Помоги проекту - поделись книгой:
От помолвки до свадьбы прошло полтора года. Все это время Аденауэр провел в бесплодных поисках лучше оплачиваемой работы. Однажды всплыл проект переезда в Гельзенкирхен: Аденауэр собрался было баллотироваться там на должность городского советника; это был первый случай, когда с его стороны проявился интерес к политической борьбе; он даже набросал что-то вроде избирательной программы (естественно, в духе католического социального учения), попытался выяснить реальность своих планов через одного из старых знакомых-корпорантов; очевидно, ответ был малоутешительным,' и проект остался нереализованным.
В другой раз его захватила идея уехать нотариусом в какой-нибудь маленький городок: с его любовью к природе и тягой ко всяким усовершенствованиям он сможет создать свое хозяйство, сад и огород дадут дополнительный доход, и таким образом все устроится. Это звучало не очень убедительно, и сам Конрад, видимо, отдавал себе в этом отчет. На почве стрессов ухудшились дела со здоровьем — довольно частыми стали невыходы на работу по болезни.
Все изменилось к лучшему осенью 1903 года. В октябре этого года Аденауэру был предоставлен годичный отпуск, и он получил возможность заняться адвокатурой — делом гораздо более прибыльным и перспективным, чем служба в прокуратуре. Речь шла на первых порах о временной вакансии: один из членов кёльнской гильдии адвокатов, Герман Каузен, уходил в длительный отпуск для поправки здоровья, и Аденауэр должен был на этот срок его заместить. Адвокатская контора Каузена не была самой крупной в городе, но ее владелец был местным руководителем католической партии Центра, которая имела большинство в городском совете. Аденауэр таким образом вплотную приближался к рычагам политической машины. Другим важным преимуществом было то, что в новом качестве он мог гораздо ярче проявить накопленные им знания и навыки юриста. Его манера ведения дел не отличалась внешними эффектами; он сам признавал впоследствии, что действовал на судей как «осенний дождь», имея в виду, естественно, манеру спокойного разбора аргументов обвинения, подмывающего их убедительность. Это сравнение можно, однако, толковать и в том смысле, что своей монотонной речью он просто-напросто усыплял и судей, и оппонентов, лишая их всякого желания спорить. Как бы то ни было, новый адвокат довольно быстро сумел создать себе репутацию. Женитьба на девушке из «хорошей семьи» не выглядела теперь уже как наглая попытка выскочки пробраться в высшее общество.
Брак был официально зарегистрирован 26 октября 1904 года в конторе записи актов гражданского состояния района Кёльн-Линденталь — но месту жительства невесты. Это было во вторник, а через два дня, в четверг, состоялась гораздо более пышная и более значимая для обеих семей церемония — венчание в местном приходском храме. Наверняка невеста была в белом платье с длинным шлейфом, жених — во фраке и белой манишке; твердых свидетельств на этот счет, впрочем, не имеется; от помолвки остались фотографии, от бракосочетания — нет: ни от официальной церемонии регистрации, ни от венчания в церкви. В этом есть какая-то странность.
После венчания все собрались в ресторане расположенного поблизости отеля «Великий курфюрст», был дан обед, а вечером состоялся бал. Новобрачные были первой парой, открывшей танцы. Наверняка всем заправляли родственники невесты, родственники жениха были на заднем плане. Возможно, их присутствие просто терпели как некое неизбежное зло. Ближайший друг — Раймунд Шлютер, который, очевидно, не получил приглашения на свадьбу, прислал поздравительную телеграмму весьма формального характера. Первую брачную ночь молодожены провели в гостинице в Бонне и сразу отправились в свадебное путешествие.
Как прошел медовый месяц? Родители Конрада могли быть довольны: их сын в полной мере проявил воспитанные в нем качества настоящего пруссака — каждый вечер он аккуратно записывал суммы произведенных за день расходов, в Монте-Карло он решительно пресек намерение супруги в третий раз попытать счастья за игорным столом; небольшая разница между первым выигрышем и первым проигрышем была, разумеется, тоже тщательнейшим образом внесена в дебет. Но, видимо, было не только это, иначе Эмма не оставила бы таких экзальтированно-восторженных записей в своем дневнике.
Записи эти вряд ли способны заинтересовать любителей изящной словесности, но искренность и глубина выраженных в них чувств не могут не впечатлять. Первое утро в Бонне выдалось явно пасмурным и промозглым (такова обычная погода в середине тамошней зимы), однако вот как это выглядит в дневнике Эммы: «Легкий туман струится над Рейном… Над водой летают чайки… На душе у нас легко и безмятежно. Давно так не было». Или запись, сделанная в Швейцарии, по пути в Монтре: «Ветер гонит стаи белых чаек… Мы катимся на санях вниз по склону. Над нами синее небо, под нами широкая гладь Женевского озера… Можно ли представить себе более чудесное зрелище? Сани ускоряют свой бег, наши щеки все краснее и краснее. Какая прелесть! Чувствуем себя как дети посреди этой бесконечной красы».
И дальше в том же духе. В Женеве их встречают «нежные струи дождя» (в другом настроении можно было бы написать просто, что хлестал ливень), в долине Роны ей кажется, что «все залито нежным светом, исходящим как будто прямо из земли», в Марселе «мягкий весенний воздух выманил нас вечером на улицу». Ей там не очень понравилось, что «девушки-торговки в местных нарядах слегка грязноваты», но эта легкая критическая нотка исчезает, как только они прибывают в Монте-Карло, а затем продолжают путешествие уже но итальянской Ривьере. А потом еще были Генуя и Милан, созерцание «Тайной вечери» Леонардо да Винчи — и обратно, через швейцарские Альпы в родной Кёльн. Наверняка к тому времени они уже несколько утомились от разнообразия впечатлений: медовый месяц фактически длился около сотни дней.
Обычно такое длительное пребывание молодоженов наедине друг с другом заканчивается либо кризисом их отношений (а иногда и началом их конца), либо, напротив, цементирует первое, еще наивное и робкое чувство. У четы Аденауэров явно произошло последнее. Новая семья начала счастливую самостоятельную жизнь в небольшой, но уютно обставленной квартире но Клостерштрассе — в том же районе Кёльн-Линденталь, где Эмма жила до замужества, не слишком далеко, но и не чересчур близко от дома матери.
В их путешествии был лишь один момент, который напомнил им о печальном: в Монтре молодожены встретили большое количество постояльцев с явными признаками чахотки. «Бедняжки, — пишет Эмма в своем дневнике, — они, конечно, надеются на чудо, но на лицах у них уже печать смерти». Возможно, Конрад при этом подумал о своем друге Шлютере и о судьбе, которая постигла его семью. В сентябре того же года из Гмюнда пришла телеграмма, в которой Шлютер сообщал, что он тоже женится, невеста его — дочь местного лекаря. Тут же была отправлена поздравительная телеграмма, Аденауэр стал уже собираться в дорогу, в горы Эйфеля, на свадьбу друга, и вдруг новое известие, на этот раз трагического характера: Раймунд Шлютер скоропостижно скончался.
Вместо свадьбы Конраду вместе с еще одним общим знакомым но «Брисговии» пришлось ехать на похороны. Аденауэр всю дорогу молчал, отделываясь от вопросов попутчика односложными ответами, зачастую невпопад. В Гмюнде их встретил несостоявшийся тесть, который с трудом сдерживал слезы. Он поведал странную историю: Шлютер никогда не скрывал от него плохой наследственности и накануне помолвки попросил его освидетельствовать. Лекарь согласился, не нашел в будущем зяте никаких признаков болезни и шутя пригрозил наказанием за симуляцию. Однако через несколько дней, за две недели до даты бракосочетания, у жениха ночью открылось легочное кровотечение, и его утром нашли в постели мертвым. На столике у кровати лежал открытый молитвенник: на следующий день Шлютер собирался в Кёльн на исповедь. Во время этого рассказа, на отпевании в церкви и стоя у могилы Аденауэр не проронил ни одного слова, из глаз его не выкатилось ни одной слезинки.
Смерть друга стала рубежным событием в жизни нашего героя. Пуповина, связывавшая его с прошлым — радостями и горестями юных лет, — была порвана. Наступило время зрелости.
ГЛАВА 4.
НАЧАЛО КАРЬЕРЫ
Переломным для Аденауэра был 1906 год. Ему тридцать лет, он начинает новую карьеру, переезжает на новое место жительства, теряет отца и сам в первый раз становится отцом. Вдобавок этот год начался с того, что врачи вынесли Конраду почти что смертный приговор: диагноз звучал «диабет». Симптомы этой болезни были известны еще в древности; Артей Каппадокийский, живший во втором веке нашей эры, оставил яркое их описание: «Плоть и кость тают и превращаются в мочу… Больной непрерывно ее извергает… Мучения ужасны, но, к счастью, кратковременны… Человек постоянно хочет пить, но коль скоро желудок наполнен, все выходит наружу со рвотой, смерть приходит как желанное избавление…» В наше время инъекции инсулина не только избавляют диабетиков от такого ужасного конца, но и обеспечивают им более или менее нормальную жизнь, однако в начале века об этом лекарстве еще не знали, и строгая диета была единственным рецептом предотвращения развития болезни. Об излечении речи вообще не шло (кстати, и поныне радикального средства против диабета не найдено).
Но был ли Аденауэр действительно диабетиком? Обратимся к фактам. Осенью 1905 года анализ показал избыток сахара в организме. Конрад тут же испросил и незамедлительно получил месячный отпуск для поправки здоровья. Врач посадил его на бессахарную диету, которую пациент добросовестно соблюдал в течение пятнадцати лет. А потом — потом все прошло. Бесследно и окончательно. С медицинской точки зрения случилось чудо — от диабета полностью никогда не выздоравливают. Но поскольку чудес не бывает, логично предположить, что на рубеже тридцатилетия у Аденауэра произошло просто-напросто временное нарушение обмена веществ — явление вполне обычное для человека, подверженного стрессам и к тому же крайне мнительного. Помимо хронических бронхитов, о чем уже говорилось, Аденауэр часто жаловался на головные боли, бессонницу и прочие неприятные вещи. Его сын вспоминает, как в 1914 году отец устроил настоящую истерику но поводу небольшого лопнувшего сосуда на ноге. «У меня тромб, он наверняка попадет в мозг, и мне конец», — взволнованно сообщил он домочадцам, созванным но этому случаю на своеобразный домашний консилиум. На детей это произвело сильное впечатление, тем более что их нянька постоянно увещевала их вести себя хорошо и не расстраивать «больного папу», он, мол, даже не смог застраховать свою жизнь: настолько врачи не уверены в состоянии его здоровья. Позднейший комментарий сына может показаться несколько саркастическим: «Папин тромбоз прошел, а вот мама умерла». В самом деле после случая с лопнувшим сосудом Аденауэр прожил еще ни много ни мало — пятьдесят три года и в самом преклонном возрасте поражал жизненной энергией, которой не могли похвастаться люди намного его моложе.
Возможно, возникновение некоего синдрома на рубеже 1905–1906 годов было вызвано тем обстоятельством, что временная вакансия в конторе Каузена к тому времени закрылась и Аденауэру пришлось вновь вернуться на государственную службу. Предложенное ему место помощника судьи в кёльнском окружном суде было опять-таки временным, и наш герой наверняка чувствовал себя не лучшим образом. И тут подвернулся случай. Вакантной оказалась должность помощника бургомистра. Таких помощников было всего двенадцать, каждый из них руководил одним из департаментов городского самоуправления (если считать бургомистра главой правительства города, то их можно назвать министрами), они подлежали избранию пленумом городского собрания.
Претендовать на такой пост рядовому судейскому чиновнику без какого-либо опыта в управлении городским хозяйством было, мягко говоря, довольно дерзким предприятием. Но именно такое предприятие тщательно спланировал и блестяще реализовал наш лжедиабетик. Преимущества новой карьеры были очевидны: оклад составлял шесть тысяч марок (что-то около шестидесяти тысяч по нынешнему курсу) — именно такую цифру, вспомним, называл Конрад своей будущей теще, когда просил руки ее дочери. Судейская рутина к тому времени Аденауэру уже изрядно наскучила, а должность одного из двенадцати высших городских чиновников открывала радужные перспективы на будущее.
Аденауэр все точно рассчитал. В городском собрании в этот период доминировали две партии — либералы и Центр, причем фракцию Центра, как уже говорилось, возглавлял не кто иной, как бывший работодатель Аденауэра, Герман Каузен. Он же был председателем комиссии но отбору кандидатов на замещение штатных должностей в городском самоуправлении. К нему и отправился Аденауэр. Каузен был человеком довольно грубым и вспыльчивым, к тому же у него уже была наготове кандидатура — судья из Саарбрюккена. При прочих равных условиях он бы скорее всего просто выгнал наглеца из своего кабинета. Однако этого не произошло. Возможно, стареющего политика покорила прямота, с которой его бывший протеже изложил свою просьбу: «Почему бы вам не взять меня, господин юстицрат? Я ведь ничуть не хуже других». Во всяком случае, после консультаций с начальником отдела личного состава Каузен сделал именно то, о чем просил Аденауэр: выставил его кандидатуру но списку партии Центра.
Здесь Аденауэр вбросил еще один козырь: дядя Эммы, Макс Вальраф, занимал видное положение в местной организации либеральной партии. Через него кандидатуре Аденауэра была обеспечена поддержка второй главной фракции городского собрания, тем более что по неписаным правилам регламента очередь на замещение вакансии была за представителем Центра. Получить согласие бургомистра Беккера было уже делом техники. В результате на состоявшихся 7 марта 1906 года довыборах за Аденауэра было подано тридцать пять бюллетеней из тридцати семи (при двух недействительных). Недолгая и не особенно примечательная юридическая карьера нашего героя закончилась, началась блестящая карьера политика.
Наверное, самые сильные эмоции испытал его отец. Его мечты сбывались. «Конрад, — обратился он к сыну, узнав о результатах голосования, — теперь следующая цель — стать бургомистром». Вероятно, пережитые волнения сильно подействовали на старика: через три дня с ним случился удар. Конрада срочно вызвали с заседания суда, где он отрабатывал свои последние дни перед уходом. Он опоздал: отец был уже мертв. Смерть была легкой: на лице усопшего не было следов страдания, казалось, он даже слегка улыбается.
Как и у гроба своего друга Шлютера, Аденауэр не проронил ни слова, ни слезинки. Он никому и никогда не рассказывал о том, что он тогда чувствовал. То же самое повторилось и при похоронах матери в ноябре 1919 года. Философию стоиков наш герой, судя но всему, усвоил хорошо.
Спустя две недели он приступил к исполнению своих новых обязанностей в городском правительстве. Новичку всегда сложно освоиться в новой среде, к тому же ему неожиданно пришлось заниматься совсем другими делами, нежели те, к которым он готовил себя: вакансия была в отделе строительства, однако бургомистр предпочел перевести туда прежнего руководителя налогового отдела, а Аденауэра посадить на освободившееся место. Это вызвало некоторое недовольство, говорили о межпартийных дрязгах, об усилении влияния юристов в ущерб влиянию технических специалистов и т.н.
Сложности новой работы более чем компенсировались связанными с ней материальными преимуществами. Молодая семья переехала со старой квартиры в новый дом в том же Линдентале, но в более престижном квартале, на Фридрих-Шмиттштрассе. Его мать с Лили переехали к ним. Конрад показал себя заботливым сыном: матери было тяжело подниматься но лестнице, а на первом этаже было слишком шумно и пыльно, поэтому ей с Лили был выделен второй этаж, а покои супругов оказались как бы разделенными на две части. Наверняка Эмму раздражали присутствие свекрови, необходимость то и дело выслушивать ее замечания, вновь и вновь выражать сочувствие и скорбь по случаю недавней утраты. Свекрови, особенно недавно овдовевшие, не лучшие из квартирантов. Однако супруга Конрада сносила все героически. Кроме того, она была воспитана в том духе, что жена должна знать свое место и не жаловаться.
В это время Эмма дохаживала последние месяцы беременности. Семья уже могла позволить себе прислугу: в доме был повар и две служанки (одна из них присматривала исключительно за хозяйкой), так что физической работой будущей матери не приходилось себя перегружать. Тем не менее беременность протекала с осложнениями, тяжелыми были и роды. 21 сентября 1906 года в семье появился первенец — его назвали тоже Конрадом, как и счастливого отца. Все омрачало состояние роженицы: у нее не проходили сильные боли, и ни акушерка, ни врач не могли установить их причину.
В этой ситуации ее супруг проявил себя с самой лучшей стороны. В те времена мужчины считали для себя зазорным вникать в интимные женские проблемы. Аденауэр стал в этом смысле исключением. По его настоянию Эмма легла в больницу на обследование, были вызваны лучшие специалисты, которые в конце концов вынесли неутешительный вердикт: что-то не в порядке с нижним отделом позвоночника, отсюда — проблемы с почками. Самое главное, врачи не могли предложить никакого средства исцеления — рекомендовались лишь строгая диета и покой. Практически медицина расписалась в своем бессилии.
Недуг Эммы наложил свой специфический отпечаток на семейный быт. Боли то отступали, то вновь возвращались, женщина переносила их мужественно, норой ей удавалось скрыть свое состояние от окружающих, но это было уже не прежнее веселое и романтичное создание. В доме бывали гости, младенец Коко рос крепышом и радовал родителей, однако от выездов на разного рода балы и рауты пришлось отказаться, о чем, впрочем, глава семейства, судя по всему, не очень сожалел. Ему хватало служебных забот и обязанностей по отношению к семье.
Для жены и ребенка у него всегда находилось время: речь шла не только о том, что каждое лето они отправлялись на отдых в Шварцвальд или швейцарские Альпы; в середине каждого рабочего дня Конрад неизменно два часа проводил дома. Вообще говоря, это был не совсем обычный распорядок дня для начинающего администратора, но на службе не возражали: Аденауэр быстро приобрел репутацию «трудоголика». Того же он требовал от подчиненных, что далеко не всегда вызывало энтузиазм с их стороны; когда он, например, распорядился, чтобы каждый чиновник через каждые две недели представлял ему список не законченных производством дел, это было воспринято как причуда молодого карьериста. В его голосе появились командные нотки, в глазах — некая железная твердость, к этому времени он уже избавился от своих комичных усиков и от привычки носить монокль. Его рабочий день начинался в девять утра и заканчивался не ранее восьми часов вечера. Во время сессий собрания, когда в любой момент от его отдела могла понадобиться срочная справка, он засиживался и до полуночи. Дома, однако, это был совсем другой человек: ничего общего с образом сухаря чиновника. Он был неизменно внимателен с матерью, сестрой, что касается жены, то ради нее он, но словам знакомых семьи, «был готов сделать все, что угодно». Нежность и забота, очевидно, произвели свое действие, в состоянии Эммы наступило временное улучшение; судя по всему, возобновились и нормальные супружеские отношения.
Для Аденауэра время было нелегкое, именно тогда он стал особенно часто жаловаться на приступы головной боли, но, видимо, надежды на лучшее он не оставлял. И не зря: в его карьере наметился новый неожиданный взлет.
Все началось с того, что примерно в то же время, как в семье Аденауэров появилось прибавление, осенью 1906 года, Высший административный суд в Берлине отменил результаты выборов городских советников Кёльна в части, относящейся к голосованию но второй избирательной курии[7]. Между, тем именно от этого голосования всегда зависело распределение мест в собрании: в первой курии всегда побеждали либералы, в третьей — Центр; на последних выборах Центр победил и во второй курии, обеспечив себе незначительный перевес в числе депутатов. И вот теперь в результате решения берлинской инстанции большинство — в один голос — оказалось уже за либералами.
Каковы были последствия? Либералы, естественно, пожелали, чтобы бургомистром стал член их партии. Действующему бургомистру Беккеру, срок пребывания которого в должности истекал только через два года, мягко порекомендовали подать в отставку. Претендентов на его место оказалось четверо: от либералов — Вильгельм Спиритус, занимавший в то время пост бургомистра в Бонне, от Центра — первый помощник (фактически заместитель) действовавшего бургомистра Вильгельм Фарвик и двое «независимых», одним из которых был не кто иной, как дядюшка Эммы, Макс Вальраф.
Развернулся оживленный торг. Один из лидеров либералов, Йозеф Паули, крупный земельный магнат и, между прочим, тесть Макса Вальрафа, заявил, что, с его точки зрения, бургомистром Кёльна может быть только тот, кто в нем родился и живет, а кроме того, поскольку два предыдущих бургомистра были протестантами, теперь очередь за католиком. С другой стороны, он категорически отказался голосовать за официального кандидата Центра. Спиритус, Фарвик и один из «независимых» но этим критериям автоматически отпадали. Оставался единственный кандидат — Макс Вальраф. Для либералов он оказался приемлемым, потому что был зятем Паули, для фракции Центра — потому что был католиком, и для тех, и других — потому что был отпрыском одной из самых патрицианских семей Кёльна. В этой ситуации никого не удивило, что 13 июля 1907 года Вальрафа единогласно избрали новым бургомистром Кёльна. Таковы были правила политической игры в тогдашнем прусском королевстве.
Чем это все обернулось для Аденауэра? Поначалу, как ни парадоксально, угрозой снятия с поста руководителя налогового департамента. Старый бургомистр, пытаясь завоевать благосклонность большинства либералов, решил сократить число чиновников, попавших в администрацию с подачи деятелей Центра, и Аденауэр оказался в числе потенциальных жертв. Однако осуществление этого плана было заморожено впредь до выборов нового бургомистра, а новый, естественно, не стал обижать родственника. Правда, жена Вальрафа, тетка Эммы, терпеть не могла ее супруга, так что отношения между новоизбранным главой администрации и старым начальником налогового департамента были далеко не простыми.
Пожалуй, большее значение с точки зрения карьерных интересов Аденауэра имело то обстоятельство, что Вальраф не слишком утруждал себя исполнением служебных обязанностей. Скорее всего он рассматривал новую должность как некую синекуру после долгих лет, проведенных в Кобленце в качестве высокопоставленного чиновника администрации Рейнской провинции. Он любил охоту, любил щегольнуть элегантным, а то и вызывающим нарядом, у него был неплохо подвешен язык. Порой ему изменяло чувство меры: одна из газет обвинила его в том, что специально к приезду кайзера он оборудовал в ратуше туалет из мрамора, намного перерасходовав общественные фонды. При всем том он пользовался известной популярностью, тем более что распорядился вывешивать на ратуше рядом с имперским еще и традиционный флаг Кёльна. К тому же город стал оправляться от последствий экономического кризиса, поразившего Германию в 1903 году. Разумеется, Аденауэр не упускал случая указать на заслуги своего департамента в уменьшении дефицита городского бюджета, и бургомистр, как представляется, не отрицал того факта, что его новый родственник — чиновник старательный и неглупый.
Тем не менее, весьма вероятно, наш герой так и не поднялся бы выше статуса руководителя департамента, если бы не еще одна счастливая случайность. Фарвик, кандидат Центра на выборах 1907 года, так и не смог смириться с тем, что ему приходится быть в подчинении у своего тогдашнего соперника; он считал себя незаслуженно обойденным, к тому же его безмерно раздражали экстравагантные манеры и действия нового бургомистра. Через два года его терпение истощилось, и он решил уйти в частный сектор; учитывая то, что уже на протяжении многих лет именно он, а не его номинальное начальство фактически управлял городом, ему было нетрудно найти теплое местечко. Он стал исполнительным директором Шаффхаузенбанка. Место первого заместителя бургомистра оказалось вакантным.
Политический ландшафт в городском собрании к тому времени изменился. Центр вновь добился большинства, и на этот раз его победа была бесспорной. Естественно, руководители фракции хотели сохранить пост заместителя бургомистра за представителем своей партии. Со своей стороны, либералы заявляли, что, поскольку речь идет о чиновничьей должности, партийные соображения здесь не должны присутствовать. Сам Вальраф воздержался от высказывания своего мнения. Все поняли это так, что он считает само собой разумеющейся кандидатуру Аденауэра и просто не хочет лишний раз давать повод для разговоров о непотизме.
В конечном счете осталось только два кандидата: Аденауэр и Бруно Мацерат, чиновник, работавший в администрации еще до его прихода. После долгой дискуссии фракция Центра приняла решение в пользу Аденауэра. Его избрание на пост первого заместителя бургомистра было, таким образом, предрешено. Фракция либералов, хотя и не выдвинула альтернативной кандидатуры, отказалась поддержать Аденауэра. Ее представители прямо намекали, что речь идет о беспринципном сговоре. Консенсуса, который был практически достигнут при выдвижении кандидатуры Аденауэра на пост руководителя департамента три года назад, на этот раз не получилось. И тем не менее 22 июля 1909 года в городе появилось новое второе лицо — при первом, которое явно не горело желанием особенно вникать в дела управления. Фактически оно оказалось в руках Аденауэра.
Многие сочли случившееся скандалом. Никогда еще такой ответственный пост в Кёльне не занимал столь молодой (Аденауэру было тогда всего тридцать три года) и, как считалось, неопытный чиновник. Выскочка, хладнокровный махинатор, использующий семейные связи больной жены, — эти и подобные обвинения были самой распространенной темой салонных разговоров. Тетушка прямо высказала ему мнение местной элиты: не строй иллюзий, ты всего лишь пешка в нашей игре.
Как бы то ни было, новая должность принесла семье Аденауэров подлинное благосостояние — даже по стандартам кёльнского патрициата. Его годовой оклад достиг восемнадцати тысяч марок (что-то около трехсот шестидесяти тысяч в нынешнем масштабе цен). При сравнительно низком уровне цен на землю (последствия кризиса 1903 года) ему удалось совершить удачное приобретение — участок на Макс-Брухштрассе, рядом с городским парком, в одном из самых престижных районов города. С помощью дешевого кредита он строит там импозантный дом. В 1911 году выросшая семья — мать, сестра, сам Конрад, Эмма, Коко и родившийся год назад второй сын Макс (на этот раз роды прошли легче и не вызвали таких последствий, как при рождении первенца) — празднует новоселье.
Растет и благосостояние города в целом. С 1909 года в германской экономике начался быстрый подъем. Кайзеровская программа вооружений сыграла при этом немалую роль. Сталь, станки, двигатели, химия — все это потоком хлынуло с заводов Дейца и Мюльхейма, пригородов Кёльна, включенных недавно в его состав. Золотой дождь пролился и над кёльнскими банками. Дефицит городского бюджета, составлявший в 1907 году полтора миллиона марок, был ликвидирован, бюджет на 1910 год впервые оказался полностью сбалансированным. Второй мост через Рейн, новые районы правобережья, создание муниципальной кредитной системы, развитие транспорта и коммунальных служб — перед городом, казалось, открывались самые радужные перспективы.
Однако процветание покоилось на непрочной основе. Мир катился к катастрофе. В 1859 году дочь английской королевы Виктории, принцесса Викки, писала матери о своем первенце, будущем германском императоре Вильгельме II (ему тогда исполнился месяц): «Ваш внук очень беспокойный: когда не спит, за ним нужен глаз да глаз». Выдав Викки замуж за наследника прусского престола, английский двор надеялся, что она сумеет «цивилизовать» династию Гогенцоллернов, однако из этого ничего не вышло. Оказалось, что с Вильгельма действительно нельзя спускать глаз, и не только в первые месяцы его жизни: беспокойный младенец вырос в опасного международного авантюриста. Близкие родственные связи с британским королевским домом (Георг V был его двоюродным братом) не гарантировали нормальных отношений между обеими странами. Программа строительства гигантских дредноутов, которые должны были бросить вызов британской морской гегемонии, оживила экономическую конъюнктуру в Германии, особенно в Рейнской провинции, но гонка вооружений была чревата непредвиденными последствиями.
До поры до времени немцы закрывали глаза на эскапады своего императора. Когда он появлялся в Кёльне, его встречали приветствиями и патриотическими гимнами. Во всяком случае, у нашего героя не возникало никаких сомнений в мудрости верховного правителя своей страны. Позднее он говорил, что война 1914–1918 годов — это плод всеобщей глупости. Тем самым но крайней мере косвенно он дезавуировал свои собственные позиции и взгляды довоенного периода. Тогда он руководствовался принципом: если интересы империи требуют войны, да здравствует война! Как и многие из его соотечественников, Аденауэр был глубоко обеспокоен перспективой «окружения» в результате развития военного сотрудничества между Францией и Россией. Он был за приобретение новых колоний, притом любой ценой. Его никак нельзя было отнести к пацифистам либо даже к сторонникам компромиссного решения международных споров.
Судя по всему, приближение военного пожара Аденауэра не слишком беспокоило. В личном плане ему ничего не грозило: к 1914 году ему было уже тридцать восемь лет, он был высокопоставленным государственным чиновником и призыву, естественно, не подлежал ни при каких обстоятельствах. Наверняка он так или иначе принимал участие в подготовке мероприятий военного характера, которые осуществлялись в Рейнланде: в конце концов, это была пограничная провинция, плацдарм развертывания ударных дивизий немецкой армии, нацеленных на Францию и Бельгию; через Кёльн проходили важнейшие коммуникации, обеспечивавшие снабжение войск. Конкретных данных по этой стороне его деятельности как заместителя бургомистра, фактически исполнявшего большую часть обязанностей своего номинального шефа, в нашем распоряжении, к сожалению, нет.
Что нам точно известно: в то время как мир и Европа двигались к величайшей трагедии в своей истории, в семье Аденауэров назревала своя трагедия. В 1912 году на свет появился третий ребенок — дочь Мария (ее обычно называли просто «Рия»). Роды на этот раз были исключительно тяжелыми — гораздо более тяжелыми, чем даже первые. Последствия тоже были несравнимо более серьезными. На Эмму было страшно смотреть. Она с трудом могла встать. Симптомы явно указывали на самое худшее — рак. Муж пытался отвлечь ее от мыслей о болезни, с напускной веселостью болтал с ней о всяких пустяках. Но ее было трудно провести. Снова и снова она заводила разговор о будущем: когда ее не станет, что будет тогда с ним, с детьми? Выдержка начала изменять Аденауэру. Однажды сын услышал от него сдавленный стон: «За что?» Война принесла Германии горечь поражения, а семье Аденауэров — еще и невосполнимую горечь утраты самого близкого человека.
ГЛАВА 5.
ВРЕМЯ ДРАМ И ТРАГЕДИЙ
В письме, которое один немецкий офицер послал семье перед отправкой на фронт в августе 1914 года, о войне говорится как о долгожданном рождественском празднике. Через три недели автора этого восторженного послания уже не было в живых: шальной снаряд разорвал его на части еще до того, как он успел добраться до переднего края. Заблуждения, иллюзии, суровая расплата за них — как в капле воды отразилось все это в маленьком эпизоде «великой войны». Взрыв коллективного милитаристского психоза в первые дни войны выглядит тем более странным, что на протяжении всего июльского кризиса, начавшегося после убийства в Сараеве наследника австрийского престола Франца Фердинанда, антивоенное движение, как казалось, росло и крепло. Еще 29 июля Берлин был охвачен массовыми рабочими демонстрациями под лозунгами «За мир, против военных авантюр». Все изменилось, когда кайзер объявил о начале мобилизации, добавив, что «отныне он не знает никаких партийных различий, он знает только немцев».
Чем объяснить такой поворот, такое воодушевление, которое внезапно охватило широкие круги населения во всех воюющих странах? Причин было много. Это и неведение по поводу того, что означает война в условиях, когда средства уничтожения уже впитали в себя последние достижения науки и техники. Это и чувство, известное каждому, кто впервые подходит к игорному столу, — психологическая реакция на скуку повседневной рутины, желание испытать себя случаем, надежда на то, что вдруг повезет и можно будет разом решить все проблемы, которые накапливались годами и решение которых все откладывалось и откладывалось на неопределенное будущее. Ну и конечно, каждая из сторон считала, что борется за правое дело, что с нею Бог. Для церкви в каждой из воюющих стран это создавало определенные проблемы: как же так — Бог один, а Божьи правды разные? Но до норы до времени эта проблема оттеснялась в подсознание, тем более что Ватикан благоразумно предпочел не становиться на чью-либо сторону, ограничившись вознесением молитвы за мир.
Кёльн отнюдь не был исключением из общей атмосферы военного психоза, охватившего всю Германию. Газеты кричали о том, что главным виновником войны является Англия, что она попирает принцип нейтралитета, о том, что Бельгия стала орудием антинемецкого заговора и т.н. По улицам колонна за колонной двигались войска. На запад! На запад! Солдаты горланили «Нет смерти лучше, чем на поле боя» — мрачная философия вагнеровского эпоса с непременной гибелью благородного героя все-таки, видимо, отражала какие-то тайные струны немецкого национального характера. Старики, женщины, дети толпились на тротуарах, приветствуя проходящие колонны. Даже больная Эмма поднялась с постели, чтобы выйти на улицу и попотчевать солдат первым, что оказалось под рукой, — это был малиновый сок, наверняка не самый подходящий к случаю напиток. Сам глава семейства занимался более серьезными делами: через мост Гогенцоллернов с интервалом в десять минут шли и шли на запад воинские эшелоны, в обратном направлении стали приходить санитарные поезда, Кёльн превратился в гигантский госпиталь, надо было организовать снабжение войск и раненых, не говоря уже об оставшемся гражданском населении, промышленность — перестроить на военные рельсы; символичным актом стало снятие с собора пятитонного колокола: он был переплавлен на патроны.
На первый план выступила продовольственная проблема. Аденауэр взял ее под свой личный контроль. Уже в августе 1914 года было издано распоряжение, запрещающее вывоз продуктов питания из города. Одновременно началось накопление резервных запасов муки, риса, чечевицы и гороха. Вдоль Рейна, в районе доков, возникли ряды складских помещений. В Голландии были произведены массовые закупки молочных коров. Пастбищ не хватало, и стада молодых бычков наелись в городских парках. Владельцам фирм было дано указание организовать «добровольные» пожертвования со стороны служащих на военные нужды города. Члены городского автомобильного клуба обязывались предоставить свои машины для перевозки раненых. На группу итальянских журналистов, посетивших Кёльн в ноябре 1914 года, должное впечатление произвела постановка дела с наглядной агитацией: над воротами одного из заводов висел огромный транспарант, призывающих рабочих отдать все силы фронту. Для бургомистра, который лично устроил своеобразный брифинг для журналистов, такого рода пропагандистские ухищрения явно были предметом особой гордости.
Однако эффективность их оставалась весьма сомнительной: в массовых настроениях сдвиги шли скорее в сторону растущей озабоченности продолжением войны и связанными с ней лишениями. Аденауэр всячески демонстрировал личную скромность и непритязательность: воздержание от курения и алкоголя, самая простая одежда — как у самого обыкновенного служащего, ботинки, заношенные до такой степени, что их носки задирались вверх. Раз в две недели — стрижка наголо, которую производил не профессиональный парикмахер, а один из муниципальных чиновников, так сказать в порядке дополнительной нагрузки; той же процедуре подвергались и оба уже подросших сына. С эстетической точки зрения результат получался, мягко говоря, спорный, но у первого заместителя бургомистра в данном случае наготове был решающий аргумент: «Это гигиенично и недорого».
В условиях военного времени у Аденауэра развилась страсть к изобретательству, зачатки которой проявились еще раньше. Первая его попытка внести свой вклад в дело технического прогресса относится к 1904 году: тогда он предложил некое усовершенствование в конструкцию автомобиля. Следующая его идея даже воплотилась в материальную форму: это была шпилька для волос, которая, как он утверждал, не могла потеряться; испытание готового изделия было проведено на супруге. Эмма, судя но всему, это испытание героически выдержала, однако на этом все и кончилось.
Растущие продовольственные трудности направили изобретательские усилия нашего героя в новое русло. Первым плодом его творчества стала «кёльнская сосиска» — нечто малоаппетитное на основе соевой муки; за ней последовал «кёльнский хлеб» — смесь кукурузы, ячменя и риса; Аденауэр был так горд разработанной им лично рецептурой, что даже решил ее запатентовать. Продукт этот, по правде говоря, не пользовался особой популярностью и до 1916 года отпускался без ограничений. Однако после вступления в войну. Румынии поставки кукурузы фактически прекратились, и «кёльнский хлеб» тоже стали выдавать но карточкам. Здесь уже Аденауэр решил попробовать себя в сфере маркетинга: по его распоряжению булочникам было запрещено продавать свежий хлеб; торговать следовало исключительно черствым — не менее чем двухдневной давности; идея состояла в том, что, поскольку в черством виде аденауэровское изобретение имело еще более отвратный вкус и еще менее могло возбудить интерес потребителя, спрос и предложение оказывались сбалансированными. Успех этой акции можно считать но меньшей мере сомнительным. То же самое относится и еще к одному предприятию, придуманному Аденауэром, — устройству специальных фабрик-кухонь в рабочих кварталах Кёльна, где по рекомендованной им технологии изготовлялось некое варево, отличавшееся неприятным вкусом, но зато вроде бы повышенной питательности. Заместитель бургомистра попробовал себя и в сфере публицистики. В серии статей, опубликованных в 1915 году на страницах местной «Кёльнише цейтунг» (газеты, отнюдь не отражавшей точку зрения руководства партии Центра), он пропагандировал необходимость контроля над торговлей продовольствием; осуществлять этот контроль должны были, по его мнению, местные власти при минимуме вмешательства из Берлина. Позднее берлинское издательство «Конкордия» выпустило эти статьи в виде отдельной брошюры под заголовком «Новые правила для системы нашего продовольственного снабжения».
Разумеется, все это были изыски, никак не способные ни решить проблему дефицита продовольствия, ни противостоять растущей стихии черного рынка. В рационе потребителя говядина все больше заменялась кониной, картофель и прочие овощи — брюквой, натуральный кофе — суррогатом из ячменя и цикория. Репутация Аденауэра стала падать, тем более что его официальный начальник, бургомистр Вальраф, не упускал случая приписать себе то, что могло считаться заслугами в деле организации снабжения, и свалить на заместителя ответственность за явные провалы.
В этой сложной обстановке Аденауэр сделал ловкий ход: он решил организовать нечто, что позднее стало называться «большой коалицией». Ранее все политические комбинации в Кёльне разыгрывались между представителями двух партий: с одной стороны, это были национал-либералы, партия крупной промышленной и торговой буржуазии, с другой — партия Центра, представлявшая менее социально гомогенные слои католического населения. Социал-демократия, выражавшая интересы неимущего промышленного пролетариата, оставалась при этом за бортом; между тем ее политическое влияние значительно усилилось — особенно после включения в городскую черту Кёльна промышленных районов правого берега Рейна. Аденауэр, как это и положено правоверному католику, всегда считал социал-демократов некими исчадиями ада, однако ради укрепления своих личных позиций решился пойти на контакт с ними.
Ему повезло: вместо агрессивных марксистских фанатиков он, к своему немалому удивлению, обнаружил во главе кёльнской организации СДПГ людей, вполне благонамеренно настроенных, расположенных к кайзеру и выступавших в принципе за поддержку военных усилий Германии. Недаром лидер местных социал-демократов Вильгельм Зольман удостоился со стороны одного из высших чиновников империи характеристики, в которой присутствовали такие эпитеты, как «замечательный, мужественный, смелый, прямой» и т.п.
Зольман был примерно одного возраста с Аденауэром. Он родился в 1881 году в Тюрингии, был подмастерьем в Кёльне, одно время даже посещал гимназию, но бросил ее на том основании, что тамошнее образование мало что может дать ему для реальной жизни. Он был абсолютным трезвенником и сектантом (отколовшаяся от традиционного лютеранства группа, к которой он принадлежал, носила несколько таинственное название «добрых храмовников»). При этом он в качестве редактора местной хроники в «Рейнише цейтунг» потчевал читателей весьма ядовитыми комментариями на злобу дня на основе вполне марксистского идейного инструментария. В 1913–1914 годах он стал ведущей фигурой в скандале, связанном с разоблачением и последующим осуждением группы коррумпированных служащих кёльнской полиции. При общем мнении о нем как о «приличном человеке», это, казалось бы, был вряд ли подходящий партнер для такого католика-консерватора, как Аденауэр.
И тем не менее они нашли друг друга и договорились. По условиям этой договоренности социал-демократам гарантировались три места в городском собрании созыва 1918 года, признавалась необходимость ликвидации антидемократической трехклассной избирательной системы в Пруссии, Аденауэр отметил особые заслуги, беднейших слоев кёльнского населения в поддержании благосостояния города и торжественно обещал в будущем обратить особое внимание на их нужды. На основе этих трех пунктов Зольман от лица СДПГ выражал готовность вплоть до окончания войны лояльно сотрудничать с властями. Фактически это означало, что такую же позицию займут и местные профсоюзы.
Между тем в кругах Центра и национал-либералов продолжались старые партийные дрязги. Новые лидеры местной организации партии Центра — юрист Гуго Меннинг, человек жесткий и неразборчивый в средствах (в этом отношении он напоминал Германа Каузена, о котором речь шла выше), и бывший типографский служащий Йоханнес Ринге, представлявший «производственное» крыло партии, — не особенно симпатизировали Аденауэру, он казался им неким аскетом, чиновником-сухарем, тем не менее они признавали за ним качества добросовестного администратора и были готовы до поры до времени терпеть его как компромиссную фигуру на местном политическом Олимпе.
Либералы не имели такой жесткой иерархической структуры в партийном руководстве, однако если говорить о неформальном лидерстве в этой группе политиков, представлявших крупную буржуазию, в особенности же те ее слои, которые нажились на военных поставках, то эту роль, несомненно, играл банкир Луис Хаген. Отпрыск старинного еврейского семейства Леви (он изменил фамилию, женившись на дочери промышленника-католика; по этому случаю он сменил и вероисповедание), Хаген уже к началу войны был очень богатым человеком: он входил в советы директоров ряда компаний — общим числом тридцать девять (!), был президентом кёльнской Торговой палаты, признанным меценатом (от университета до зоопарка — все были облагодетельствованы его дарами). Приглашение в его дом считалось высшей честью для любого кёльнского политика. Формальный лидер местных либералов, Бернхард Фальк, был фактически его креатурой. Некоторую суверенную базу последнему обеспечивали руководящее положение в местной еврейской общине и тот факт, что его супруга имела аналогичный статус в системе женских организаций города.
В общем, можно сказать, что политику в Кёльне определяли пять человек: Меннинг, Ринге, Хаген и Фальк на авансцене плюс Зольман за кулисами. Примерно с февраля 1916 года в рамках этой неформальной группы начали обсуждаться сценарии предстоявшей в 1919 году избирательной кампании. Меннинг и Ринге категорически выступили против идеи переизбрания Вальрафа на новый срок (по общему мнению, он наверняка стал бы этого добиваться). Их аргументы были достаточно сильны и убедительны: Валь-раф не принадлежал к партии Центра, которая располагала большинством в городском собрании; ситуация, имевшая место в 1906 году и продиктовавшая его выдвижение как компромиссной фигуры, кардинально изменилась. Фактически это означало по крайней мере косвенную поддержку кандидатуры Аденауэра.
Неожиданный поворот внесла ситуация, создавшаяся в одном из крупнейших городов Рейнской провинции, бывшей резиденции Карла Великого — Аахене. Тамошний бургомистр, Филипп Фельтман, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Местная организация партии Центра обратилась к Аденауэру с предложением выставить свою кандидатуру на освободившееся место, причем исход голосования в его пользу стопроцентно гарантировался. Предложение было весьма лестным и заманчивым. Аахен был достаточно спокойным местом, Аденауэр становился там полновластным хозяином и мог спокойно выжидать вплоть до окончания срока пребывания Вальрафа на посту бургомистра Кёльна; помимо всего прочего, на протяжении этих трех лет он получал бы жалованье вдвое большее, чем на посту заместителя бургомистра, — сорок тысяч марок вместо двадцати.
Вопреки всем этим, казалось бы, очевидным преимуществам Аденауэр отклонил предложение аахенцев. Почему? Вполне вероятно, что Меннинг и Фальк со товарищи намекали ему на то, что ему, возможно, не придется ждать трех лет, чтобы стать наконец и формально первым лицом в Кёльне. Доподлинно известно, что и сам Вальраф всячески убеждал Аденауэра не покидать Кёльна. Мотив был очевиден: без незаменимого заместителя действующий бургомистр просто не потянул бы. Однако об этом Вальраф, естественно, не говорил, приводя иные соображения: масштабы Аахена слишком ограниченны для Аденауэра, на кёльнских выборах 1919 года Аденауэр был бы единственной реальной кандидатурой (свою дальнейшую карьеру Вальраф рассчитывал продолжить в Берлине, о чем тогда действительно ходили слухи), тогда как отъезд Аденауэра в Аахен расчистит путь к посту бургомистра Кёльна для Вильгельма Фарвика, который, уйдя с политической сцены, не оставил надежд туда вернуться; кёльнской организации Центра в отсутствие Аденауэра просто не останется другого выхода, как выдвинуть кандидатуру Фарвика. Вместе с тем Вальраф не собирался высказать то, что больше всего хотел услышать от него Аденауэр, а именно обещания уйти и освободить место для своего заместителя еще до окончания официального срока, в 1917 или 1918 году.
Как зачастую бывает, вмешался случай. В начале мая Вальраф отправился на отдых в санаторий, расположенный в окрестностях Фрейбурга. Отдых завершился охотой, во время которой приклад ружья при отдаче сорвался с плеча и сильно повредил физиономию бургомистра. Несчастный случай отнюдь не улучшил его способность вести рациональный диалог. В письме Аденауэру он просто повторил свою старую аргументацию в духе того, что «аахенская атмосфера будет вряд ли подходящей для него и для Эммы» (при чем тут супруга Аденауэра, трудно сказать). Между тем уже наступил июль, и дольше тянуть с ответом было нельзя. Аденауэру пришлось отказаться от соблазнительного предложения, не получив достаточных гарантий насчет своих перспектив в Кёльне. Был только один плюс: пост бургомистра Аахена получил Фарвик, и, таким образом, возможный конкурент на предстоявших выборах в Кёльне вышел из игры.
Во всей этой истории есть еще один, прямо скажем, не особенно приятный привкус: достаточно мелкая политическая интрига развертывалась на фоне крупнейшей в истории человечества трагедии, однако ни в переписке кёльнских и аахенских политиков, ни в газетных комментариях по поводу перипетий борьбы за кресла бургомистров в обоих городах мы не находим ни малейшего упоминания о кровавой жатве, которая в это время собирала свои жертвы всего в двухстах милях к западу. Как будто войны и не было!
Между тем как раз в феврале 1916 года, когда Аденауэр получил первое приглашение из Аахена, немецкая армия начала наступление под Верденом. Началась десятимесячная мясорубка самого кровавого в истории человечества сражения. Бессмысленность этой стихии взаимного уничтожения подчеркивается тем фактом, что успехи и неудачи измерялись несколькими метрами выжженной и изувеченной земли. Фактически к концу сражения обе противостоящие армии вернулись на свои исходные позиции: центральный пункт французской обороны форт Дуамон в марте 1916 года был взят немцами, а в октябре вновь отвоеван французами. К этому моменту на данном участке фронта солдаты уже не могли рыть траншеи: земля была сплошь покрыта трупами — в. несколько слоев.
Кёльн был одним из главных пунктов, куда свозили тех, кому посчастливилось выбраться из верденской мясорубки калеками, ранеными или контуженными. Госпитали были переполнены жертвами военного безумия — слепыми, обожженными. Нашлось ли у кёльнских нотаблей, целиком погруженных в планы будущей избирательной кампании, хотя бы несколько часов, чтобы посетить эти юдоли печали, утешить страждущих, поддержать дух врачей и сестер, навести порядок, разобраться со злоупотреблениями? Ни в их переписке, ни в воспоминаниях нет об этом ни слова. Может быть, такие посещения имели место, просто они не зафиксированы документально? Может быть, а может быть, и нет. Если так, то это поистине печальная глава в биографиях ведущих кёльнских политиков того времени, включая, разумеется, и биографию Аденауэра.
Для нашего героя было по крайней мере одно смягчающее обстоятельство: госпиталь был у него на дому. К началу 1916 года Эмма уже практически не вставала. Главе семьи пришлось взять на себя все обязанности но воспитанию детей (их, напомним, было трое) и но уходу за больной женой. Эмма отказалась от сиделки, и все ее обязанности перешли к Конраду, включая регулярные перевязки но нескольку раз в день (у Эммы на теле к тому времени открылись глубокие незаживающие язвы). Вечера заботливый супруг проводил у постели больной, нежно поглаживая ее руку, пока она не засыпала. По воскресеньям, если погода позволяла, он отправлялся с детьми на природу, в Семигорье, рассказывая им всякие истории о своем детстве, о деревьях и цветах, которые им попадались но пути. Все было очень скромно, еду брали с собой, если и покупали что но дороге, то какую-нибудь мелочь. Это была разрядка и для детей, и для самого главы семьи. Его старший сын вспоминает, что отец был способен норой даже весело пошутить, не вставал в позу ментора и вообще вел себя с ними как со взрослыми.
Увы, это были не более чем просветы в мрачной атмосфере неуклонно приближавшейся развязки. В сентябре 1916 года состояние Эммы стало быстро ухудшаться: она буквально таяла на глазах. Она вообще уже не поднималась с постели, боли не отпускали ее ни на минуту. Именно в этот момент Аденауэр был срочно вызван на какое-то совещание в Берлин. В его отсутствие произошла беда: семья отравилась грибами. У детей все ограничилось обычными в таких случаях расстройствами, но для ослабленного организма Эммы удар оказался роковым: у нее окончательно отказали почки. Она скончалась 16 октября 1916 года в возрасте тридцати шести лет.
Смерть жены сильно подействовала на Аденауэра. Он долго сидел у тела усопшей, машинально перебирая розы, покрывавшие одеяло, под которым лежала покойница. На панихиде и на похоронах он ни на минуту не отходил от гроба; по его настоянию обычный годичный траур был продлен еще на шесть недель. Воскресные вылазки на Семигорье прекратились, вместо этого Конрад проводил время в душеспасительных беседах с братом Гансом (он, напомним, был священником). Все домашние дела легли на плечи престарелой матери. Она, очевидно, пыталась делать все, что могла, но возраст брал свое. В доме происходили постоянные стычки со слугами, которых Елена обвиняла в воровстве. Поистине «жизнь превратилась в ад», как позднее отзывался об этом времени сам Аденауэр.
Зима 1916–1917 годов вообще была тяжелой. Верденская мясорубка к тому времени прекратилась, зато развернулась битва на Сомме, и поток раненых вновь захлестнул Кёльн. Работы и забот Аденауэру прибавилось. Старший сын Конрад вспоминает, что отец тогда несколько раз ходил с ним кататься на санках в Семигорье, но прежнего веселья уже не было. На фотографии, сделанной в этот период, Аденауэр выглядит неважно: глаза глубоко запали, на лице печать какой-то с трудом сдерживаемой ярости. Он сильно похудел, волосы заметно поредели.
Беда никогда не приходит одна. В один из мартовских дней 1917 года глава семейства в положенное время не явился к обеду. Через два часа — звонок из госпиталя Святой Троицы: заместитель бургомистра попал в автомобильную аварию и в данный момент находится на операционном столе; обстоятельства аварии неизвестны, о состоянии пострадавшего им сообщат. Можно себе представить, какое впечатление эта новость произвела на домочадцев. Бабушка принялась обзванивать всех: полицию, врачей, предполагаемых свидетелей… Постепенно картина выяснилась: водитель Аденауэра, но всей вероятности, заснул за рулем, и машина врезалась в проходящий трамвай. Шофер практически не пострадал, зато пассажиру не повезло: выброшенный силой инерции с заднего сиденья, он пробил лицом стеклянную перегородку, отделявшую его от водителя, нос и лицевые кости оказались переломанными, нижняя челюсть выбитой, осколками стекла были повреждены оба глаза.
На месте происшествия мать и сын Аденауэра не обнаружили разбитой машины: вызванная пожарная бригада ее уже успела убрать. Остались только лужа крови и осколки стекла. Хозяин ближайшей лавки, все еще не пришедший в себя от случившегося, кое как сумел рассказать им о том, чему был свидетелем: «Страшный удар, как будто снаряд разорвался. Машина — всмятку. Я думал, даже мышь не выберется. Вдруг — человек вылезает, выпрямился и пошел, пошел, как кукла заводная какая-то. Кровь из него хлещет. Ба, да это же наш заместитель бургомистра, Аденауэр! А водитель, целехонький, тот сразу на носилки улегся».
Действительно, Аденауэр пришел в госпиталь сам. Врачу, чтобы остановить кровотечение, пришлось сшивать края ран, не тратя время на анестезию. Пациент выдержал все стоически, и только когда первичная обработка ран закончилась, он потерял сознание.
Спустя три дня матери и сыну Аденауэра разрешили посетить пациента. «Когда мы его увидели, — вспоминает сын, — первым побуждением было повернуться и бежать прочь. С подушки на нас смотрел человек, мало того, что жутко изуродованный, — это было лицо незнакомца». В самом деле травма и последующие пластические операции изменили физиономию Аденауэра до неузнаваемости. От рождения высокие скулы стали еще выше, глазные впадины — уже, губы — тоньше, подбородок — острее. Вдобавок все было в шрамах, синяках и опухолях. Вообще говоря, хирурги сделали все возможное, но прежнего облика жертве аварии они вернуть не могли.
Первую неделю в госпитале Аденауэр провел, по его собственным словам, «на грани жизни и смерти». Наверное, здесь налицо некоторое преувеличение, но он действительно часто терял от боли сознание и к тому же первое время плохо видел. С другой стороны, он же впоследствии характеризовал это время, как дни, «полные духовного покоя и умиротворенности — нечто, чего я не испытывал с лета 1913 года, с момента, когда понял, что моя жена серьезно больна». Очевидно, он хотел этим сказать, что смерть представлялась ему тогда желанным избавлением от скорбных мыслей об Эмме, предвестником новой встречи с ней на том свете.
Странным образом мысли об уходе в потусторонний мир посетили Аденауэра — если верить его воспоминаниям — как раз в тот момент, когда сбылось то, о чем он, как и его покойный отец, мечтал на этой грешной земле: сын простого канцеляриста стал-таки бургомистром Кёльна. События развивались следующим образом: после нескольких недель, проведенных в госпитале, Аденауэр отправился долечивать свои раны в Шварцвальд, в санаторий Сент-Блазин. И тут в начале августа действующий бургомистр получил долгожданное приглашение в Берлин, ему был предложен пост статс-секретаря в Министерстве внутренних дел. Вальраф не раздумывая дал свое согласие. Дальше все пошло с молниеносной скоростью: 8 августа появилось официальное сообщение о переходе Вальрафа на новое место, на следующий день в ратуше был дан прощальный банкет, и город остался без бургомистра.
Упомянутая пятерка ведущих кёльнских политиков принялась за работу. Аденауэр был естественной кандидатурой, однако встал вопрос о последствиях его травмы: имелись сомнения насчет того, как у него теперь с головой. Для выяснения истины в санаторий отправилась делегация в составе двух руководителей кёльнской организации партии Центра. Это были все те же Меннинг и Ринге. Вначале они встретились с лечащим врачом, который дал позитивную оценку состояния умственных способностей пациента. Затем состоялась беседа с ним самим. Аденауэр уже знал о том, что произошло в его отсутствие в Кёльне. Хаген написал ему подробное письмо о возникшей дилемме. Он догадывался также и о характере визита; после двухчасового обмена мнениями по вопросам погоды, хода военных действий, положения с городскими финансами Аденауэр решил поставить все точки над i. «Господа, — заявил он без обиняков, — вид у меня, конечно, как у ненормального, но это только внешне». Все засмеялись — визитеры, по-видимому, слегка смущенно. Выдвижение кандидатуры Аденауэра от фракции Центра было предрешено.
Оставалось обработать фракцию национал-либералов. Она была в меньшинстве и не могла в принципе заблокировать избрание Аденауэра, однако повторение ситуации 1909 года, когда пост первого заместителя бургомистра достался ему исключительно благодаря голосам Центра, было нежелательным. Лидера либеральной фракции Фалька убеждать было не нужно, он и без того отзывался об Аденауэре достаточно позитивно, отмечая его «терпимость к инакомыслящим, открытость и прогрессивные взгляды». Однако были во фракции и сомневающиеся, которые считали недостатком кандидата его партийную ангажированность. Здесь за дело взялся Луис Хаген; используя свои связи в мире финансовой аристократии, напоминая об оказанных в прошлом одолжениях и раздавая обещания на будущее, он сумел переубедить потенциальных диссидентов и обеспечить Аденауэру поддержку подавляющего большинства городских советников.
Оставался открытым вопрос жалованья новому бургомистру. Аденауэра не удовлетворяла сумма в двадцать пять тысяч марок, которую получал его предшественник. С учетом инфляции городское собрание готово было увеличить оклад до сорока тысяч; это была максимальная ставка для данной должности, во всей империи ее имел только обер-бургомистр Берлина, но ведь то была столица. Аденауэр требовал еще: столько предлагали ему аахенцы, но это было год назад, притом обязанности и ответственность там были несравненно меньшими. Между Кёльном и Сент-Блазином завязалась оживленная переписка но этому вопросу. В конце концов сошлись на том, что Аденауэр будет получать основной оклад в сорок две тысячи марок с надбавкой в десять тысяч марок от компании «Рейнише Браунколен АГ» (ставка члена совета директоров). Это был щедрый подарок новому бургомистру.
18 сентября 1917 года состоялись выборы. Аденауэр получил пятьдесят два голоса из пятидесяти четырех при двух воздержавшихся. В этот же день окружной президент привел его к присяге. Торжественная церемония проходила в Ганзейском зале ратуши. Были речи — многословные и выспренние. Меннинг, выступая от фракции Центра, напомнил, что Кёльн послал сто тысяч своих сыновей сражаться за дело фатерланда (о том, сколько раненых и изувеченных лежит в кёльнских госпиталях, он предпочел умолчать). Фальк, представлявший не только фракцию национал-либералов, но и еврейскую общину города, заявил, что, если бы ему предложили выбор — жить, потеряв родину, или умереть немцем, он предпочел бы последнее (в свете последующей судьбы немецких евреев эта тирада приобретает несколько странное звучание). Сам президент в своем приветствии сделал упор на светлом будущем, которое ожидает Германию после окончания войны.
Речь, с которой выступил новоиспеченный бургомистр, не выбивалась из общего фона. Он подчеркнул неразрывную связь судеб города с судьбой империи, высказал несколько высокопарных фраз о ее величии, плавно перейдя затем к теме трудового энтузиазма и организации производства (прямо почти буквально по Хильти, хотя, разумеется, без упоминания источника). Когда же он в заключение заговорил о соотечественниках, сражающихся на фронте, патетика достигла максимума: «Мы, рейнландцы, особенно высоко ценим их ратный подвиг: ведь именно наша провинция и наш город являются первым и главным объектом захватнических помыслов наших врагов. Нет лучшего способа отметить сегодняшнее событие, чем вновь и вновь повторить нашу клятву верности нашему кайзеру и нашей империи!» Как обычно в таких случаях пишется в газетных отчетах: «Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают». Это было уже не поведение ответственного государственного служащего, а скорее азартного политикана.
ГЛАВА 6.
КРАХ ИМПЕРИИ
К концу 1917 года наш герой имел все основания быть довольным собой. В сорок один год он стал первым лицом в одном из крупнейших городских центров Германии, и притом самым молодым бургомистром во всем прусском королевстве. По должности он становился также депутатом законодательного собрания Рейнской провинции и членом высшей палаты прусского ландтага. Отныне он мог на равных общаться с крупнейшими политиками, промышленниками, торговцами и банкирами. Он почти оправился от последствий автомобильной аварии, оставались только шрамы на лице (чтобы скрыть их, он вновь отпустил усы), были некоторые проблемы со зрением, и сотрясение мозга давало о себе знать периодическими головными болями. Но в целом он стал выглядеть даже более импозантно, чем раньше, — высокая, стройная фигура в темном (траур еще продолжался), каждому видно было, что это человек, привыкший отдавать приказы и требовать их неукоснительного исполнения.
А счастья, счастья-то и не было… Напротив, судя по дневниковым записям конца 1917 года, Аденауэр чувствовал себя глубоко несчастным, можно даже сказать, был на грани отчаяния. «Этот год, — пишет он, и мы почти явственно слышим сдерживаемый стон, — был для меня тяжелым, очень тяжелым, годом физических и душевных мук. Боль, страдания, мысли о моей любимой жене… Работа была наркотиком, чтобы отвлечься от всего этого… Мне, наверное, завидуют, но ведь мне так плохо, так все беспросветно!»
Нет оснований сомневаться в искренности этих строк. Телесные раны быстро затянулись, но душевные рубцы от утраты любимого человека остались на всю жизнь.
Что в это время происходило за пределами личного мира нового бургомистра? Урожай в 1917 году выдался хороший, и это, казалось, должно было уменьшить продовольственные трудности, которые испытывало население Кёльна. Однако, с другой стороны, если в первые годы войны люди еще могли использовать кое-что из припасов, накопленных в мирное время, теперь они уже были полностью израсходованы, и все, что появлялось на рынке, мгновенно расхватывали. Ситуация обострилась, когда в декабре — январе ударили сильные морозы. «И как это мы умудряемся выжить?» — вопрошала «Кёльнише фольксцейтунг» в одном из ноябрьских номеров. Вопрос был чисто риторический. Каждый выживал как мог. Аденауэр формализовал этот принцип, распорядившись передать систему снабжения в руки квартальных и домовых общин; городские власти, таким образом, умыли руки. Теперь никто не мог жаловаться на то, что бездушные бюрократы морят народ голодом; однако такая децентрализация и дерегуляция была на пользу более обеспеченным слоям населения, имевшим доступ к черному рынку, выиграли также всякого рода спекулянты. Данные в свое время Зольману и профсоюзам обещания проявить особую заботу о городской бедноте были забыты.
Несколько более благоприятно для Германии складывалась ситуация на фронтах войны. Французское наступление весной 1917 года, спланированное генералом Нивеллем, кончилось позорным провалом, во французской армии начались мятежи. Английский экспедиционный корпус безнадежно завяз в болотах Пашендейла в южной Бельгии. Итальянская армия потерпела катастрофическое поражение под Каноретто. Бывший министр иностранных дел Великобритании, маркиз Лэнсдаун, открыто призвал правительство искать пути к началу мирных переговоров. А в далекой России власть захватили большевики, которые, не ограничиваясь призывами к миру, предприняли радикальные меры к выходу из войны.
Как сам Аденауэр оценивал в то время перспективы войны и мира? В общем и целом можно сказать, что его взгляды были весьма противоречивы, неустойчивы, в разные периоды и разным людям он высказывал разные мнения, порой прямо противоположные. Судя но его собственным воспоминаниям, еще в январе 1918 года в разговоре со своим предшественником, Максом Вальрафом, он высказал мысль, что «война проиграна и монархия тоже долго не протянет». Однако к тому же времени относится его публичное заявление, согласно которому «для нас сейчас создалась самая благоприятная с начала войны ситуация, которая открывает благоприятную перспективу заключения хорошего, почетного мира».
Действительно, в то время у него имелись основания для оптимистических прогнозов. Все ждали весеннего наступления германской армии на Западном фронте. Его успех казался предопределенным. Во главе германского верховного командования стояли опытные военачальники — фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф, которые в 1914 году одержали блестящую победу над русскими войсками, вторгшимися в Восточную Пруссию. Выход России из войны высвободил значительные силы немецкой армии, ранее задействованные на Восточном фронте. Все зависело от того, успеют ли Гинденбург и Людендорф нанести решающее поражение англо-французским войскам до того, как на Европейский континент начнут прибывать части американского экспедиционного корпуса (США объявили войну Германии еще в апреле 1917 года, но для создания боеспособной армии амери-канцам требовалось время).
Все, включая Аденауэра, понимали, что речь идет о последней попытке закончить войну на условиях, благоприятных для Германии. Понимали и другое: альтернативой может стать повторение того, что произошло в России, — нечто беспрецедентное и ужасное (напрашивающаяся аналогия с Великой французской революцией немецкого обывателя могла лишь еще больше напугать). Не очень утешало и то соображение, что ничего подобного не может случиться с такой дисциплинированной нацией, как немецкая. Аденауэр в своей позднейшей авторизованной биографии привел ядовитое замечание одного русского автора по поводу того, что, «если немецкие революционеры захотят захватить вокзал, они сначала встанут в очередь за перонными билетами», но вряд ли он знал об этом высказывании в далеком 1918 году, а если бы и знал, то вряд ли тогда с ним согласился. Он был в достаточной степени реалистом, чтобы сделать иной вывод: голод, антивоенные настроения, классовая ненависть, рост самосознания женщин, в массовом порядке вовлекаемых в производственный процесс на заводах и фабриках, — все эти факторы, которые породили насильственную революцию в России, присутствуют и в его родном Кёльне.
Для Аденауэра такого рода ход событий был кошмаром не в последнюю очередь потому, что он обернулся бы новыми испытаниями для католической церкви: радикалы-атеисты, конечно, не стали бы с ней считаться. Он понимал, что нужно сделать все, чтобы этого не допустить. Но как? Простая консервация статус-кво не решала проблемы. К тому же статус-кво и не могло быть сохранено. Сам Аденауэр в выступлении перед пленумом городского собрания 6 марта 1918 года признал, что «после войны все будет по-иному, чем до нее. Война приведет к полной и необратимой трансформации не только отношений между отдельными государствами, но и политических, экономических и социальных реалий внутри каждого из них». Единственно, на что он надеялся, — это что процесс изменений можно направить по пути эволюции, а не революции. В практическом плане это выразилось в выдвинутой им идее создания института социальных исследований, в задачу которого входила бы разработка конкретных рекомендаций для политиков. Идея была не слишком оригинальная, и к тому же технократическая. Здесь в Аденауэре еще говорил государственный чиновник; для политика не подлежало сомнению, что такого рода методы социальной инженерии неспособны удержать под контролем ни теми, ни даже направление развития исторического процесса.
Спасение пришло от лидеров германской социал-демократии. Они были далеки от того, чтобы планировать в Германии переворот тина того, что большевики осуществили в России. Была ли эта позиция правильной? Вероятно, да. Впрочем, иной она и не могла быть: у тогдашней социал-демократической верхушки не было того внутреннего стержня, который был определяющей чертой характера таких личностей, как Ленин или Троцкий. Достаточно сказать, что руководство СДПГ так и не решилось занять четкую антивоенную позицию, а напротив, фактически безоговорочно поддерживало официальный лозунг о «защите отечества». При всем при том было отнюдь не очевидно, что рядовые социал-демократы будут послушно следовать за своими лидерами. Дело было даже не в антивоенных настроениях и голодных бунтах в тылу. Российский опыт однозначно свидетельствовал о том, что революции начинаются тогда, когда война становится чреватой поражением и когда это начинают осознавать в действующей армии, причем раньше всего революционное брожение захватывает флот. Что будет, если весеннее наступление германской армии захлебнется?
Аденауэр наверняка обсуждал этот и связанные с ним вопросы как с лидерами местных социал-демократов (известный нам Зольман на том же мартовском заседании городского собрания даже похвалил бургомистра за интерес к проблеме влияния войны на общество), так и с представителями большого бизнеса. Это был прежде всего все тот же Луис Хаген, который, оставаясь в национал-либеральной партии, все больше сближался с Центром, появились и новые партнеры по диалогу: магнаты тяжелой промышленности Рура Август Тиссен, Гуго Стиннес, Альберт Феглер. Однако, пожалуй, самые доверительные беседы Аденауэр в то время вел с двумя деятелями, которые, с точки зрения кёльнской элиты, были аутсайдерами; один был берлинцем, другой — вообще брюссельцем (хотя и соотечественником но паспорту).
Берлинца (впрочем, родился он тоже в Кёльне) звали Йохан Хамшпон. Они познакомились друг с другом в 1907 году. Тогда Аденауэр был, как мы помним, помощником бургомистра, начальником налогового департамента, а Хамшпон возглавлял местную электрическую компанию «Унион электрицитетсгезелльшафт» (УЭГ), являвшуюся филиалом известного концерна АЭГ (но должности Хамшпон входил и в совет директоров АЭГ). Оба были чем-то вроде восходящих звезд в своей области. Между ними завязались тесные деловые и личные связи, не прервавшиеся и после того, как удачливый бизнесмен перешел на работу в центральный офис компании. Во всяком случае, каждый раз, когда Аденауэр приезжал в Берлин, он непременно навещал Хамшпона и даже останавливался на его вилле в престижном пригороде Ваннзее. В отличие от Аденауэра Хамшпон имел широкие международные связи и охотно выступал своего рода консультантом кёльнского бургомистра но вопросам европейской и мировой политики. Неудивительно, что примерно с 1917 года — именно с того момента, когда у Аденауэра проснулся интерес к проблемам послевоенного будущего, — контакты между ним и его берлинским приятелем активизировались: личные встречи, переписка.
С помощью Хамшпона Аденауэр завязал полезные знакомства в еврейской общине Кёльна; через него он вышел и на Дании Хейнемана, который стал тем вторым доверенным лицом, с которым у нашего героя установились прочные и длительные отношения, вылившиеся со временем в настоящую зрелую мужскую дружбу. Хейнеман был немного старше Аденауэра, он родился в 1872 году в городке Шарлотт, штат Северная Каролина, США. Его прадед по отцовской линии был одним из представителей той многочисленной еврейской диаспоры, которая хлынула в Новый Свет с началом промышленной революции в Европе. Семья сохранила строгую приверженность канонам иудаизма; сыновья должны были жениться не просто на еврейках, а на чистокровных еврейках, каковые, как считалось, могли найтись исключительно в Германии; соответственно, невеста для будущего отца Дании была специально подобрана в еврейской общине Бремена и, так сказать, наложенным платежом доставлена жениху за океан. Первые семь лет детства Дании провел в идиллической атмосфере американской провинции, однако отец скоропостижно скончался, и мать с двумя сыновьями решила вернуться на родину.
Поделиться книгой: