Помоги проекту - поделись книгой:
Чарльз УИЛЬЯМС
АДЕНАУЭР.
ОТЕЦ НОВОЙ ГЕРМАНИИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Конрад Аденауэр… Политик, повлиявший на ход истории и ставший объектом меняющихся исторических интерпретаций. Какие ассоциации, сравнения, размышления вызывает его биография? Прежде всего напрашивается аналогия с рекой, давшей название его исторической родине — Рейнланду. Те же загадки, те же вопросы. Где искать точку, за которой отдельные истоки-ручейки становятся могучей полноводной рекой? Откуда такие мощь и размах, которые, кажется, готовы смести все на своем пути? И почему, перед тем как раствориться в морских просторах, поток вдруг иссякает, мелеет, теряет ориентиры, распадаясь на множество рукавов и заводей?
Другая группа проблем и поводов для раздумий: как соотносится личная судьба нашего героя с судьбой его страны? Аденауэр стал свидетелем и участником беспрецедентной ломки сложившихся традиций и форм национального бытия немцев: буквально на его глазах в пределах менее чем полувека последовательно рухнули вильгельмовская монархия, Веймарская республика и Третий рейх Гитлера, а к 1945 году будущее Германии как государства и нации оказалось под вопросом. Какую роль сыграл во всей этой трагической цепи событий он сам и как они повлияли на него? Ответы здесь имеются самые разнообразные.
Наконец, остается и загадка личности. Это был человек, к которому многие, очень многие испытывали антипатию — не в последнюю очередь из-за его, мягко говоря, сложного характера — и который при всем при том уже на склоне лет сумел найти достаточно сил, воли, умения, чтобы коренным образом изменить вектор движения своей страны, превратив ее из, казалось бы, вечной парии в неотъемлемую часть цивилизованного мира, новой Европы, основанной на принципах свободы личности, взаимной терпимости и демократии как высшей и непререкаемой ценности.
События недавнего прошлого дают возможность по-новому подойти к личности и исторической роли Конрада Аденауэра. Падение Берлинской стены в ноябре 1989 года, последовавшее объединение Германии и конец холодной войны открыли новые пласты ранее засекреченных архивных первоисточников. Историческая дистанция открыла новые перспективы для беспристрастного анализа. На этой основе имеет смысл попытаться объединить разные аспекты «аденауэроведения», разные оценки этой исторической фигуры в одно историографическое целое, в единый контекст. Ныне нет сомнений, что это была большая историческая величина, человек с выдающимися качествами политического лидера. Что придало ауру величия этой очень и очень неоднозначной личности, еще предстоит исследовать. Именно эту цель и преследует моя книга.
ЧАСТЬ I.
ГЕРМАНИЯ КАЙЗЕРА
ГЛАВА 1.
КЁЛЬН, 1876 ГОД
Конрад-Герман-Йозеф Аденауэр родился в половине четвертого утра 5 января 1876 года. Это был четверг, канун того отмечаемого католиками дня, когда волхвы принесли свои дары Господу нашему Иисусу Христу (именно так, с подчеркнутым благолепием выражался, когда речь шла об имени Господнем, наш герой в зрелом возрасте). Свидетельство о рождении констатирует, что младенец появился на свет — а свет этот был наверняка от масляной лампы — в доме своих родителей по адресу: Кёльн, Балдуинштрассе, 6. Время для родов оказалось не очень удобное, но в остальном все прошло нормально: будущий канцлер Федеративной Республики Германии, третий ребенок в семье, родился здоровым и возвестил о себе бодрым криком.
Уже на следующий день, 6 января, отец новорожденного, Иоганн-Конрад, поспешил внести его имя в книгу записей актов гражданского состояния. Скорее всего он сделал это после того, как отстоял мессу, особенно долгую по случаю праздника. Читатель может спросить: как же так, праздничный день, а чиновники-регистраторы работают? В этом как раз и была специфика политической культуры прусской провинции, в которую входил Кёльн: католические праздники, какими бы важными они ни были по церковному календарю, не признавались государством, и пышные церемонии в соборах сосуществовали с рутиной будничных бдений в официальных конторах.
Свидетельство о рождении было выписано в соответствии с правилами прусской бюрократии, зачитано отцу и подписано им в удостоверение подлинности содержания. Отныне Конрад Аденауэр числился подданным Пруссии, отпрыском родителей католической религии (это слово предписывалось применять вместо обычного «вероисповедание») и жителем города Кёльна. Уже в этом самом первом документе, полученном Аденауэром на второй день после рождения, проявился парадокс, который будет сопровождать его всю жизнь: с одной стороны, глубокая привязанность к родному городу и к католичеству, а с другой — не менее глубокое чувство лояльности к германскому государству, фундаментом которого была по преимуществу протестантская Пруссия.
Впрочем, парадокс этот возник еще раньше: его воплотили в себе уже родители будущего канцлера. Отец, Иоганн-Конрад, убежденный католик, в возрасте восемнадцати лет добровольцем вступил в прусскую армию, явно предпочтя военную карьеру, притом под началом короля-протестанта, гражданской. Впрочем, перспективы последней были довольно-таки сомнительными: семейное дело — булочную в Бонне — пришлось незадолго до того продать за долги. Мать Конрада, Елена, урожденная Шарфенберг, называла себя коренной жительницей Кёльна; и действительно, свидетельство о рождении ей было выписано именно там, однако семья ее происходила из местечка Бад-Сакса в саксонском Гарце, дед ее, гобоист полкового оркестра, осел в Кёльне, можно сказать, по воле случая. Отец Елены, Август Шарфенберг, был вообще протестантом, и хотя он женился на добропорядочной католичке, дочери боннского лавочника, не может быть и речи о том, что все предки Конрада Аденауэра были «чистокровными рейнландцами», как он это утверждал впоследствии.
Уже будучи канцлером, Аденауэр всячески расписывал военные подвиги своего отца: то его «вытащили из-под груды убитых и раненых, сжимающим в руках захваченный австрийский флаг», то ему «присвоили звание лейтенанта за храбрость на поле боя». Сохранившиеся документы военных архивов содержат более сухую и не столь патетическую информацию: за пятнадцать лет в армии Иоганн-Конрад дослужился до унтер-офицерского чина; в составе 7-го Вестфальского полка он принял участие в прусско-австрийской войне 1866 года, был тяжело ранен в битве при Садовой, во время штурма сильно укрепленной деревни Проблус. За эту битву он в числе многих получил военную медаль 2-го класса и был демобилизован по «временной инвалидности». Увольняемому, как это обычно делалось, было присвоено следующее звание — так унтер-офицер действительной службы стал лейтенантом запаса. Причиной повышения было, таким образом, ранение, а не храбрость, хотя, конечно, нет оснований подозревать Иоганна-Конрада Аденауэра в отсутствии таковой. Во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. отец Аденауэра снова был призван в армию, уже на нестроевую должность в тылу. После окончания этой войны он получил окончательную отставку. Еще одна медаль и скромная пенсия — вот все, с чем он начал гражданскую карьеру.
Ее перспективы выглядели не блестяще. Образование Иоганна-Конрада ограничивалось несколькими классами начальной школы. Кроме армейской муштры, он ничего не знал. Сюда добавлялись еще последствия ранения. Тем не менее ему удалось устроиться на должность писаря в суде и, постепенно поднимаясь по бюрократической лестнице, за тридцать лет добраться до должности начальника канцелярии кёльнского суда высшей инстанции, получив вдобавок почетный титул «канцлайрата».
