Они долго разговаривали вполголоса, обсуждая вопрос со всех сторон.

— Тут столько аморального, — повторил Перенна, — такое странное стечение обстоятельств и противоречий, что я боюсь уже утверждать то, что завтра жизнью может быть отвергнуто.

Часов около одиннадцати они выключили люстру, сговорились спать по очереди. И часы потекли, как в первую ночь, проведенную ими в этом доме. Так же доносился с улицы шум проезжающих автомобилей, так же дребезжали запоздалые пролетки, пока не воцарилась полная тишина.

Ночь миновала. Не было ни разу тревоги, никакого инцидента. На рассвете жизнь началась по обыкновению. В часы своего дежурства дон Луис ничего, кроме храпа своего товарища, не слышал.

«Неужто я ошибся? — спрашивал он себя. — И запись в восьмом томе Шекспира имела какой-нибудь другой смысл, относительно к прошлому году, например».

Но все же какая-то смутная тревога охватывала его по мере того, как свет начинал пробиваться сквозь щели ставней.

Ведь и в ту ночь они ничего не слышали!

Подождав еще немного, он распахнул ставни.

— Признаться, Александр, ты совсем позеленел.

— И правда, патрон. Я здорово перетрусил пока вы спали, все казалось, что вот-вот случится беда. Да и вы, патрон, как будто не в своей тарелке. Неужели и вы?

Он остановился, увидев, что на лице дона Луиса выразилось величайшее удивление.

— В чем дело, патрон?

— Взгляни на стол… письмо.

На письменном столе в самом деле лежало письмо, вернее, распечатанное письмо — карточка с адресом, с марками и почтовым штемпелем.

— Это ты положил, Александр?

— Вы смеетесь, патрон, ведь положить его могли только вы.

— Только я?.. а я вот и не клал…

— Но в таком случае…

Дон Луис взял письмо в руки и, внимательно осмотрев, нашел, что и адрес и почтовые штемпеля тщательно вычищены. Ни имени адресата, ни места его жительства нельзя было определить. Но насчет места отправления не оставалось никакого сомнения: «Париж, 4 января 1919 года».

— Письмо написано три с половиной месяца назад! — сказал дон Луис. Он раскрыл письмо. Строк двенадцать и подпись… Ипполит Фовиль!

— Да, и почерк его, — заметил Мазеру.

— Я узнаю его. Что же это значит? Письмо, написанное Ипполитом Фовилем за три месяца до его смерти.

Перенна прочел вслух:

«Дорогой друг! Я могу лишь, увы, подтвердить то, что писал в прошлый раз, — петля затягивается. Не знаю еще, в чем заключается их план и как они думают привести его в исполнение, но по всему вижу, что развязка приближается. Я это читаю у нее в глазах. Как странно глядит она иногда на меня! О, какая подлость! Кто бы мог предположить, что она способна… Я очень несчастен, дорогой мой друг!

Ипполит Фовиль».

— Я утверждаю, что писал это он, писал какому-то неизвестному другу, которого мы разыщем во что бы то ни стало, — объявил Мазеру.

— А друг этот даст нам необходимые улики. Да, лучше улик это письмо. Она, разумеется, мадам Фовиль. Слова мужа подтверждают все наши предположения.

— Что скажете, патрон?

— Конечно, конечно, — рассеянно отозвался Перенна, — письмо очень важное, только… Как оно попало сюда сегодня ночью? Как могло оно попасть так, чтобы мы не слышали, хотя сидели тут же у стола?

Самый тщательный осмотр комнаты не дал никаких указаний. Они обыскали весь отель и убедились, что там никто не прячется. Да, если бы и прятался, как мог бы он проникнуть в комнату незамеченным?

— Искать здесь бесполезно, — сказал Перенна. — В таких случаях свет в один прекрасный день проливается неожиданно. Ступай к префекту, отнеси ему это письмо и спроси разрешения нам переночевать здесь в ночь с 24 на 25. Тогда будет тоже что-то новенькое.

Они вышли из отеля и только дошли до бульвара Сюше, как дон Луис инстинктивно обернулся. Их нагонял велосипедист.

— Берегись! — едва успел крикнуть дон Луис Мазеру и толкнул его так, что тот потерял равновесие.

Велосипедист протянул руку, раздался выстрел, пуля просвистела у самого уха быстро нагнувшегося дона Луиса.

— Бежим вдогонку, — крикнул он. — Ты не ранен, Мазеру?

— Нет, патрон.

Они побежали, призывая на помощь, но прохожих в этот ранний час было мало. Велосипедист ускорил ход, свернул на улицу Октава Фелье и скрылся из виду.

— Мерзавец! — прошептал дон Луис. — Не уйдешь ты от меня.

— Да кто же это, патрон?

