». Бертран, по обычаю всех поэтов, сильно преувеличил влияние своих стихов и поступков, ибо братья Ангулема и Лиможа не нуждались в чужом пришпоривании, поскольку и без того объединились против Ричарда.

К весне 1182 года аквитанская знать снова взбунтовалась. Ричард осадил Перигё и Эксидей, расположенный в 20 милях северо-восточнее Перигё, и разорил местность, лежащую между этими городами. Генрих, помирив двух Филиппов, около 20 мая приехал в Гранмон и вызвал к себе графов Ангулема и Перигора и виконта Лиможа, надеясь уладить все споры. Он отправил к ним с письмом своего сына, Джефри Бретонского, но тот, получив возможность переговорить с мятежниками, выразил им сочувствие в их страданиях и сказал, что его брат Генрих, коронованный монарх, который после смерти отца станет верховным сюзереном Ричарда, будет более добрым и сочувствующим правителем, чем твердокаменный Ричард.

Вскоре главари мятежников встретились со старшим Генрихом в Гранмоне, но, вероятно, из-за интриг Джефри отказались уступить его требованиям. Обозленный их упорством, он решил помочь Ричарду подчинить их. И пока его сын осаждал Эксидей, Генрих II захватил Пьер-Буфьер, расположенный в 10 милях юго-восточнее Лиможа.

По приказу отца молодой Генрих отправился на соединение с его армией. 30 июня, в День святого Марциала, первого епископа Лиможского, чье тело было погребено здесь, он остановился в Лиможе. Встречая его, горожане бурно ликовали, а это говорило о том, что слова Джефри упали на благодатную почву и люди поверили в то, что молодой король сможет избавить их от ненавистного герцога. Генрих подарил для раки святого Марциала покров с вышитыми на нем словами «Henricus Rex» («Король Генрих») и принял участие в торжествах.

На следующий день он приехал в Перигё, где встретился с отцом и братом. Граф Элиа Перигорский сложил оружие перед их соединенным войском, а вскоре его примеру последовал и виконт Лиможский. Виконт Эймар отдал королю в качестве заложников двух своих сыновей, а Элиа сдал Ричарду замок Перигё, который герцог приказал немедленно уничтожить. Оба графа Ангулемских еще продолжали держаться, но другие мятежники дали обещание не оказывать им никакой помощи. Таким образом, мятеж был на какое-то время подавлен.

Находясь в Аквитании, Генрих II получил известие о том, что в Нормандию приехала его дочь Матильда с детьми. Ее муж, Генрих Лев, герцог Саксонский, в результате ссоры с императором Фридрихом Барбароссой, причиной которой стал отказ герцога помочь императору в Италии, лишился всех своих владений и был приговорен к изгнанию. Он и его жена решили попросить убежища у отца Матильды и взяли с собой сыновей Отто и Генриха и дочь Матильду. Генрих поспешил в Нормандию, горя желанием увидеть своих внуков. Через несколько дней герцог Генрих Лев отправился в паломничество в Компостеллу, оставив жену с детьми в Аржантане с королем Генрихом.

Мы не знаем, последовал ли кто-нибудь из его сыновей в Нормандию. Ричард, по крайней мере, всю осень занимался своим привычным делом – приводил в подчинение баронов. Молодой Генрих, вдохновленный горячим приемом, оказанным ему в Лиможе, начал вынашивать планы союза с дворянами Аквитании и помощи им в борьбе с его братом. Возможно, он сам хотел стать герцогом Аквитании. В конце года «он тайно получил заверения графов и баронов Пуату, что они будут верно служить ему как своему сюзерену и не покинут его службы»[377].

Наслушавшись льстивых речей южан, которые не уставали убеждать молодого короля продемонстрировать всем не на словах, а на деле свою королевскую власть, Генрих отправился к отцу и снова стал требовать, чтобы тот «отдал ему Нормандию или какую-нибудь другую землю, где он мог бы жить со своей женой и с доходов которой стал бы платить своим рыцарям за службу». Это свидетельствовало о том, что он по-прежнему имел большую свиту, которая переезжала за ним с одного турнира на другой. Король отказал, и, хотя его сыну было уже двадцать восемь лет, он по-прежнему не имел реальной власти. Молодой Генрих, оскорбленный до глубины души, бежал во Францию, принял там крест и объявил, что собирается отправиться в Иерусалим[378].

В дополнение к размолвке с отцом он лишился своего лучшего друга. Несколько рыцарей из его свиты, завидовавшие тем милостям, которыми молодой Генрих осыпал Вильяма Маршала, заявили, что тот состоит в любовниках у королевы Маргариты. Это известие сильно ранило душу короля, но он не стал выдвигать никаких обвинений против Маршала, а тот был слишком горд, чтобы оправдываться. Генрих II возненавидел своего друга, и Вильям вынужден был уйти с его службы. Когда те же самые завистники сообщили о своих подозрениях старшему Генриху, тот лишь пожалел о деньгах, которые тратит на содержание свиты своего сына, и выразил желание, чтобы большая часть молодых рыцарей его покинула[379].