Выше чиновник без университетского или какого-либо иного диплома подняться уже не мог, и сам достигнутый статус был плодом чрезвычайного усердия и самоотдачи в работе, характер которой — монотонное бумаготворчество — был таков, что не каждый мог ее выдержать. «Это был суровый человек, — писал об Аденауэре-старшем один из его современников, — не особенно симпатичный, но очень ответственный и добросовестный». В награду за добросовестность он получил в 1891 году орден Красного орла 4-го класса. По чиновничьим критериям это было не слишком много, но сотрудникам технического аппарата, к которому, по существу, принадлежал Иоганн-Конрад, и такое отличие не часто давали. В 1903 году он стал кавалером Ордена короны 3-го класса — нечто уж настолько выдающееся, что это было сочтено достойным упоминания на его надгробной плите. В общем, можно сказать, что его гражданская карьера вполне оправдала те ожидания, которые он сам с ней связывал.
Внешне Иоганн-Конрад Аденауэр выглядел как типичный прусский чиновник: строгий костюм, нафабренные усы, бородка клинышком, накрахмаленный воротник, подпирающий подбородок, плотно сжатые губы. Трудно представить себе этого человека улыбающимся. В глазах — скрытая горечь: чувствуется, что его сердце осталось в армии, а на гражданском поприще он просто тянет лямку. Судя по всему, у него было только две отдушины от рутины нелюбимой работы: его религия и его семья.
Он был истовым католиком. Каждый день в семье начинался и заканчивался молитвой. По пути домой после службы Иоганн-Конрад непременно заходил в церковь Черной Мадонны на Купферштрассе, чтобы еще раз воздать хвалу Господу. Молитва предшествовала каждому завтраку, обеду и ужину. По воскресеньям вся семья отправлялась на утреннюю мессу в церковь Святых апостолов, во второй половине дня отстаивала обедню. Разговоры дома вращались вокруг тем смертного греха, геены огненной и мук чистилища. Можно представить себе, какое воздействие это оказывало на детские души.
Иоганн-Конрад не терпел никаких уклонений от раз и навсегда заведенных правил семейного быта; он был раздражителен, порой бывали и припадки бешенства. При всем при том он был заботливым отцом и для детей оставался непререкаемым авторитетом. Конраду было тридцать лет, когда отец умер; и, пока тот был жив, сын не пропустил ни одного дня, чтобы не навестить его по пути со службы; портрет отца неизменно украшал его спальню. Была ли это сыновняя любовь или просто внушенное традициями почтение к главе семьи? Трудно сказать.
Иоганн-Конрад очень хотел, чтобы его дети получили хорошее образование и с ним те предпосылки для успешной карьеры, которых был лишен он сам. Он скопидомствовал, это верно, но ради того, чтобы дать детям возможность учиться. Помимо денег, важно было, чтобы его дети с самого начала смогли выделиться среди одноклассников своими знаниями, поэтому отец сам занимался с ними с пятилетнего возраста чтением, письмом и счетом.
Обстоятельства знакомства Иоганна-Конрада со своей будущей женой и матерью его детей, Еленой, покрыты завесой тайны. Скорее всего это случилось в 1864 году, когда его полк стоял в Кёльне. Ему тогда был тридцать один год, ей — пятнадцать. Предложение он сделал спустя семь лет, после франко-прусской войны и окончательного увольнения из армии. Судя но всему, со стороны родителей Елены возражений против брака не было, социальный статус жениха и невесты был примерно одинаков: он — судейский чиновник, она — дочь банковского служащего. Правда, родители Елены не могли дать большого приданого — факт, который Конрад Аденауэр, уже будучи канцлером, использовал для создания еще одной легенды о своем отце: якобы тот мог бы успешно продолжить свою военную карьеру, если бы не женился на бедной девушке. В его авторизованной биографии, вышедшей в 1955 году, содержится целый рассказ на тему о том, что офицеры в кайзеровской армии должны были выбирать жен с солидным приданым, а поскольку «лейтенант Аденауэр не получил бы разрешения вступить в брак с бесприданницей», именно поэтому ему и пришлось подать в отставку. Хотя Аденауэр сослался на то, что слышал эту историю от матери, скорее всего речь идет о сознательном приукрашивании сыном образа отца — показательный пример того, как свободно мемуарист может обходиться с истиной. На деле, как мы помним, обстоятельства увольнения Аденауэра-старшего из армии выглядели совсем не так.
Брак Иоганна-Конрада Аденауэра и Елены Шарфенберг не был мезальянсом ни для одной из сторон, но он не был и образцом семейной гармонии. Елене было двадцать два года, кроме родительского дома, она в жизни ничего не видела. Иоганн-Конрад был намного старше (ему было тридцать восемь лет), и жизнь его к тому времени уже здорово потрепала. Елена не была красавицей, у нее было простое лицо саксонской крестьянки — крупные черты, широкий, слегка приплюснутый нос, — но ее красили хорошая улыбка и веселый, жизнерадостный нрав. «Она всегда пела, когда что-то делала по дому», — вспоминал Аденауэр. Наверняка ей было нелегко с суровым и педантичным мужем.
Семья, как уже говорилось, снимала дом на Балдуин-штрассе. По сути, это была даже не улица, а узенький переулок в центральной части Кёльна. Под окнами было всегда шумно и грязно не только от многочисленных прохожих, но и от мусора, который жильцы, не задумываясь, выбрасывали из окон. Дом Аденауэров был трехэтажный, на улицу выходили три окна. Комнатушки маленькие — «девять-десять квадратных метров». Единственным преимуществом был маленький дворик за домом. Там росло дерево, два виноградных куста, было несколько овощных грядок и немного травы, на которой расстилали простыни для просушки. При некотором воображении это можно было принять за газон. Маленькому Конраду было выделено две грядки — одна для цветов, другая для редиски. «Первые уроки я получил от земли», — писал позднее Аденауэр.
По тогдашним масштабам дом был достаточно просторный, однако семья жила очень скученно: весь верхний этаж и большая часть второго сдавались квартирантам. В результате маленькие дети оставались в спальне родителей, а старшим приходилось даже спать в одной кровати. Елена еще и подрабатывала шитьем. За детьми не всегда удавалось уследить, старшие норой обижали младших, те оглашали дом ревом, словом, дым стоял коромыслом.
Но вернемся к январским дням 1876 года. Через три недели после рождения Конрада крестили. С обрядом несколько задержались. Почему — трудно сказать. Может быть, раньше не смогли оповестить родственников, может быть, были сложности с выбором крестных родителей. Имени крестной матери не сохранилось, что касается крестного отца, то известно, что его звали Конрад Тонгер и что это был один из квартирантов, холостяк, сколотивший, но слухам, кое-какое состояние перепродажей старых вещей. Он подарил крестнику золотые часы и завещал все свое имущество его родителям на воспитание детей. Он умер, когда Конраду было всего три года. Тридцать тысяч марок, оставшиеся после него, быстро испарились: отец Аденауэра, как это часто бывает со скуповатыми людьми, не сумел правильно распорядиться неожиданно свалившейся крупной суммой, вложив деньги в сомнительные предприятия. Остались только золотые часы, которые Конрад бережно хранил всю жизнь.