— Человек с палкой черного дерева. Он побрился, но я прекрасно узнал его. Как он получил сведения, что я ночую в отеле Фовиль? За мной значит следили? Но кто? И ради чего?

Мазеру подумал:

— Помнится, патрон, вы телефонировали мне. Хоть вы и говорили тихо, но кто-нибудь мог слышать.

Дон Луис промолчал. Он думал о Флоранс.

Поутру мадемуазель Девассер передала ему почту через одного из слуг, а сама давала указания новым слугам.

Днем дон Луис снова побывал в отеле Фовиль, произведя вместе с Мазеру, по настоянию префекта поиски, которые снова ни к чему не привели. Вернулся он с Мазеру часов около шести и, пообедав, они отправились на бульвар Ричарда Валласа, чтобы осмотреть еще раз жилище человека с палкой черного дерева. Миновав мост, автомобиль шел вдоль правого берега Сены. Дон Луис приказал шоферу прибавить ход.

— Полетите вы вверх тормашками в один прекрасный день, патрон, — сказал Мазеру.

— Вздор, — отозвался дон Луис. — Автомобильные катастрофы — удел дураков.

Они выехали на площадь Альба. Автомобиль взял влево.

— Прямо! — крикнул дон Луис. — По Трокадеро.

Шофер выровнял автомобиль, но тот в это время сделал несколько скачков, на полном ходу вскочил на тротуар, налетел на дерево и перевернулся. В несколько секунд собрался народ. Разбили окно и открыли дверцу. Первым выскочил дон Луис, потом вытащили Мазеру, получившего несколько ушибов, но не серьезных. Шофер лежал без движения с окровавленной головой. Его перенесли в аптеку, где он через десять минут скончался. Когда Мазеру, сопровождавший несчастную жертву до аптеки, вернулся на место катастрофы, двое полицейских производили дознание, опрашивали свидетелей, но дона Луиса уже не было.

Дон Луис вскочил в проезжавшее мимо такси и велел как можно скорее везти себя домой. Бегом пробежав двор, он бросился к комнате мадемуазель Девассер. И, постучав, вошел, не ожидая ответа.

На пороге появилась Флоранс.

Дон Луис оттеснил ее в гостиную и возмущенным голосом крикнул:

— Дело сделано. Несчастный случай произошел. И никто из старых слуг не мог его подготовить, так как их уже не было. Я выезжал днем в автомобиле. Следовательно, только между шестью и девятью часами вечера кто-то мог, забравшись в гараж, испортить коробку передач.

— Я не понимаю, не понимаю, — пролепетала она, испугавшись.

— Вы прекрасно понимаете, что никто из новых слуг не мог быть сообщником бандитов и что замысел не мог не удастся. Есть жертва, которая расплатилась вместо меня.

— Да в чем дело, месье? Вы пугаете меня. Что случилось?

— Автомобиль перевернулся. Шофер убит.

— О! Какой ужас! — воскликнула она. — И вы думаете, что я могла, я… Несчастный человек! — Голос ее оборвался. Бледная она закрыла глаза и зашаталась. Перенна подхватил ее. Она сделала слабое движение, чтобы освободиться, но силы окончательно изменили ей. Он опустил ее в кресло. Она продолжала повторять, как в бреду:

— Несчастный человек… несчастный человек!

Поддерживая одной рукой ее голову, он другой платком вытирал ей лицо, по которому катились слезы. Она, должно быть, совсем потеряла сознание, потому что не протестовала. А он, не шевелясь, смотрел, на нее, снова со страхом рассматривал рот с такими алыми губами, сейчас побледневшими.

Осторожно, ловким, но настойчивым движением пальцев он раздвинул губы, как лепестки розы, и обнажил два ряда зубов. Они были прелестны, чудесной формы, белые, пожалуй, несколько меньше зубов мадам Фовиль и расположенные более широким овалом. Но, почем знать, не оставляет ли их укус одинаковый след? Предположение маловероятное, конечно. Но обстоятельства складываются против этой девушки, изобличают в ней преступницу, самую дерзкую, самую жестокую и беспощадную преступницу.

Она стала дышать ровнее. Как ароматом цветка опьяненный, он невольно склонялся все ближе и ближе, пока не закружилась голова. Сделав над собой громадное усилие, он опустил голову девушки на спинку кресла и отвел глаза от прекрасного лица с полуоткрытыми губами.

Он поднялся и вышел из комнаты.

Глава 6

Сарай висельников

Известия о покушении на самоубийство Мари-Анны Фовиль, о неудавшемся аресте Гастона Саверана и находке письма, подписанного Ипполитом Фовилем, распространившись, еще сильнее разожгли интерес к делу Морнингтона, и без того занимавшего публику, которая с жадным любопытством следила за действиями таинственного дона Луиса Перенна, упорно отождествляя его с Арсеном Люпеном. Она, конечно, ему приписала обнаружение человека с палкой черного дерева и непонятную находку знаменитого письма.

Сам дон Луис в это время стоял лицом к лицу со сложной и волнующей задачей. За сорок восемь часов было сделано четыре попытки убить его. И Флоранс была замешана в этом несомненно. Уликой служила запись в восьмом томе Шекспира. Две новые жертвы — инспектор Ансенсио и шофер — прибавились к списку. Но чем объяснить участие в этой драме загадочного создания?

Как это ни странно, но в отеле на площади жизнь потекла снова обычным порядком. По утрам Флоранс по-прежнему в присутствии дона Луиса разбирала письма и читала вслух газетные статьи и заметки, имеющие отношение к делу Морнингтона. Он никогда не напоминал ей о той ожесточенной кампании, которая велась против него двое суток. Сейчас словно было заключено перемирие, враг воздерживался от нападения. И дон Луис говорил с девушкой невозмутимо равнодушным тоном, как говорил бы с первой встречной.

Но с каким интересом следил он за ней исподтишка! Как всматривался в лицо, выражение которого было жестоким и страстным в одно и то же время! Под внешней невозмутимостью угадывалась обостренная болезненная чувственность, которую выдавало иногда подергивание губ, внезапное трепетание ноздрей!

«Что ты? Кто ты? — хотелось ему крикнуть порой. — По чьей воле устилается трупами твой путь? Нужна ли тебе моя смерть для достижения цели? Куда ты идешь? Откуда?»

После долгих размышлений он пришел к заключению, что не случайно оказался собственником этого отеля, где рядом с ним жила ненавидящая его женщина.

Ведь ему было прислано анонимное, на машинке отпечатанное предложение. От кого оно исходило, как не от Флоранс, которая добивалась возможности следить за ним и бороться с ним в его собственном доме.

«Да, — думал он, — как возможный наследник Космо Морнингтона, впутавшийся в это дело, — я враг и меня хотят устранить. И действует против меня Флоранс. Все говорит против нее и ничего в ее защиту. Но эти чистые глаза? Искренний голос? Да разве мне впервые приходится встречать женщин, правдивых с виду и убивающих без всякой причины, почти из сладострастия?»

Когда Флоранс уходила, он начинал думать свободнее, но тотчас бежал к окну, чтобы посмотреть, как она пройдет по двору, и подолгу простаивал у окна, ожидая, что она появится снова.

Наступило 24 апреля. В этот день дон Луис проявил большую осторожность. Он завтракал и обедал в ресторане и поручил Мазеру позаботиться о том, чтобы за отелем Фовиль внимательно следили.

В десять часов бригадир встретился с доном Луисом в кабинете инженера Фовиля. Его сопровождали Вебер и два полицейских.

Дон Луис отвел Мазеру в сторону.

— Мне, очевидно, еще не доверяют?

— Вебер утверждает, что письмо — дело ваших рук. Что вы хотите дать улики против мадам Фовиль и тем самым привести ее к осуждению.

Все уселись. Из четырех чинов полиции двое должны были бодрствовать поочередно. На этот раз осматривали самым тщательным образом комнату, где ночевал когда-то сын Ипполита Фовиля, позакрывали все окна и заперли на замок все двери. В одиннадцать часов потушили люстру. Дон Луис и Вебер почти совсем не спали.

Ночь прошла спокойно. Но, когда в семь часов утра распахнули ставни, на столе оказалось письмо. Письмо было тут как и в прошлый раз! Вебер спрятал его. Ему было приказано не читать письмо самому и не давать читать другим.

Содержание письма, которое газеты опубликовали одновременно с заключением экспертизы, что почерк — почерк Ипполита Фовиля, было следующее:

«Я видел его! Понимаешь, друг мой, я его видел! Он прогуливается, подняв воротник и надвинув шляпу на глаза. Видел ли он меня? Не думаю. Было почти совсем темно. Но, я-то узнал его совершенно прекрасно. Узнал серебряный набалдашник на палке черного дерева. Это был он, негодяй!

Итак, он в Париже, вопреки своему обещанию. Гастон Саверан в Париже! Понимаешь ли ты весь ужас этого факта? Раз он в Париже, значит он хочет действовать. Раз в Париже — значит смерть моя — дело решенное. Ах, сколько зла причинил мне этот человек! Он украл у меня мое счастье, а теперь хочет украсть у меня жизнь. Мне страшно!»

Итак, инженер Фовиль знал, что человек с палкой черного дерева это Гастон Саверан, который собирается убить его! Это проливало некоторый свет на туманное дело Морнингтона. Но как объяснить таинственное появление письма на столе в кабинете?

Пятеро бодрствовали, пятеро испытанных людей и все же этой ночью, как и в ночь на шестнадцатое апреля, чья-то неизвестная рука подложила это письмо в комнату, все окна и двери которой были закрыты, и никто не слыхал ни малейшего шума и никаких следов взлома нигде не оказалось. Возникло предположение, что существует потайной ход, но тщательный осмотр стен и допрос подрядчика, строившего дом несколько лет тому назад, по планам инженера Фовиля, заставили отказаться от этой гипотезы. Во всяком случае, предсказания дона Луиса сбывались. Что даст ночь с 4 на 5 мая? Всю ночь сновал народ по бульвару Сюше. Префект полиции решил самолично присутствовать. Расставив полицейских в саду, в коридоре и маленькой мансарде, он вместе с Вебером, Мазеру и доном Луисом расположился в кабинете.

Ожидания не оправдались по вине господина Демальона. Вопреки заявлению дона Луиса, считавшего такой способ проверки излишним, префект решил не тушить электричество. При таких условиях, разумеется, письмо не могло появиться и не появилось.

Получалась отсрочка на десять дней, если считать, что зловещий корреспондент вообще возобновит попытку и доставит третье письмо. 14 мая взволнованная, пугливо прислушивающаяся ко всякому шуму, собралась толпа на бульваре, и в жутком молчании не спускала глаз с отеля Фовиль. На этот раз свет потушили. Но префект сидел, положив руки на выключатель. Раз десять-двенадцать он включал свет, встревоженный каким-нибудь звуком — треском ли мебели, движением кого-нибудь из присутствующих.

Вдруг он невольно вскрикнул. Легкий шелест бумаги нарушил тишину. Господин Демальон тотчас включил свет. На этот раз письмо лежало на ковре. Полицейские изменились в лице. Господин Демальон взглянул на дона Луиса, который покачал головой. Проверили замки, задвижки — все было нетронуто.

Содержание письма и на этот раз оправдало его таинственное появление из мрака, письмо рассеивало последнее сомнение относительно двойного убийства на бульваре Сюше. За этой же подписью и помеченное 8 февраля, по-прежнему без всякого указания адресата, оно гласило:

«Дорогой друг! Так нет же! Не дамся я! Не позволю, чтобы меня, как барана, тащили на бойню! Я буду защищаться. Буду бороться до последней минуты. Сейчас все изменилось. У меня есть доказательства, доказательства неоспоримые. У меня есть письма, которыми они оба обменялись. И я знаю, что они по-прежнему любят друг друга и хотят соединиться, что их ничто не остановит. Это написано, ты слышишь! Написано собственной рукой Мари-Анны: „Потерпи, любимый мой Гастон, мужество мое растет. Тем хуже для того, кто разлучает нас — он исчезнет“. Милый мой друг! Если я погибну в борьбе, ты найдешь их письма и весь материал, который я собрал, материал, уличающий презренную женщину, в сейфе, за стеклянным шкафчиком. Отомсти за меня тогда! До свидания. Прощай, может быть!»

Таково было послание. Из глубины своей могилы Ипполит Фовиль давал ключ к разгадке, объясняя мотив преступления. Мадам Фовиль и Гастон Саверан любили друг друга. Это чувство было основным импульсом к преступлению, хотя, несомненно, и о существовании завещания Космо Морнингтона они были осведомлены, ибо начинали с того, что устранили его. Вероятно, и развязку ускорило их желание поскорее овладеть огромным состоянием. Оставалось разрешить еще одну задачу: кто тот неизвестный корреспондент, которому Ипполит Фовиль поручал отомстить за себя и который вместо того, чтобы прямо представить письма властям, выбирает такой таинственный способ?

На заданные ей вопросы Мари-Анна ответила неожиданным способом: после длительного допроса, на котором ее засыпали вопросами о друге ее мужа, а она хранила упорное молчание, вечером в своей камере куском стекла она вскрыла вены на руках.

Дон Луис узнал об этом от Мазеру, который пришел к нему на другой день в восемь часов утра. В руках Мазеру был дорожный чемодан.

Сообщенное им известие сильно взволновало дона Луиса.

— Она умерла? — воскликнул он.

— Нет! Надо думать, выкарабкается и на этот раз. Да к чему? Раз она уже забрала это себе в голову… рано или поздно…

— Она никаких признаний не делала перед покушением?

— Нет, только написала, что по поводу писем следовало бы справиться у некоего Ланджерио, который, по ее словам, мог бы ее обелить и разъяснить недоразумение.

— Так, если есть человек, который может обелить ее, то зачем же вскрывать себе вены? Быть может, правду не так уж трудно открыть?..

— Что вы говорите, патрон? Вы что-нибудь угадали? Начинаете понимать?