Крещение состоялось в четверг 25 января 1876 года в ближайшей церкви Святого Маврикия. Здание церкви было недавней постройки; оно было воздвигнуто архитектором Винцентом Штатцем на месте старой (и более привлекательной по внешнему виду) церкви романского стиля, снесенной в 1859 году. Особой эстетической ценности новая церковь не представляла, и, сравнительно благополучно пережив бомбежки Второй мировой войны, была, в свою очередь, в 50-е годы снесена, уступив место более модернистскому творению (одной из ее нынешних достопримечательностей является бронзовый колокол — подарок от канцлера Аденауэра, сделанный в 1959 году).
После церковной церемонии родители не устроили никакого домашнего угощения: очевидно, не хватало средств. Прокормить три рта (Конрада и его старших братьев, Августа и Ганса) было не так-то легко. В один из предрождественских месяцев дети согласились обойтись несколько выходных дней без мяса, чтобы на сэкономленные деньги родители могли купить елку и свечи. Младшие, естественно, донашивали одежду старших. Конрад Аденауэр припомнил однажды, как в пять лет начал зарабатывать деньги, вытаскивая булавки из сшитых матерью вещей: «Я получал один пфенниг за каждый фартук или юбку». Лишь изредка рабочий ритм в семье прерывался: летом, обычно в пору сенокоса, они выезжали в Мессдорф, под Бонном, где старый приятель Иоганна-Конрада содержал что-то вроде постоялого двора.
Словом, жизнь была нелегкая, хотя, надо сказать, такие обычные для того времени беды, как голод, болезни, младенческая смерть, в общем, до поры до времени обходили семью Аденауэров стороной. Все три сына росли относительно здоровыми; с четвертым ребенком, родившимся весной 1879 года — девочкой, названной Эмилией-Еленой-Марией-Луизой (обычно ее звали просто Лили) — тоже все обстояло благополучно. Только пятый ребенок — это была тоже девочка, родившаяся в 1882 году и названная Элизабет, — принес семье тяжелое испытание. В четырехмесячном возрасте малышку постиг серьезный недуг. Вызвали доктора — само по себе нечто экстраординарное для семьи Аденауэров. Приговор звучал неутешительно: у девочки менингит, и она вряд ли выкарабкается, более того, даже если она понравится, то скорее всего останется умственно неполноценной.
Конрад, который наверняка вместе с братьями подслушивал за дверью, вспоминает, что, когда отец вернулся в дом, проводив доктора, «лицо его было бледным как смерть». Семья, как обычно, собралась для вечерней трапезы, была прочитана обычная молитва; под конец ужина Иоганн-Конрад призвал всех помолиться еще «за нашу маленькую Элизабет». Все опустились на колени. Отец начал: «Боже милостивый, возьми же к себе этого младенца. Избавь его от жестокой участи — жить в земном мире лишенным разума человеческого. Яви, Господи, милость свою!» Дети повторяли за ним, не особенно вдумываясь в смысл его слов, и только Елена вдруг поняла, за что молится ее супруг: не за здравие, а за упокой их еще живой дочери. Для матери это было слишком — она разразилась рыданиями, выбежала из комнаты, заперлась в спальне и проплакала там всю ночь и весь следующий день. Еще через день девочка умерла. Елена отказалась идти на кладбище и вообще как будто окаменела.
Можно только догадываться, как эта трагедия повлияла на отношения между супругами. Детей, во всяком случае, больше не было. Дело было даже не в смерти ребенка; наверняка не меньшей травмой для женщины был тот бесчеловечный рационализм мужа, который он пытался навязать и ей. Что касается ее третьего сына, будущего великого политика, то, но его собственному признанию, реакция матери оказалась для него совершенно непонятной. Пожалуй, единственное, что он тогда усвоил, — это значение слов «да исполнится воля Твоя» из «Отче наш». Урок полезный, но недостаточный, чтобы проникнуться переживаниями женщины и посочувствовать им. Семья вскоре переехала: очевидно, слишком многое в старом доме напоминало о несчастье; Конрад был недоволен: он лишился своих грядок.
Что происходило в это время за пределами семейного круга четы Аденауэров? Город, в котором они жили, быстро менялся. Первое время после 1815 года, когда Рейнская провинция оказалась в составе прусского королевства, эти изменения сводились главным образом к тому, что на площадях появлялись все новые и новые конные статуи прусских монархов — сначала Фридрих Вильгельм III, потом Фридрих Вильгельм IV… Эти «шедевры» скульптуры стали предметом постоянных шуток, которые во время традиционных кёльнских карнавалов превращались в настоящий поток антипрусской сатиры. Власти предпочитали не реагировать, к тому же, по новому городскому уложению 1856 года, жители Кёльна получили право сами избирать городской совет, члены которого, в свою очередь, могли избирать бургомистра; роль короля свелась к формальному утверждению решений совета. Бургомистр стал, по существу, полновластным хозяином в городе: верфи и порты, строительные площадки и школы, здравоохранение и культура — все сосредоточилось в его руках.
Плоды этой новой системы власти — с одной стороны, практически независимый от центра бургомистр, с другой — текущие из центра субсидии — со всей силой проявились после провозглашения Германской империи в 1871 году. Апогеем строительного бума стало открытие Кёльнского собора, строительство которого началось еще в раннем средневековье, в XV веке было прервано и возобновлено в 1842 году. В октябре 1880 года семейство Аденауэров стало свидетелем одной из самых пышных церемоний в истории Кёльна: на освящение собора прибыл сам кайзер. Улицы были заполнены восторженными толпами, бурно приветствовавшими своего монарха, который не преминул охарактеризовать все происходящее как новое подтверждение единства и мощи империи. Наверняка это театрализованное представление прочно запечатлелось в памяти четырехлетнего Конрада Аденауэра.
Кёльн обогатился не только новым собором. В начале 80-х годов вокруг города было построено оборонительное кольцо из двенадцати крупных фортов, соединенных валами и траншеями. В самом городе размещен 12-тысячный воинский гарнизон. Мотив «Вахты на Рейне» стал обычным для города. Улицы его были полны людьми в мундирах.
И еще одно новшество: в Кёльн пришел железнодорожный век. У подножия собора возник огромный вокзал, поезда с которого шли по всем направлениям: через Рейн, по вновь построенному мосту Гогенцоллернов, на восток, в далекий незнакомый Берлин, вверх по Рейну — в Бонн и Кобленц, вниз по течению, в Дюссельдорф и к промышленным центрам Рура…
Конечно, город еще не начал расти вширь, основным видом транспорта оставалась конка; экипажам было тесно на узких улочках — беспрерывно возникали пробки, стихийно возникавшие торговые ряды и рынки усугубляли толчею и беспорядок, пышным цветом распустилась уличная преступность. Город нуждался в твердой руке, чтобы направить в одно русло бьющую через край энергию. Время для этого еще не пришло.
«Отец не очень много рассказывал про это время», — вспоминает сын Конрада Аденауэра, Макс. Это можно понять. Воспоминания детства зачастую туманны. Кроме того, повторим: это было нелегкое детство. В многочисленных интервью Аденауэр всячески пытался подчеркнуть, как сильно он любил своих родителей (хотя и подчеркивал строгость отцовской дисциплины). Однако при этом всегда интонации его голоса становились еще суше, чем обычно. Чувствовалось, что это для него трудная, даже неприятная тема. Порой он признавал, что родители порой ссорились: оба были вспыльчивые. Но это самое большее, что он был готов признать, в остальном почти механически повторяя набор добродетелей, характерных для его отца: чувство долга, честность, трудолюбие и т.п.
Несомненно, все это присутствовало; иначе его отцу не сопутствовал бы успех в карьере. Но все это добродетели, направленные вовне. Много говорилось о родительском кодексе поведения, мало — о родительской любви. Это, конечно же, не случайно. Прусская дисциплина, а вовсе не рейнское эпикурейство правила бал в доме отца. Тем более Аденауэр считал необходимым подчеркивать свою рейнскую идентичность. Как бы то ни было, отец хорошо подготовил его к жесткому миру прусской действительности, с которым он столкнулся уже в школе. Но вот все ли сделали отец с матерью, чтобы развить в ребенке способности беззаботно смеяться, быть откровенным в, любви и дружбе, не заискивать, но и не навязывать свою волю другим? Тут уместно сомнение. Добрый юмор и открытые чувства редко посещали дом 6 по Балдуинштрассе.
ГЛАВА 2.
«GAUDEAMUS IGITUR JUVENES DUM SUMUS»[2]
Первый день в школе — это всегда психологическая травма для ребенка. Внезапно он оказывается один в чужом окружении, с ним по-другому говорят, к нему предъявляют совсем другие требования. Иоганн-Конрад по-своему готовил сына к новому этапу его жизни: он заранее прошел с ним всю программу первого класса народной школы, так что Конрад смог сразу поступить во второй, обогнав своих сверстников на один год. Но это натаскивание не могло заменить психологической подготовки школьника к переходу от семейного к общественному воспитанию. Такой подготовки малыш Конрад явно не получил, и это, конечно, немало осложнило его адаптацию к новым условиям. В начальной школе у него не было друзей, он отличался болезненной застенчивостью и впоследствии не любил вспоминать об этих трех годах своего раннего детства.
Помимо всего прочего, отец поставил перед сыном такие сложные задачи, решения которых не смогли к тому времени найти и взрослые. Короче говоря, речь шла о том, чтобы шестилетний ребенок сумел совместить освоение программы обучения в государственной школе с глубокой и страстной приверженностью католической церкви, отношения которой к государству были далеки от гармонии. 70-е годы XIX века стали свидетелем острого конфликта в политической жизни Германии, который получил название «культуркампфа». Канцлер Бисмарк, используя тот аргумент, что католическая церковь представляет собой «государство в государстве», провел секуляризацию школ. Священники были лишены нрава преподавать и сами должны были сдавать что-то вроде государственного экзамена на политическую лояльность.
Если говорить о главном изменении в системе образования, оно заключалось в том, что если ранее, когда школы были под контролем церковников, там больше заботились о том, чтобы ученики познавали вечные духовные ценности, и лишь во вторую очередь — правила немецкой грамматики, то отныне шкала приоритетов оказалась перевернутой. Результат оказался в целом позитивным. Постановка школьного дела в Пруссии с ее всеобщим обязательным обучением для всех мальчиков с шести до четырнадцати лет стала предметом восхищения самых рьяных радикалов в западном мире. На практике все выглядело, конечно, не так хорошо, как на бумаге: в сельской местности в классах было по восемьдесят учеников, да и в городах условия были неравны в зависимости от того, о каких кварталах шла речь. Тем не менее фактом было резкое повышение образовательных стандартов в преимущественно католической Рейнской провинции.
Ко времени, когда шестилетний Конрад пошел в школу, крайности «культуркампфа» были уже позади, и официальная программа отражала некий компромисс: в ней фигурировали и «богобоязненное поведение», и «любовь к отечеству» (в немецком лексиконе это более сильное понятие, чем простой патриотизм), и, наконец, «приверженность существующим государственным и общественным установлениям». Всю эту эклектику отец Аденауэра пытался вдолбить сыну, но для школьника-первогодка это было нелегко переварить, чем тоже можно объяснить масштабы того стресса, который он тогда испытал.
Как бы то ни было, сразу после пасхальных праздников 1882 года Конрад Аденауэр впервые переступил порог мужской школы Святых апостолов. Она была недалеко от церкви Святых апостолов, поблизости от дома. Формы для учеников не предусматривалось: очевидно, учитывалось, что не каждая семья могла себе позволить такую покупку. В классе было не меньше пятидесяти учеников, хотя поступление сразу во второй класс давало некоторые преимущества.
Уроки шли но шесть часов шесть дней в неделю, начиная с восьми часов утра. Ученики должны были держать руки перед собой на парте: удары линейкой но пальцам были излюбленным приемом наведения дисциплины в классе. К следующему утру каждый ученик должен выполнить домашние задания; по возвращении с работы отец их тщательно проверял, и только после этого дети могли пойти погулять на улице или у находившегося поблизости крепостного вала.
Физическая и психологическая перегрузка приносила неприятные последствия: у маленького Конрада появились проблемы с легкими — что-то вроде туберкулеза в легкой форме; он переболел всеми обычными детскими болезнями. Мальчик быстро вытянулся, и кости не выдерживали нагрузки — полтора месяца ему пришлось пролежать' в гипсе, а потом какое-то время носить корсет.
Все было подчинено подготовке к экзамену на поступление в гимназию, который предстояло сдавать после окончания трехлетнего обучения в начальной школе. Обычный конкурс в те годы составлял десять человек на одно место. Игра, однако, стоила свеч: гимназия, и только она, открывала дорогу в университет и соответственно в более высокие социальные слои. Природные способности (и, может быть, даже больше — отцовские увещевания) свершили чудо: Конрад успешно сдал экзамен, и после Пасхи 1885 года (обычное время начала учебного года в тогдашней Пруссии) стал учеником гимназии Святых апостолов. Это был новый мир, новое общество, новая культурная среда. Даже внешне все выглядело по-другому: форма, фуражки, воротнички, галстуки. Здание гимназии было относительно новым; оно было построено, когда старая гимназия Святого Марцеллина стала слишком тесной; торжественный акт открытия состоялся в 1860 году, в день рождения монарха.
Девятилетнему Конраду до гимназии от дома было не намного дальше, чем до начальной школы, но это была уже другая дорога — через сплошную строительную площадку, в которую превратился к тому времени центр Кёльна. В 1886 году бургомистром Кёльна стал Вильгельм Беккер, которого члены городского совета переманили с должности бургомистра Дюссельдорфа. Они наверняка не раз пожалели о своем выборе: новый бургомистр был фанатиком перемен, его новшества стоили немалых денег, и городским толстосумам пришлось раскошеливаться. Он начал с того, что расширил границы города, включив в него промышленные районы, расположенные на правом берегу Рейна, — Дейц, Мюльхейм, Полль и Мерхейм. Был снесен крепостной вал, окружавший старый город, сносились целые кварталы, закладывались парки, и крупнейший из них — Штадтвальд (буквально: «городской лес»), прокладывались транспортные магистрали.
Росла и гимназия Святых апостолов: к середине 80-х годов там было уже свыше двухсот пятидесяти учеников. Последствия «культуркампфа» еще сказывались, но старые католические традиции уже отвоевали себе кое-что из утраченного в 70-е годы. Участие гимназистов в ежегодных крестных ходах с хоругвями в руках отныне не приветствовалось, однако каждый четверг все должны были отстаивать мессы, которые проводили священники из соседней церкви Святых апостолов. Директор гимназии, Август Вальдайер, открывая учебный год, произнес несколько напыщенных фраз о синтезе католического гуманизма и имперского патриотизма. Трудно сказать, кому предназначались эти слова — собравшимся ученикам или присутствовавшим представителям власти, скорее последним. Синтез был больше на словах, чем на деле, поскольку официальное католичество в то время, сохраняя обрядный консерватизм, стало подчеркивать социальную ответственность церкви, тогда как государство считало не только социал-демократию, но и «христианское социальное учение» опасной ересью. Кёльнский архиепископ, во всяком случае, выступил на стороне государства, осторожно отмежевавшись от Ватикана. Разумеется, и в кёльнской католической гимназии на первом месте стояла лояльность империи и лишь на втором — христианский гуманизм, что бы там директор ни говорил о плодотворном «синтезе».
Что собой представлял Конрад Аденауэр как гимназист? Он был старательным учеником, но, как говорится, звезд с неба не хватал. Чтение, перевод и заучивание наизусть греческих и латинских текстов, немецкая грамматика, германская и французская история, физические опыты, занятия в гимнастическом зале — Аденауэр везде был в первой шестерке, но никогда не был первым. Неожиданно хорошо пошло дело с физкультурой, и что уж совсем неожиданно — у него оказались отличный музыкальный слух и приятный голос. Одноклассники относились к нему неплохо, но он оставался как-то на отшибе. За все девять лет у него был только один приятель, некий Ильдефонс Хервеген, но тот ушел из гимназии, не окончив ее, их дружба прекратилась, а никакого нового друга Конрад себе так и не завел. Он увлекся книгами, читал быстро и много; особенно ему нравился Жюль Берн, заинтересовал его и Диккенс: но его собственным словам, он четыре раза перечитал «Дэвида Копперфилда».
В мае 1890 года, в возрасте четырнадцати лет, он прошел обряд конфирмации. На сделанной в этот день фотографии перед нами болезненно худой подросток, для своего возраста довольно высокий, с короткой прусской стрижкой, в темном тесном костюмчике с бутоном и ленточкой в петлице; судя но всему, он попытался улыбнуться, но это не очень у него получилось — в общем, вид не слишком радостный.
Да и чему было радоваться? Отныне он должен был регулярно исповедоваться, а список вопросов, к которым следовало подготовиться, едва помещался на трех страницах, напечатанных мелким шрифтом. «Не согрешил ли я в моих помышлениях? Не согрешил ли я нечистыми взглядами, словами или песнопениями? Не согрешил ли нечистыми деяниями, один или вместе с другими?» — это лишь избранные фрагменты из этого вопросника. А ведь суровый священник мог добавить что-нибудь еще.
Учителя-предметники были тоже не сахар. Оплеухи ученикам считались нормальным средством воспитания, известен но крайней мере случай, когда у одной из жертв лопнула ушная перепонка. В гимназии были две темные камеры, которые использовались как карцеры. Сам Аденауэр однажды отозвался о своей гимназии как о «лавке ужасов», но справедливости ради стоит заметить, что Пруссия в этом отношении не была исключением, в тогдашних английских школах садизма было не меньше. В гимназии Святых апостолов по крайней мере давали определенный набор знаний но программе. Правда, в основе было механическое заучивание. Крайне плохо обстояло дело с изучением иностранных языков.
Аденауэр с благодарностью вспоминал только одного своего учителя: это был историк Эрнст Петит, знакомый Генриха Шлимана, первооткрывателя древней Трои. По воскресеньям он приглашал учеников к себе домой, показывал им фотографии археологических находок и, по словам Аденауэра, сумел возбудить в нем интерес не только к древностям, но и к искусству вообще. Нельзя сказать, чтобы наш герой когда-либо в жизни как-то особенно интересовался искусством, так что и в данном случае его утверждения нужно воспринимать с изрядной долей скепсиса, но насчет благотворного влияния на учеников таких учителей, как Петит, — это он вряд ли придумал.
Весной 1894 года Аденауэру предстояло сдавать выпускные экзамены. Это экстраординарное событие обнаружило неожиданную авантюрную и организаторскую жилку в характере восемнадцатилетнего Конрада. Все началось с того, что один из выпускников раздобыл список тем для сочинения и текст, который нужно было перевести на латынь. Весь класс — двадцать один человек — собрался в укромном кабинете ресторанчика, чтобы обсудить план действий. Несколько человек было выделено, чтобы подготовить шпаргалки к сочинению, но с латинским переводом возникла проблема. Ведь если бы оказалось, что все представили один и тот же безупречный текст, то это сразу бы вызвало подозрение. Аденауэр предложил гениальное решение: каждому из экзаменуемых нужно было сделать несколько ошибок в подготовленном заранее образце перевода, причем характер и число этих ошибок должны были примерно соответствовать уровню его знаний: положим, один имел твердое «хорошо», значит, ему надо было всего лишь в двух-трех местах перепутать какую-нибудь букву, а другой всегда был троечником, ему следовало неправильно перевести или вообще не перевести несколько предложений. Тот же принцип должен быть применен и к сочинению.
Это было, конечно, жульничество чистой воды, но главное, что все прошло как по маслу. Более того, класс выпуска 1894 года был признан лучшим за десятилетие. Сочинение самого Аденауэра — довольно сентиментальное эссе на тему «Тассо и два женских персонажа в пьесе «Торквато Тассо» Гёте» — получило оценку «удовлетворительно», хотя обычно он никогда не опускался ниже «хорошо». Утешением ему, вероятно, было сознание того, что никто его не выдал и вся операция оказалась успешной. Рассказал ли он о своем подвиге на исповеди — об этом можно только гадать.
Как бы то ни было, отныне перед юным выпускником гимназии был открыт путь в университет. Он давно решил, что будет поступать на юридический факультет. Но тут его ждало разочарование. Двое старших братьев уже были студентами, и на третьего денег не было. Отец объявил об этом в самых недвусмысленных выражениях, и Конрад принял это как должное — так же как и предложение пойти на работу в банковский дом Зелигманов («Это старая надежная фирма», — утешил сына Иоганн-Конрад). Так 1 апреля 1894 года началась трудовая деятельность нашего героя.
«Я должен был утром первым быть на месте, открыть сейфы, разложить папки по столам, готовить и разносить кофе для служащих, бегать на почту, вообще был мальчиком на побегушках» — так сам он вспоминал о своей первой работе. Было, пожалуй, только два плюса в этом сплошном минусе: он понял, что это такое, когда труд ничего не дает ни уму, ни сердцу, и узнал изнутри, как функционирует банковская система — а Зелигманы действительно принадлежали к числу наиболее известных еврейских финансовых династий. В будущем этот опыт пригодился.
Но это в будущем, а пока Аденауэр не испытывал ничего, кроме тоски и отвращения, и не особенно скрывал свои эмоции, возвращаясь вечерами в родительский дом. Очевидно, для отца с матерью это было слишком тяжелое зрелище, и через две недели Иоганн-Конрад, пригласив сына для серьезного разговора, сообщил ему приятную новость: они с матерью решили, что могут еще ужаться и дать ему возможность все-таки поступить в университет, вдобавок есть возможность получить стипендию от фонда Кремера (это была благотворительная организация, которая помогала нуждающимся детям родителей из среднего сословия). Конрад был на вершине счастья.
К тому времени его внешность слегка изменилась. Он физически окреп, хотя в лице его можно было по-прежнему заметить выражение некоторой неуверенности (если судить по выпускной фотографии класса, на обороте которой начертано «Тони» — почему-то так звучало уменьшительное от «Конрад»). Возможно, именно желанием обрести уверенность в себе объясняется тот факт, что молодой человек выбрал для обучения университет, расположенный далеко от его родного города, — Фрейбургский.
Городок Фрейбург-Брейсгау расположен на крайнем юго-западе Германии, в земле Баден, на южных склонах Шварцвальда, в большой излучине Рейна, где русло реки поворачивает с запада на север. В 1894 году это был тихий и безмятежный уголок Германии, по духу ближе к Франции, чем к Пруссии, и еще полный ностальгии по четырем столетиям австрийского правления. Здесь была резиденция архиепископа верхнего Рейна, имелся собор изящной архитектуры; покрытые лесом горы в окрестностях придавали дополнительную привлекательность пейзажу.
Оренбургский университет издавна привлекал студентов из северного Рейнланда. Учреждение было безупречно католическим, но атмосфера — более расслабленной; считалось, что семестр во Фрейбурге — это почти каникулы по сравнению с таким же семестром в кёльнской гимназии. Неудивительно, что у Конрада остались об этом периоде времени самые светлые воспоминания.
Там он вступил, как это было принято, в католическую студенческую корпорацию, носившую название «Брисговия». Основное занятие корпорантов заключалось в устройстве пикников и пирушек но воскресеньям. По моде того времени Конрад отрастил маленькие усики. По воспоминаниям его тогдашних компаньонов, у него были деньги на выпивку, но он всегда знал меру (интересно бы знать, что под этим имелось в виду?) и в понедельник ровно к восьми часам уже был на своем месте в аудитории. Такая педантичность отчасти могла раздражать его однокурсников, но в то же время внушала уважение. Аденауэра выбрали кем-то вроде казначея студенческой «черной кассы»; он собирал взносы из тех небольших сумм, которые его однокурсникам присылали родители, и потом выдавал им каждый день на пропитание; таким образом, молодые люди избегали искушения потратить все деньги сразу. Никакие претензии но поводу неправильного расхода средств не принимались; с другой стороны, никто никогда не заподозрил казначея в растрате.
В этот свой первый студенческий семестр Аденауэр впервые нашел себе настоящего друга. Это был отпрыск простой крестьянской семьи из Вестфалии, но имени Раймунд Шлютер. Неразговорчивый, с бледным, болезненным лицом, в больших круглых очках, он представлял собой странную фигуру. Его мать, все братья и сестры умерли от чахотки, остался только отец, который с горя продал хозяйство и переселился в Кёльн. Денег, которые он посылал сыну, едва-едва хватало на жизнь. Вдобавок Раймунд был страшно застенчив. Возможно, как раз все эти качества юноши и привлекли Аденауэра: ведь он и сам не мог позволить себе особой роскоши, а что касается застенчивости, то Конрад, опять-таки по воспоминаниям тех, кто знал его тогда, при любом случае «краснел, как девушка» — особенно когда речь шла о том, чтобы заговорить с особой противоположного пола.
По окончании семестра они вдвоем решили оставить Фрейбург и продолжить обучение в Мюнхене. Такие переходы из одного университета в другой были тогда правилом. Считалось, что это способствует расширению кругозора студентов. Мюнхен, где друзья провели два семестра, дал им множество новых впечатлений: Старая Пинакотека с богатой коллекцией картин, Резиденцтеатр, Государственная онера, где все еще дышало мелодиями Вагнера (композитора уже несколько лет как не было в живых, но мода на него не проходила).
Помимо всего прочего, жизнь там была тогда недорогая: на еду и квартиру уходило примерно тридцать марок из ежемесячной родительской субсидии в девяносто марок, так что хватало не только на театры, но и на путешествия. Друзья объездили всю Баварию, побывали в Швейцарии, Австрии, а летом после окончания семестра отправились в Италию. Они посетили Венецию, Равенну, Ассизи и Флоренцию; ночевали на сеновалах, если удавалось договориться с кем-либо из местных крестьян, а если нет — то просто на лавках в станционных залах ожидания. Несмотря на экономию на гостиницах и транспорте (большую часть пути они проделали пешком), шесть недель в Италии полностью опустошили их карманы.
Возможно, наш герой решился попросить родителей о дополнительном вспомоществовании, а возможно, просто послал им открытку с итальянским штемпелем; и того, и другого было достаточно, чтобы привести отца в ярость: он не для того отказывает себе во всем, чтобы сын развлекался на берегах Адриатики. Строгое послание из Кёльна содержало недвусмысленные требования: представить полный отчет о расходах и немедленно уехать из Мюнхена. Многие студенты получали и получают подобные ультиматумы от разгневанных родителей, но не все беспрекословно их принимают. Конрад даже не пытался перечить; он отчислился из Мюнхенского университета и начал свой четвертый семестр в Бонне. До Кёльна было рукой подать, и родительский контроль над образом жизни «блудного сына» можно было считать восстановленным. Было и другое важное обстоятельство, обусловившее этот новый переезд: чтобы получить право на юридическую практику в Пруссии, надо было окончить прусский университет; Бонн удовлетворял этому условию, Мюнхен и Фрейбург — нет.
Конрад дал отцу торжественное обещание, что завершит свой курс за три оставшихся семестра. Выполнить это обещание было нелегким делом. Развлечения были отодвинуты в сторону. Правда, Аденауэр вновь вступил в католическую студенческую корпорацию (в Бонне она называлась «Арминия»), участвовал во всех ее ритуальных действах: выпускных вечерах после каждого семестра, легких возлияниях в бадгодесбергских пивных, воскресных вылазках на Семигорье. Сохранилась фотография, где он запечатлен в традиционном крестьянском наряде среди участников костюмированного бала. Но все это были редкие отклонения от главного — учебы, или, вернее говоря, зубрежки.
В позднейших воспоминаниях Аденауэр почти с мазохистским увлечением живописал, как он просиживал ночи напролет за рабочим столом, опуская время от времени ноги в таз с ледяной водой, чтобы не заснуть. Результат не вполне соответствовал усилиям: выпускные экзамены он сдал со средним баллом «хорошо», получив диплом, дававший ему право практиковать в прусских судебных учреждениях, но без права на вознаграждение. В двадцать один год Аденауэр после трех лет учебы и но крайней мере полутора лет упорного труда (Фрейбург и Мюнхен в этом смысле можно исключить) вновь оказался на иждивении своих родителей. И все-таки он попал в число двух процентов избранных, которые могли надеяться на успешную карьеру государственного чиновника; правда, перспективы на реализацию открывающихся возможностей были весьма туманными, но остальные 98 процентов его сверстников не имели и этого.
Ни одна современная биография не обходится без того, чтобы не посвятить хотя бы пару абзацев юношеским сексуальным приключениям героя. Увы, в случае с Аденауэром нет возможности написать но этому поводу хотя бы строчку. Современники, когда их спрашивали «про это», не могли скрыть своего удивления: «Что? Это вы про Аденауэра? Шутите?» Сам он от подобных нескромных вопросов отделывался сухим «ничего не могу сказать».
Конечно, некоторые подозрения вызывают его уж слишком тесные отношения с Раймундом Шлютером (который, кстати сказать, покорно последовал за своим другом из Мюнхена в Бонн). Такого рода аффектированная привязанность друг к другу молодых людей была нередким явлением в Германии (как, впрочем, и в Англии) конца XIX — начала XX века, и это, несомненно, связано со строгим общественным табу на ранние половые связи с противоположным полом. Однако этот латентный гомосексуализм чаще всего сублимировался в религиозное рвение, не более того. Как друзья справлялись с естественными желаниями и потребностями, свойственными ранней юности, на этот счет можно только строить предположения.
Период сразу после окончания университета был для Аденауэра полон особых переживаний и фрустраций. Возвращение в родительский дом без гроша в кармане, полная зависимость от отца, которого он уже намного перерос и по культурному уровню, и по знанию современного мира, — это была глубокая психологическая травма для молодого человека. Она объясняет и его неожиданное увлечение модным религиозным течением, что в глазах родителей, правоверных католиков, не могло восприниматься иначе, как опасная ересь. Это привело к первому серьезному конфликту в семье Аденауэров.
ГЛАВА 3.
ЮНОСТЬ ОКОНЧЕНА
Вскоре после сдачи экзамена на звание младшего советника юстиции я пережил религиозный кризис» — это все, что сказано самим Аденауэром но поводу одного из самых загадочных эпизодов его ранней биографии. Говорится это мимоходом, как о чем-то, не заслуживающем особого внимания: мол, каждый в молодости склонен подвергать сомнению мудрость отцов. На самом деле характер и причины аденауэровского «мятежа» имели более глубокую основу, тесно связанную со спецификой того времени.
Католицизм родителей Аденауэра был слепым и нерассуждающим: Господь являет себя в виде Святого духа, воплощаясь в учении церкви, все, что сверх того, — от лукавого. Ватиканский собор 1871 года с его догматом о непогрешимости паны расколол церковь, породив сомнения относительно соответствия этого новшества каноническому праву; эти сомнения получили особое распространение среди католиков Северной Европы.
Третий отпрыск семьи Аденауэров явно разделял эти сомнения, усиливавшиеся вдобавок знакомством с достижениями современной науки. Чарлз Дарвин незадолго до этого выдвинул теорию эволюции, его немецкий последователь Эрнст Геккель сформулировал ее еще в более резкой и бескомпромиссной форме. Столкновение модерна и традиции, вероятно, получило в семье Аденауэров особую остроту ввиду того факта, что старший брат Конрада, Ганс, как раз в это время готовился стать священником.
Очевидно, ни ему, ни родителям никак не импонировало то, что младший Аденауэр нашел себе пророка в лице Карла Хильти — протестантского теолога, последователя Цвингли. Выходец из швейцарского кантона Сент-Галлен (он родился там в 1833 году), Хильти получил образование в Париже и Лондоне и сделал неплохую карьеру как юрист и политик: профессор права Бернского университета, депутат Национального совета (швейцарского парламента), главный аудитор швейцарской армии и, наконец, первый представитель Швейцарии в Международном арбитражном суде в Гааге. Международную известность он получил, однако, как автор двух книг, посвященных проблемам практического приложения заповедей христианства к повседневной жизненной практике. Эти две книги — «Счастье» и «Что такое вера?» — произвели на молодого Аденауэра, судя но всему, сильнейшее впечатление; испещренные пометками и подчеркиваниями, они всегда были при нем, вплоть до глубокой старости.
Разумеется, ныне заповеди Хильти звучат несколько тривиально, если не сказать — наивно. Он восхваляет «искусство организации труда»; цель жизни в его понимании заключается не в поиске удовольствий, а в том, чтобы сделать ее «продуктивной». Нетрудно заметить заимствования из философии стоиков (разумеется, в христианском обрамлении): выбор идеального героя для подражания, лаконизм речи (ровно столько слов, сколько необходимо — не больше), презрение к роскоши, половое воздержание вне уз брака. Несколько странно звучит рекомендация: «Вступая в разговор, подумай, как вели бы себя в данной ситуации Сократ или Зенон».
Как ни странно, «Счастье» — три солидных тома — стало чуть ли не бестселлером на рубеже веков; к 1910 году было распродано ни много ни мало — сто тысяч экземпляров. Одним из самых первых читателей — и почитателей — этого шедевра стал и Конрад Аденауэр. Его рукой подчеркнуты такие, например, афоризмы: «Надо ненавидеть не людей, а явления», «Оставайтесь холодными, если кто-то хочет вас унизить», «Неудача — неизбежный спутник жизни», «Поставьте себе цель и не отклоняйтесь от нее». Особенно жирно выделена фраза: «Не бойтесь одиночества — это необходимая предпосылка для безмятежного духовного развития и счастья».
Все эти этические заповеди, разумеется, вполне соответствовали аскетическому настрою, характерному для семьи Аденауэров, но все же они скорее носили отпечаток протестантизма. Конрад оставался верным внешней стороне католицизма: он регулярно посещал мессы, постился в положенные сроки, ходил на исповеди, и все же… «Он в глубине души — протестант» — так отзывались уже об Аденауэре-канцлере те, кто его хорошо знал[5]. Наверное, здесь есть зерно истины.
Были и другие причины для трений и конфликтов в семье, не последнее место среди них занимала финансовая зависимость Аденауэра-младшего от отца. В мае 1897 года он начал рассчитанную на четыре года стажировку, после которой мог держать экзамен на звание «асессора». Однако предварительно ему пришлось испросить у отца письменное обязательство предоставить ему на эти четыре года «содержание, соответствующее его положению». Процедура была довольно унизительная; слава Богу, к тому времени старшие дети уже закончили образование, и финансовая нагрузка на главу семьи ослабла; в конечном счете соответствующий документ был подписан и принят властями.
1 июня 1897 года на заседании Кёльнского суда по гражданским делам Аденауэр принял торжественную присягу на верность «его королевскому величеству, королю Пруссии». Текст присяги включал в себя обязательство добросовестно исполнять свои служебные обязанности и хранить верность конституции, он заканчивался традиционной формулой «И да поможет мне Бог». Это был торжественный момент, и Конрад наверняка отнесся к нему со всей серьезностью. Компромисс между католической верой и лояльностью к протестантскому государству получил юридическое оформление.
Служебная карьера Аденауэра началась с весьма скучной рутины. Стажер был прикреплен к окружному суду в городке Бенсберг, который был расположен в лесах Кенигсферста, километрах в пятнадцати к востоку от Кёльна. Единственной достопримечательностью была гостиница (кстати, единственная в городке), названная по именам героев братьев Гримм — «Хензель и Грета». Каждое утро, кроме воскресений, Конрад пересекал Рейн и, минуя пригороды Кёльна, Дейц и Кальк, поднимался в гору, на противоположном склоне которой и приютился Бенсберг. В крохотном зале суда он занимал место рядом с председателем, выполняя разные его поручения. К вечеру он совершал тот же маршрут в обратном направлении. Так повторялось день за днем на протяжении девяти месяцев.
Потом последовал перевод в Кёльн. Шесть недель в окружном суде в качестве протоколиста, месяц — в Четвертом уголовном суде, пять месяцев — во Втором гражданском, два — в Четвертом гражданском, два месяца — в Первой палате Коммерческого суда, четыре месяца — в прокуратуре, шесть месяцев — в конторе старшего стряпчего, еще шесть — в нотариате и еще шесть — судебным исполнителем… Молодого юриста бросало как щепку в круговерти новых лиц и поручений. Возможно, какой-то психологический комфорт он нашел в том, что рядом снова был друг: Шлютер проходил аналогичную стажировку и тоже в Кёльне. Тем не менее можно понять, с каким вздохом облегчения Аденауэр наконец подал заявление на имя председателя Королевского окружного суда города Кёльна с просьбой допустить его к сдаче экзамена на звание асессора. Это произошло 30 мая 1901 года.
Заявление ушло в Министерство юстиции в Берлин — решение принималось там. Сопроводительное письмо содержало в целом положительную характеристику кандидата: «Отличается примерным поведением на работе и в быту». Однако небольшая приписка, сделанная от руки председателем суда, бросала легкую тень на личность соискателя: «Воинскую повинность не отбыл, зачислен в запас». Разумеется, Аденауэр не был отказником, просто из-за своих хронических бронхитов он был признан негодным к военной службе в мирное время. То же самое было с его братом Августом, который, правда, во время Первой мировой войны был все-таки мобилизован. Конрад так и остался на всю жизнь «шпаком».
В глазах прусских властей это был существенный недостаток для будущего чиновника, католическое вероисповедание которого и без того делало его чуть ли не подозрительным субъектом. К экзамену он был допущен, но полученный им в октябре 1901 года выпускной балл «удовлетворительно» был равнозначен почти провалу. Вместо оплачиваемой должности в кёльнском суде высшей инстанции, куда он мог бы попасть, получив «отлично», перед ним вновь оказалась перспектива тянуть лямку в каком-нибудь провинциальном городишке, причем по-прежнему без какого-либо вознаграждения. На его счастье, в это время обнаружилась временная вакансия в прокуратуре, и в январе 1902 года в возрасте двадцати шести лет Конрад впервые смог перейти из категории иждивенцев в категорию самодеятельного населения (хотя жалованье ему положили более чем скромное). По-видимому, он сумел проявить себя с наилучшей стороны (может быть, помогли заповеди Хильти?) и уже в мае того же года получил постоянную должность младшего прокурора.
Первый карьерный успех был несколько омрачен расставанием с другом: Раймунд Шлютер одновременно с Аденауэром сдавал государственный экзамен, тоже получил звание асессора, но работы в Кёльне найти не смог; вакансия для него нашлась в суде небольшого городка Гмюнд, расположенного в отрогах Эйфеля. Они продолжали время от времени встречаться, но неразлучной дружбе пришел конец. «Береги себя, Шлот!» — «И ты не перетруждайся, Тони!» — «Пиши!» — «Конечно, если будет о чем» — так Аденауэр уже в преклонном возрасте описывал их расставание (Шлотом он ласково называл своего друга).
На смену мужской дружбе пришел интерес к женскому обществу. В конце 1901 года Аденауэр вступил в один из кёльнских теннисных клубов, которые имели уже сложившуюся репутацию своеобразной ярмарки невест. Разумеется, там не было места никакой фривольности: девушки носили длинные юбки и кофты с высоким воротом, мужчины позволяли себе оставаться без сюртуков только на самом корте. Членов аденауэровского клуба называли «мокрыми щенками»: они выходили на корт в любую погоду, даже в проливной дождь. Там Конрад и встретил свою будущую жену. Ее звали Эмма, она была отпрыском весьма уважаемой в Кёльне семьи Вейеров. Дед Эммы с отцовской стороны был главным архитектором города, под его началом проходила реставрация соборов, пострадавших от французской оккупации в период Наполеона, осуществлялось строительство здания биржи, городской больницы и ряда новых школ. Он был знатоком и ценителем живописи; в его коллекции насчитывалось свыше трехсот картин Кранаха, Дюрера, Гольбейна, Мемлинга, Ван-Дейка, Рембрандта и Рубенса. Правда, большую часть коллекции пришлось продать, чтобы расплатиться с долгами: как и многие члены кёльнского высшего общества, Вейер пустился в биржевые спекуляции и прогорел. Это печальное обстоятельство не сказалось, однако, на репутации семьи.
В генеалогическом древе матери Эммы сплелись еще более респектабельные династии Бергхаузов (по материнской линии) и Вальрафов (по отцовской). Увы, на долю семьи выпали тяжелые испытания. Отец Эммы разбился насмерть, упав с лошади, на мать неожиданная гибель мужа подействовала так сильно, что она даже собиралась стать монахиней. Очевидно, ее удержало чувство долга по отношению к двум дочерям (вторую звали Миа) и сыну, однако с лица ее не сходила маска глубокой печали. Детям, естественно, приходилось приноравливаться к этой эмоциональной обстановке: смех и веселье в доме были табу.
Внешне Эмму нельзя было назвать ни красивой, ни даже особенно элегантной. Однако по природе она отличалась веселым нравом, и это придавало ей определенный шарм. Теннис был, пожалуй, единственной отдушиной для нее от тягостной атмосферы в семье; мать как будто не возражала против этого развлечения дочери, имея в виду, разумеется, перспективу, что она найдет себе там подходящего жениха: ведь все воспитание девушки сводилось в то время к тому, чтобы подготовить ее к роли покорной супруги, которая призвана обеспечить семейный уют.
Мы не знаем, как развивался роман Конрада и Эммы. Судя по его фотографии, относящейся к этому периоду его жизни, он стал особенно следить за собой: наверняка стоило немало усилий так завить и вытянуть усики; в глазах впервые появился какой-то живой блеск, и вообще все лицо отражает некое довольство собой — то, чего не было раньше. Причины таких изменений очевидны: появилась девушка, которая принадлежала к более высокой социальной группе (что полезно) и которой он понравился (что приятно).
В середине 1902 года, во время пикника на Роландсбогене (в излучине Рейна), где Конрад и Эмма были вместе в компании его сослуживцев, он делает ей формальное предложение. Эмма, веселая, возбужденная, в сбившейся набок широкополой шляпке, украшенной вишенками, немедленно отвечает согласием — как представляется, к некоторому удивлению соискателя, — и бежит сообщить об этом брату, тоже участнику пикника. Остаются формальности, но отнюдь не простые. Предстоит испросить материнское благословение. В ближайшее воскресенье молодой асессор, в соответствующем строгом костюме, появляется в доме Вейеров, чтобы получить таковое. Разговор, как можно предположить, был трудный. Не говоря уже о разнице в социальном происхождении, предстояло выяснить вопрос, на какие средства Аденауэр рассчитывает содержать свою жену. Двухсот марок, которые он получал в прокуратуре, было явно недостаточно.
Аденауэр, по всей вероятности, прибег к элементарному блефу. Он заявил будущей теще, что в ближайшее время его годовой доход будет составлять шесть тысяч марок. Оснований для такого оптимизма, вообще говоря, было немного, но госпожа Вейер предпочла не требовать доказательств. По-видимому, дочь успела провести с ней определенную работу, и согласие на помолвку было получено.
Влюбленность преобразила Эмму. Она буквально расцвела. «Вся сияет», — отозвался о ее состоянии немало удивленный такой трансформацией брат. Почти каждый день она отправляет жениху любовные послания, часто в стихах. Конрад более сдержан; правда, его усики еще более приподнялись и вытянулись — почти до мочек ушей (такова была мода, но, чтобы следовать ей, требовалась определенная мобилизация духовных сил!); однако, если Эмма обращается к нему со страстным «ты», в его ответных почтовых отправлениях неизменно фигурирует более формальное «вы».
Поделиться книгой: