Поводыри богов (сборник)

14

Мальчик спал на лавке. Лицо его побледнело и осунулось, губы слабо шевелились. Он видел что-то недоступное Гудиле, что-то важное и, наверное, страшное. Может быть, навьи обступили найденыша, может быть, ему снился тот, кто разграбил его деревню и перебил род.

Гудила приложил ухо к сухим растрескавшимся губам отрока, но не смог разобрать ни слова. Опасливо озираясь, словно Вольх караулил за дверью, или стыдясь присматривающих за домом берегинь и маленького ужа, свернувшегося клубком за порогом, Гудила спросил, как спрашивал хозяин:

– Что видишь, найденыш?

Мальчик принялся отвечать ясно и отчетливо. Гудила вздрогнул от неожиданности, попятился, но любопытство пересилило, и через мгновение он жадно прислушивался к удивительной, недетски связной и образной речи.

– Вижу могучую седую реку и плоский холм у самого истока. На холме – круглое святилище без кровли. Большое святилище в двенадцать саженей с выступами-лепестками для жертвенных костров. В кольце костров, в короне огня Хозяин Волхов, сам Ящер на могучих задних лапах, в крупной чешуе, передние лапы свисают на широкую грудь. Серые ольховые колья за спиной его и колья по бокам. Отрубленные конские головы глядят с кольев на Хозяина. Зеленые мухи сидят на головах, чешут мохнатыми лапками сытые бока. Сидит Ящер, ждет жертву. Богатую жертву, с красными лентами в гриве, с заплетенным хвостом, с розовыми ноздрями и карими глазами. Жертву, откормленную хлебом и клевером, скакавшую в поле на свободе, ни разу не униженную седлом. Вот ведут ее с песнями и танцами к Ящеру, на шее у нее два жернова, голова густо намазана светлым луговым медом, тонко и жалобно ржет она, склоняя голову перед Волховом, и мед капает на песок, точно слезы. Вот подводят ее к реке…

Гудила в ужасе отшатнулся. Больше прочей живности любил лошадей, а сколько их вылечил, сколько жеребят принял, не счесть. И хоть много на своем веку видел крови и смертей, как всякий жрец, а все не привык. Красочное описание подействовало на него сильнее зрелища.

– Нет, малыш, не нуди слушать, замолчи! Потому из меня не вышло путного жреца. Не гожусь на такое дело, не могу нож поднять. Даже голубя не могу зарезать, понимаешь, даже петуха… То, с чем любой ребенок справится… А тут живая лошадь. Глазки у нее, вишь, карие… Но погоди, не мог ты такое видеть-то, не положено тебе. Да ты, коль верить Диру, и не из наших мест. А как Диру не верить, он врет лишь за плату, дело такое. Слышь, про лошадку-то пропусти, дальше давай, я ведь сам того святилища не видал, хотя где только не бродил. А ты вон как складно ведешь, как под гусельки.

Мальчик замолчал, вытянулся на лавке и лежал без движения.

– Ах ты, навьи чары… Все одно, порядок забываю. Как сказать-то надлежит? Как там Дир говорил…Что видишь, найденыш? – вопросил Гудила деревянным неестественным голосом, дабы придать больше силы словам.

– С правой стороны от Ящера в своем кругу суровая Мокошь. Рог изобилия в руке ее и все наши судьбы… С левой стороны, ближе к реке, светлая Лада с зеленой весной за плечами. Прекрасно лицо ее, и кольцо в руке ее. Туман опускается на святилища. Див, дух живого и неживого, закрывшись крылами, плачет на кудрявых деревах. Падает светлая Лада, падает Мокошь. Ящер со стоном и скрежетом кренится, подворачиваются мощные лапы, катится Ящер в глубокий ров и дальше, в реку. Несет его колдовская сила против быстрого течения вверх по реке, по всем поворотам, по порогам перекатывает, постукивает, извергает на берег напротив города. Высокую могилу насыпают над ним и празднуют городом богатую тризну, и на третий день проседает земля на могиле, и Мокошь ходит берегом в можжевеловой роще. Пожирает Мать Сыра Земля, которая сама одно из лиц Мокоши, тело Ящера, остается яма на том месте, где ссыпали над ним курган, и не наполняется яма, сколько ни бросай в нее песка ли, земли. Отделяется внешняя душа Ящера, ходит над рекой, ищет себе другого тела. И когда поднимается она летать в ирье, то вода в реке поднимается следом.

– Что за бредни, малыш, – перепугался Гудила, аж зубами застучал, кинулся очерчивать громовые знаки – маленькие солнца – от вездесущих злыдней, – Ящера скинуть, великих богинь скинуть, быть такого не может! Ох, не услыхали бы они, не осерчали б на нас! Вечные они! Знаешь ведь, что вечные. Опять встрял, а Дир не велел перебивать, коли ты заговоришь! Так ить страшно, дело какое. Пытать ли дальше? Дир придет, хвоста-то накрутит. Погоди маленько, сем-ка меда выпью, ужо посмотрим.

Мальчик продолжает рассказ, не дожидаясь вопроса, он розовеет и поднимается на лавке, а тело его не гнется, но Гудила не в том состоянии, чтобы заметить это.

– Новый бог стоит на месте Ящера. Тело из мореного дуба, голова серебряная, усы золотые. Стрела молнии в руке и палица в другой. Неугасимый огонь из дубового леса днем и ночью горит вкруг святилища. Волхвы ему прислуживают новые, жрецы-воины. Днем и ночью бог ищет себе жертвы, но ни масло, ни петух, ни конь не по вкусу ему, ему надобно кровавую жертву человеческую.

– Ох, малыш, да замолчи наконец! Ну его к навьям, это будущее, не под силу уразуметь этакие страсти. Пусть лучше Дир, он рассудительнее, дела ведает, князей понимает, дело какое, а я – что, я больше по коровам да по бабам, не до перемен богов мне, не до их Перунов. Страшно мне, малыш, мудрено. Княжьи боги – дело темное. Я же не против другой какой веры простой. Ну шаман из чуди там с бубном повыскочит, повыпрыгнет, повоет да попляшет, филином поорет, у нас, вон, и Дир мог бы шаманом… Ну кузнец иной, древлянский, Сварогом мучимый, волком перекинется, на четырех лапах побежит, овцу зарежет, а все ж-таки свой брат лесной… А уж чародейки-меря с чашами, по мне – вовсе красота; мрачноваты порой, но не все, не все, ей-ей. Молчи, малыш, до прихода Дира, пора бы уж ему воротиться. Дай-ка, мы его возвернем. Я ведь умею кой-чего, не просто так мед пью.

Гудила попытался уложить мальчика на лавку ровненько, но тело того словно окостенело. Нимало не обескураженный неудачей, прикрыл больного меховым покрывалом, проворно достал с полки хозяйский квас, набрал полный ковш, трижды обернулся, жадно глотнул, после начал уже медленно прихлебывать. Немедленно с улицы откликнулась сорока, застрекотала.

– Подействовало! – удовлетворенно отметил Гудила и объяснил спящему: – Дир поспешает. Верное средство: не успеешь ко рту поднести, а тот, кого ждешь уж на пороге. Но не пропадать же добру, – выхлебал ковш и чинно уселся к столу, лицом к двери.

Вольх вошел, пригибая голову под низким косяком, сердито взглянул на приятеля из-под густых темных бровей, длинные волосы его, стянутые вкруг головы узкой расшитой тесьмой, казались совершенно черными против света.

– А, Дир! Ужика прикормил, гляжу. Такой, понимаешь, ужик потешный приползал, гладкий да шелковый, что женская задница, – тараща, чтобы придать им честности, круглые глаза, завел Гудила. Но вынести сурового взора друга не сумел, отвернулся к полке на стене, засуетился. – Не то квасу налить с дороги? Квас у тебя важный. Так налить квасу-то? Я вот думаю, ты в него добавляешь чего-то. Не калган, нет? Или от лягушек такой дух приятный. Квас-то, поди, лягушками остужаешь?

– Похозяйничал, – процедил хозяин, и гость испуганно умолк, но через минуту тягостного молчания принялся тараторить:

– Ну чего ты, чего? Самую малость мальчонку повыспрашивал, а он ничегошеньки и не рассказал, считай. Разве, про главное Святилище, то, у истока. Ты сам-то видал его, нет? Подумай, сказал, что разорит его князь Олег и своего Перуна поставит. Что будут Перуну человеческие жертвы приносить. А Великого Ящера закопают не то утопят, не понял толком. Когда еще будет! Да будет ли! И жертвы-то, поди, из пленников да рабов выбирать будут, как водится… Пустяшные жертвы, да? – Гудила внезапно всхлипнул, но тотчас принялся усиленно улыбаться:

– А мальчонка неплохо глядит, смотри, светленький весь и сидит даже. Веселый мальчонка. Ты его разбуди маленько, а то у него тельце чуток затекло, это, дело такое, с непривычки…

Вольх отвечал негромко, но громадная ольха на поляне тотчас зашумела, поднялся ветер, зашлепал волнами по реке. Гудила опускал голову, съеживался на глазах под страшными словами о безответственных жрецах, о смертельной угрозе, о несчастной доле тех малых и слабых, кто вручил себя недостойному их веры. Велеречив был Вольх и безжалостен к другу, увлекся, обличая, перегнул палку. Когда он дошел до недостойного веры, Гудила встряхнулся, как пес, перестал стыдиться, а напротив, как-то развеселился даже. Вольх и рад бы остановиться, но собственная речь несла его могучим потоком, ни островка в ней, ни выступающей косы, чтобы замедлить движение. Заслушалась любопытная берегиня в окошке, приоткрыла маленький рот от усилия понять, не поняла ничего, чихнула от огорчения, перебила речь, и Вольх замолчал, растерянный.

– Давай, давай, срами меня, – подхватил эстафету воспрянувший Гудила. – Разве бродячий жрец к чему пригоден? Только квас пить да коровам хвосты крутить. Да нахлебничать. Да корюшку на базаре копченую таскать.

Перечисление открывало широкие перспективы, продолжать можно было долго и со вкусом, но любопытная берегиня совсем расчихалась от усердия, и Гудила, привычно почесав шею под широкой бородой, запнулся, недоумевая, что мешает ему привести очередную слабость нерадивого жреца, дополнить перечень.

– Ну завел, снова здорово, – пробурчал Вольх, успевший остыть и раскаяться, а также разбудить найденыша, усадить того к столу, достать горшок с кашей и кувшин с козьим молоком. Взгляд у мальчика был мутный, как у хмельного.

– Ой, нехорош найденыш. Неужто вправду из-за меня? – расстроился Гудила.

Вольх хмыкнул и успокоил:

– Поест – получше станет, я в молоко траву кладу, да действует недолго.

– Болотный аир али что? – заинтересовался Гудила. – А не пробовал в воду из колодца, когда звезды уже упали туда, покласть корень валерианы, растертый с красной дорожной пылью?

Друзья углубились в обсуждение различных снадобий, как заправские зелейники, пока Вольх не напомнил о завтрашнем дне, о праздничной купальской ночи. Все должны участвовать: ладожане, жители окрестных деревень, заезжие гости. На холме за посадом большой сбор, принести жертвы, посмотреть последний в году русальский танец придут князь Игорь, дружина и волхвы. Бул передал весточку, что приедет в Ладогу к этому дню, наконец-то они увидят друга, вернувшегося из самого Царьграда, узнают самые свежие новости. А после церемонии, жертвоприношения и пира – Купала, пьянящая короткая ночь, опасная ночь. Того, кто не примет участия в игрищах, могут и наказать по княжескому указу.

Вольх решил праздновать за главным столом наверху, за одним столом с князем и дружиной, а не на склоне холма, среди народа, и не в отдаленной деревне за лесом. Как известный кудесник и облакопрогонитель он имел на то право, пусть давно не пользовался им. Необходимо посмотреть на князь-Игоря и его двор своими глазами, настало время. И главное – на новую дружину. Трудно принять решение, опираясь на слухи, на чужие глаза. Несчастье над князем Олегом он увидел сам, вернее, сумел наконец расшифровать то, старое предсказание. Найденыш должен подтвердить догадку своим сном, но сможет это сделать лишь после того, как получит имя, с князьями без имени нельзя. Вот здесь-то и пригодится Щил, ведь это будет опасный сон; за себя Вольх не боялся, но друг должен охранить мальчика. И это не все – предсказанию надо еще дать жизнь, выпустить в мир на легких ногах. Может, врут о князь-Игоре или не врут, а ошибаются. Да, и слухи противоречивы. Пусть князь-Игорь собирает новую дружину для себя, это еще не означает, что он пойдет против родной крови, своего дяди и князя. В конце концов, это вещий Олег приказал племяннику подобрать людей для нового похода, сам приказал. А он потому и вещий, что далеко видит. Правда, у князя Олега сейчас не много силы в стольном граде. Самая надежная, испытанная часть дружины во главе с Асмудом не вернулась из Табаристана, вернется к началу зимы, успеет накопить силы для следующего похода, конечно. Но сейчас нет с Олегом верных русов. Преданные советники с другой частью старшей дружины сопровождают мирное посольство в Царьград, заодно разведывают царьградские хитрости, пути пролагают. Ясно, что новый поход будет на юг, но на юге много городов, конечная цель держится в тайне. Вернутся и эти, но сегодня у Олега остались только гриди, младшая дружина. А у князь-Игоря – большая сила.

Сидел бы вещий Олег в своем Киеве – беды нет, но собирается в Ладогу… Народ всегда почитал, любил и страшился своего князя, всегда поддерживал. Однако Олег упрочивает культ Перуна, княжеского сверкающего бога, в ущерб родным, близким ремесленнику и торговцу, земледельцу и рыбаку. А ведь при этом может статься, что от почета, любви и страха останется один страх. Как ни крути, Олегу приезжать в Ладогу без воинов опасно, да ведь он опасности не боится. Месяц остался до праздника Перуна, официального повода. Скоро Князю Олегу выезжать, надо успеть предупредить его о том, что означало предсказание на самом деле. А он может вместо благодарности за то голову снести. И если предупреждать ни к чему, если все рассуждения Вольха – ошибка? Не решить. Но времени есть немного. И есть нечаянный помощник: найденыш со своими снами.

Вольх объявил другу о желании отправиться в Ладогу на Купалу, перевел речь, как с коня соскочил. Гудила онемел на мгновение, но тотчас взялся за дело: к чему напоминать о себе в кремле, едва забыли о них, едва сошло с рук предсказание о смерти. Куда как хорошо под ольхой на поляне встречать Купалу с белотелыми прохладными вилами-русалками, с подовыми пирогами да блинами, со стерльяжими спинками, с дорогим ставленым медом, тягучим, прозрачным, зревшим много лет – подале от дружины, ревнивых волхвов и князей, все равно, старых или молодых. К чему лезть на рожон? Никто не вспомнит о двух волхвах, отошедших от дел, не принудит к общему празднику, не покарает за то, что не явились. Что там на холме смотреть-то? Нечего совершенно. Смотреть можно и не в праздник. Можно навестить город в любой день, побродить, полюбопытствовать. И, уж коли решил князю Олегу совет какой передать, лучше потихоньку, через надежных людей, в околенку. Да хоть через Була! Гудила упрашивает упрямого корела, отговаривает от опасной затеи, кричит, воздевает руки, трясет бородой. Ничего не получается у Гудилы.

Вконец расстроившись и наевшись каши, он отправился спать, ибо привык искать во сне утешения от печалей. А кроме того, рассчитывал на завтрашнюю Купальскую ночь: хоть и оставляет его Дир с найденышем – сторожить или охранять, не поймешь – мало ли как сложится, вдруг силы пригодятся, вот во сне сил наберется. Вдруг Купала пошлет не бесплотную невидимую русалку, а гостью из плоти и крови. А встать надо бы рано, успеть до восхода солнца принести из лесу душистого вереска, запалить малый костерок в избе на земляном полу, пусть мальчишка поскачет через него, авось, на день немога отпустит.

15. Говорит Ящер

У-у, подлые, мерзкие человечишки! Непрочные бурдюки, жалкие мешки крови! Любопытство губит меня, досужий интерес к человеческому. На что мне, могучему, опарыши их суждений? Для чего прилепился к слабосильным волхвам? Князей следовало стеречь!

Отчего я не разглядел то, что сумел увидеть во сне дрянной мальчишка! Раньше бы мне это увидеть, раньше узнать! Теперь уж поздно, коли в человеческом сне поселилось – не отвратишь! Эти худые горшки изведут меня, великого, скинут в реку мое тяжелое тело, вывернут лапы ради нового, им подобного двуногого божка. Ради деревянного истукана, похожего на человека, с человечьими руками, человечьим носом. Ему достанется требище мое, моя алчба! Он напьется человечьего тока, станет сильней меня, больше меня! Зачем я сам не взывал их сладкой крови, зачем довольствовался малым? Терпел жажду, пил по капле ради того, чтобы пить чаще. Этот новый бог, образом подобный вместилищам крови, станет пить редко, но драгоценную влагу. Зависть сводит мне деревянные лапы, ужас шевелит молниями в небе. Где жрец, возводивший дом на детских черепах под каждым углом, где хранильник, обносивший святилища частоколом с человечьими головами! Вот кого надо было отличать, кого поддерживать дождями и знамениями. Чем больший страх внушаешь, тем дольше живешь! Но ревность залила мои уши, ревность к прочим древним богам, с которыми приходилось делиться. Помоги я тем мудрым волхвам, понимавшим пользу ужаса! Тем, омывавшим топоры кровью себе подобных, прежде чем срубить и поставить могучего истукана! Как же, ревность, ревность треклятая! Дай я им удачу, хоть часть удачи, что даю этому болтуну, этому огузку, не пришлось бы сокрушаться ныне.

Мои человечишки сумели разглядеть грядущее, то, что недоступно мне. Но я гневаюсь на самом деле не на них, это всего лишь минутная слабость. Я боюсь. Я видел вместе с мальчишкой, как несет меня против течения, как бьет на порогах. Я бог и не могу изменить будущего, того, что видел. Но идущему за мной отольется. Вот это я могу. Недолго простоит истукан в моем кольце, жеребенок не успеет вырасти и состариться, как этого дубового с человечьими усами сволокут вслед за мной в реку в угоду другому новому богу.

Старого князя я потерял, отпустив в новую столицу. Надеялся, что с его отъездом, при его приверженности урманским дружинным богам, мой храм опять станет главным в городе. Зря. Чего ждать от подколенного князь-Игоря, покажет мне мальчишка в своем следующем сне. Ревность отступила перед страхом. Я готов перед концом своего владычества поделиться с этим дубовым истуканом, дуболомом и прочими низкородными с длинными человечьими носами. Поделюсь ради того, чтобы напоследок напиться духмяной крови. Крепкой. Человеческой. Старый князь приедет к выбору жертвы для дровяного идола с золотыми усами. И я помогу найти – не одну, много жертв, десятки, сотни. Глупый корел потащится в город на праздник. Пусть встречает своего «высокого» друга Була, пусть раскрывает ему жалкие секреты. Я сумею воспользоваться ими. И мальчишкой тоже.

15

Княгиня Ольга полюбила спускаться в холодный чулан, где хранились подвешенные к низким черным балкам копченые окорока, провесная рыба, квасились в дубовых кадушках соленые грибы и моченые плоды, привезенные издалека. Она таскала из-под резных смородиновых листов прошлогодние тугие синеватые грузди, мохнатые волнушки, кругленькие рыжики, а нянька ворчала, почему нельзя по-людски, на красивом блюде, за столом, притворно ворчала и перемигивалась с ключницей. Княгиня позволяла им ворчать и перемигиваться, она словно вернулась далеко-далеко, стала снова маленькой и слабой, и няньке опять дозволялось бранить ее. Есть грибы не хотелось, хотелось брать в руки, ощущая упругую прохладную плоть, надкусывать, чтобы похрустывало на зубах, скользило по языку, чтобы от пальцев пахло смородиной и тимьяном. Но больше всего ей нравился запах влажной штукатурки, она украдкой отколупывала кусочки и даже лизала их, хотя нянька каждое утро давала ей с едой толченую яичную скорлупу, по совету зелейника. Этот запах был точно таким, как в доме, где она прожила до пяти лет; так пахло, если лечь на лавку кормилицы и уткнуться носом в стену против печки, вот какой был запах.

Кормилица Ярка была молодая и сильная, но ребеночка родила мертвого. Ольгу она звала Прекрасою и любила, как собственную дочь. Ярка как-то очень скоро состарилась и превратилась в безымянную няньку. А родную мать Ольга не видела, та умерла родами, и хорошо, что они с Яркой рожали в одно время, в одном доме: не пришлось далеко искать кормилицу. Едва Ольге сравнялось двенадцать, все заговорили, что она вылитая мать, все, кто помнил мать, но таких оказалось немного: Ярка да кухарка и еще пара стариков. И, конечно, Олег – великий князь.

Князь был родственником матери, а значит, для Ольги как отец и даже ближе. Урманские дети-мальчики всегда похожи на своих дядьев по матери, не на отца. Но Ольга – девочка, потому и в мать пошла. В честь Олега ее назвали Ольгою, когда ей было пять лет, а прежнее урманское имя забылось совсем. Тот год запомнился хорошо, слишком много перемен произошло в ее жизни сразу, за одну осень. Из похода вернулся отец с богатыми подарками, тканями, золотом, невольниками и невиданными овощами. Ольга, тогда еще только Прекраса, очень радовалась и не могла понять, отчего плачет Ярка, а отец мрачнее тучи, лежит целыми днями, пьет драгоценное греческое вино, не разводя водой, и только кричит на всех. Левая нога и рука у отца после похода оказались перебиты и не сгибались, так что он не мог удержаться в седле, но маленькая Ольга не могла представить, что это навсегда. Когда кормилица сообщила, что отец больше не станет участвовать в походах, она обрадовалась. Тем более что они переехали в большой дом, полный слуг, в доме бывал сам великий князь, никогда не забывая привезти для девочки какую-нибудь безделицу. Отец разговаривал с князем Олегом почтительно, а после его отъезда впадал в неистовство, бросал на пол нарядные поливные миски, топтал их здоровой ногой. Князь привел пять десятков своих воинов, они станут ходить зимой за данью – сами или с Олегом, летом же ездить к Русскому морю торговать тем, что насобирали – отцу, Ольге и себе самим на безбедную жизнь.

Ярка вечерами, сидя на маленькой скамеечке у постели своей воспитанницы (а у нее была настоящая кровать, как у византийской царевны, – подарок Олега), рассказывала о заморских странах, где побывал ее отец, о мраморных чертогах, вокруг которых бродят удивительные звери: белоснежные единороги с золотыми копытами, желтые львы с шелковой гривой и смарагдовыми глазами. О ягодах величиною с кулак, о море, где вода имеет вкус соли и не остывает даже зимой, о деревьях с огромными душистыми цветами на ветвях и разноцветных жар-птицах. А еще говорила, что князь Олег обещал: они никогда ни в чем не будут нуждаться и, когда Ольга вырастет, переедут в большой дворец, а стоять тот дворец будет в самом красивом городе с высокими домами и каменными храмами. Отец почти не говорил с нею, но иногда, даже среди ночи, вдруг наказывал Ярке привести к себе дочь. Истории отца она любила меньше, чем Яркины, то ли потому, что урманское наречие казалось ей менее красочным, чем славянское, то ли отец хуже рассказывал, то ли описание битв и походов не занимало ее. В любой момент отец мог замолчать и отослать ее, мог закричать, застучать кулаком по скамье, жалуясь на судьбу, что не послала ему сына, мог упасть на пол – и белая пена выступала на его губах, пачкала широкую бороду, голова билась о плашки пола. Но Ольга не пугалась, она вообще мало чего боялась.

Когда ей исполнилось девять, князь Олег стал взглядывать на Ольгу как-то уж слишком пристально, и Ярке это не нравилось. А вскоре умер отец, упал на пол, как случалось с ним все чаще, забился головой и – умер. И снова они переехали, в еще больший дом, в огромный город Плесков. Дружинников стало много больше, и стали они теперь – Ольгины. Она прекрасно говорила на нескольких наречиях, отлично ездила верхом и разбиралась в лошадях, какое-то представление имела о народах, живущих вдоль Великого пути, о самом Шелковом пути тоже знала достаточно и отличалась неукротимым любопытством и замечательной выдержкой.

– Великий князь заботится о тебе пуще, чем о родной дочери, – вздыхала Ярка. – Ох, не было бы худа от того.

Князь Олег заехал на охоту в ее леса, просил позволения, как у взрослой, Ольга отвечала ему уверенно. Князь пробыл целую неделю, в первый же день устроил ей экзамен, остался доволен и теми крупицами знаний, что она выказала. Тем не менее прислал двух учителей, славянина и грека, свободных людей, не невольников. Через год Ольга знала больше, чем сама княгиня Силкисиф, даже греческий алфавит начала понимать Ольга. Олег выбирался в ее город нечасто, у великого князя забот много. Но если уж выбирался, то подолгу беседовал о делах совсем не девичьих. Его часто сопровождал молодой дружинник Свенельд, пытался разговаривать с Ольгой, но, хотя в варяжских домах женщины пользовались довольно большой свободой, она никогда не обращалась ни к кому из свиты князя, только к нему самому.

Олег толковал о главнейших делах мудрого правителя, о том, что сильный никогда не защищается, а только нападает, о том, что Шелковый путь – самое важное для княжества, а теперь весь путь от Ладоги до Киева принадлежит ему, и Ольге тоже будет принадлежать со временем. Первейшая обязанность князя – защищать путь, обеспечить купцам и дружине выход на богатые греческие рынки да не давать грекам воли, вот почему так важно самому пойти на них войной и показать силу русского оружия. А также потеснить степняков, иначе они сами нас потеснят. Хазарских данников надлежит подчинить себе как можно скорее, пока слабы хазары, пока утомлены бесконечными войнами с печенегами, но и с печенегами в союз не вступать, племя это коварное и ненадежное. А данники принесут в казну столько денег, что можно нанять новую дружину и пойти на греков. Для того чтобы будущий поход на греков оказался удачным, не годится нынешняя дружина из варягов-урман. Она малочисленна, к тому же урмане не любят конного боя, а будущее – за всадником, не за пешим, а главное, урманскому войску в походе не будет желанной поддержки от местных жителей. А если в дружину привлечь местные городские полки, да дать городским воеводам поболе власти, да взять отряды не только подчиненных племен, а союзников просить участвовать тоже, обещав им справедливую долю, – это войско окажется непобедимым. И в дороге будет легче, все племена окажутся в дружине, значит, все земли, что им предстоит пройти, будут для них общей и родной землей. Когда пойдут по землям полян, поляне из дружины обеспечат им радушный прием у соплеменников, в земле кривичей – постараются дружинные кривичи. И самое главное – не торопиться, не пожалеть времени на обучение воинов. Удивительные вещи обсуждал князь с Ольгой и доверял ей безгранично. Но торопился князь дать своему многоплеменному народу общего единого и главного бога, ох, торопился! А Ольга мала, не созрела до совета, но об едином боге запомнила.

Ярка, ставшая к тому времени старой нянькой, ворчала:

– Князь забыл, сколько лет моей госпоже!

Но князь не забыл. На тринадцатое Ольгино лето, когда буйствовал цветом веселый весенний месяц травень, Князь появился в ее доме рано утром и целый час говорил с нею при закрытых дверях без свидетелей, после чего уехал. Ольга же приказала снарядить ей легкую лодку-павозку, убрать лодку цветами и отвести туда, где река Великая лижет песчаный берег у трех больших вязов перед рощей. После крикнула одеваться, да не рытым бархатом с тяжелым серебряным шитьем, а платье попроще велела подать, но серьги и ожерелья надела самые нарядные. Девки расчесали ей косу, помаслили брови, покрыли ее легким покрывалом, и Ольга отбыла под охраной пяти дружинников, не сказав ни слова даже няньке о том, что замыслила.

В маленькой павозке, засыпанной черемуховым цветом, увидел ее князь Игорь, под зеленым воздушным покрывалом, с тонкими ивовыми удочками, с лубяным ведерком без единой рыбки. Ни одной рыбки не поймала Ольга в тот день, поймала она взгляд князя и сердце его следом. Спешился Игорь, увидел прозрачные очи того же цвета, что Нево-озеро под лучом весеннего солнца, зыбкие, неверные, как озеро. Как озеро, глубокие, как озеро, хранящие тайну. Забыл о косуле, что преследовал в молодой роще, обо всем забыл, бросил поводья, подошел, утопая дорогими сапогами в прибрежном желтеньком песке, пересохло горло у князя, попросил он напиться. Набрала дева прозрачной воды в нежные ладони, поднесла Игорю… Пропал князь. Катались они на лодочке на другой берег, катались обратно. Говорил князь с Ольгою, не мог наговориться, но ни слова не помнил из сказанного. И вился над ними ласковый ветер, смеялись русалки под мелкой волной, плескали воду, рассыпалась она малыми радугами, свивалась кольцами на глубине.

Никогда не поминала Ольга о том, что было сказано великим князем за закрытыми дверями. Но сама запомнила накрепко вот что: молодой наследник князь Игорь ничего не хочет делать по подсказке – только сам. А ум у самого нескорый. Если же прикажешь, а хоть и попросишь – не выполнит. Ну а когда прикажет сильнейший, пусть великий князь, сделает без охоты и плохо.

После того как они прокатились в лодочке, князь Игорь – не иначе русалки наволхвовали – надумал свататься. Вещий Олег осерчал для виду, но сватов заслал. Через месяц все и сделалось. Князь Игорь считал, что уж здесь-то поступил по-своему, нашел себе жену без указки, пусть не самого знатного рода, но урманского племени. Великий князь согласился на брак при условии, что невеста будет его именем зваться, Ольгою. Ольге оно и привычно. Но чего ни князь Олег, ни Ольга не ждали, так это того, что она после свадьбы полюбит мужа сама. Это было не то чтоб неожиданно, но весьма кстати. Притом понимала, чего муж стоит на деле, оставалась послушной князю Олегу и вникала во все государевы дела.

Рисковала Ольга, подкарауливая в лодочке капризного Игоря той весной. Князь Игорь хоть и не слишком охоч был до девушек, но иные все же терпели от него обиды, а рабыни, напротив, обретали желанную волю, понеся от князя дитя. Но на тот рискованный случай, если князь захочет ее взять силою, сидели, схоронившись под ракитником, пятеро дружинников, да Ольга и на себя полагалась.

Молодой князь любил жену не то чтоб без памяти – ровно столько, сколько сил хватало, а сил на любовь у него немного оказалось. Потому княгиня и переживала, что ребенок не завязывался, потому и привечала обавниц да потвор. Правда, к ворожее Ласочке привязалась искренне, но наконец свершилось, скоро ей родить, а значит, всей женской слабости конец, конец всем дружбам, государыня не может по душе поступать, несвободна хуже рабыни. Хотя добра не забудет, расплатится с Ласочкой многажды, на то и власть.

16

Варяжские дети растут сами. Их отцы, если не умирают от старых ран или на поле боя, откуда попадают сразу в Валхаллу, пропадают в бесконечных походах и на охоте, появляясь домой на пару месяцев осенью. Их матери, если не умирают от постоянных родов, следуют за отцами в новые земли, оставляя подросших детей на нянек. Ефанда, мать Игоря, родила одного ребенка, мальчика, отправилась за мужем в далекую богатую Ладогу, уселась в кремле и более мужа практически не видела до его гибели. Первый великий князь Рюрик тратил жизнь на походы, торопился расширить свои новенькие земли. После Ефанда перешла под крыло своего брата, ставшего следующим великим князем, правящим от имени Игоря. Сама же она, склонная к повиновению, не тянулась за властью. Ругалась с ключницей, муштровала челядь брата, это да, но в остальном полностью положилась на того. Она сильно простыла, доглядывая за работницами, трепавшими лен на осеннем ветру, месяц лежала в лихорадке и умерла.

Ефанда не годилась в жены князю, с детства была простовата. Ее не прельщали богатые наряды, и самому пышному пиру она предпочитала лес с ягодами, орехами и грибами. Няньке даже после замужества питомицы приходилось сдерживать Ефанду, напоминать, что мочить бруснику или щипать птицу – не дело для княжеской жены. Великолепного своего мужа Ефанда побаивалась, перенеся часть этого страха на сына. Иногда поглядывала на маленького Игоря с сомнением, словно знала за ним что-то такое, чего не знали другие. Брата же любила самозабвенно и пыталась переложить часть этой любви на его жену Силкисиф, да не вышло, та не позволила. А как только Игорь стал складывать первые слова, совсем отдалилась от сына, считая, что воспитанием будущего достойного воина и князя должен заниматься достойный князь и воин. Олег, кто же еще!

Игорь еще только учился садиться на коня, как дядя прислал ему наставника, хмурого Асмуда. Асмуд учил мальчика биться игрушечным деревянным мечом; когда дядя приезжал домой, что случалось нечасто, маленький Игорь должен был показывать, что освоил. Речи дяди невыносимо скучны, от него пахло конским и человеческим потом, мешки под глазами и глубокие продольные складки между бровями казались мальчику печатью сонма злых богов, о которых рассказывали няньки. Он не мог запомнить ни слова из того, что говорил дядя, а говорил тот быстро, не как другие урмане, и часто переходил на славянское наречие. Игорь так нервничал, что погружался в сонное оцепенение, падая с низенькой скамейки, которую приносила нянька специально для таких случаев.

Когда наследник подрос, дядя взял его с собою в поход. Только отошли от города, реку сдавили каменные кручи так, что пришлось вытаскивать ладьи на берег. Дружинники тащили тяжелые лодки на себе посуху, и не было никого, кто помог бы идти Игорю, накормил и успокоил бы его. Затем они долго плыли на ладье по неспокойной реке. Едва-едва река стала теплой и ласковой и путешествие начало нравиться мальчику, все высадились, спрятались в зарослях, а ему заткнули рот, чтобы не подал голос. Долго ждали, после пришли какие-то люди, богато одетые, дружинники выскочили из кустов, началась битва, больше похожая на избиение. Игорю сделалось страшно, а еще жарко и хотелось пить. Вдруг дядя выдернул его из-под корней большого дерева с разрезными пятипалыми листьями, где он прятался, поднял на коня и еще выше на вытянутых руках, так что Игорь чуть не ударился о небо, закричал:

– Вы не князья, Аскольд и Дир, вот настоящий князь – сын Рюриков!

Игоря затошнило от страха и жажды, а битва продолжалась.

С тех пор он решил, что станет поступать по-своему, как только выпадет случай. Чтобы никто не мог заткнуть ему рот перепачканной землею тряпкой и выдернуть из-под корней навстречу страху. Чтобы, отстаивая свою волю, не пришлось заодно отстаивать и жизнь, решать дела хитростью и чужой силой. Он научился подчиняться внешне, научился ловко прыгать в седло, но наставник в ратных делах Асмуд вечно казался недовольным. Игорь быстро вырос и повзрослел, потому что некому было любить его, няньки менялись одна за другой, и каждая следующая оказывалась иного племени. Таким своеобразным способом дядя пытался привить племяннику разные наречия. Но добился лишь того, что Игорь усвоил: нельзя ни к кому привязываться – все ненадолго.

Он не был совершенным трусом, но не любил битвы, не опьянялся ею. Не верил слову, а только силе, которой у него не было. Любил власть и богатство, которое эту власть давало, не владея ни тем ни другим. И более всего не любил дядю, великого князя Олега, правящего – сперва от его имени, после вместо него, хотя приучился выказывать покорность и почтение князю. Он использовал малейшую возможность делать все по-своему, но дядя почти не давал такой возможности. Все, чего Игорь сумел добиться, – женился по собственному выбору. Жена была удивительно хороша собой, но холодна и приняла имя дяди, а ведь могла воспротивиться. Жена Ольга владела собственным леном, а значит, дружиной и даже богатым городом Плесковом, и это было хорошо. Но жена лучше него понимала чужеземных послов, скорее разрешала споры и просьбы, и вот это было унизительно. Молода оказалась жена, не умела скрыть разум, за что Игорь охладел к ней. Но при всех ее изъянах ни одна из его девушек не казалась столь желанна. Странные мысли посещали Игоря, стало ему чудиться, что бесплодие жены – оттого, что почитает она князя Олега превыше него, своего мужа, но понесла жена, и успокоилось его сердце. А перед этим случилось другое важное событие.

Князь Игорь – подколенный князь, подчиненный, и выбора нет. Дядя оставил его в Ладоге, богатом торговом ремесленном городе, сам же осел в Киеве, благодатном месте, где земля изрядно родила – только воткни палку, тотчас появятся плоды, не то что в Ладоге, на скупой песчаной почве. Игорь жил скудной данью окрестных деревень и неплохим доходом от города. Но и тут дядя сунулся: много воли дал городским старейшинам, из славянских, чудских племен и мери, что рядили большую часть торговли. Теперь и старейшины могли частично распоряжаться городским доходом, вмешиваясь в дела Игоря. Явил дядя благодарность племенам за счет племянника.

Великий князь (дядя узурпировал это звание) пошел на греков, и удачно пошел, вернулся с добычей. Но прежде покорил окрестные племена северян, радимичей, древлян. Еще в походе на Киев с ним были кроме варягов весь, меря, чудь, ладожане и кривичи, а уж на греков-то он собрал всех, кого мог, не одних данников, а даже свободных от долгов союзников. И вот расплатился не только частью добычи, но частью власти за помощь и удачу. В том числе поделился с теми, кто оставался дома, поддержал древний варяжский обычай. Теперь же отправил воинов в Царьград еще раз – не воевать, а подписать новый мир, мир лучший для себя. От того мира надо было Олегу, чтобы Русь могла торговать в Царьграде без угрозы жизни и товару, чтобы жили там сколько надобно, весь торговый сезон, получали стол и дом. То есть богатели на греках, да те еще их бы за это кормили и охраняли. Хитро придумано, ничего не скажешь. В прежние-то времена русского купца запросто могли ограбить не то жизни лишить в чужой земле. Выгодное неопасное дело – ограбить чужака.

Князь-Игорю же Олег наказал собрать добрую дружину, потому как его собственная не только занята делами в Царьграде (пока мир не подписан, послов и купцов приходится охранять), но частью осела в Тмутаракани и вообще ослаблена боями. Зачем вещему Олегу свежая дружина сейчас? Слишком много он восхотел: пожрать больше, чем переварит. Торопится, пока хазар теснят печенеги, а когда оба его врага заняты друг другом, не надо защищать свое добро – не от кого. Но придется рано или поздно.

Князь Игорь думал ночь и другую ночь, много ночей провел без сна и понял, что снаряженье новой дружины – это единственный шанс забрать власть у Олега. Но не нужна ему дружина такая, как у дяди, где под единым флагом многие племена, разные наречия и боги. Славяне и балты любят князя Олега, не за одну лишь добычу служат ему. У Игоря нет на них надежды. Ему нужны настоящие воины – урмане, те, что нанимаются воевать за деньги и верны тому, кто эти деньги платит. А такие воины стоят недешево, шкурками с ними не расплатишься. Денег у князь-Игоря нет. Шкурок тоже маловато, не ездил зимой в полюдье за данью. Зато у него есть клятва, данная старому волхву отца, первого князя Рюрика, волхву Веремиду. И то, что за этой клятвой.

Когда Игорь вошел в возраст, когда дядя доверил ему руководство небольшим отрядом воинов, явился Веремид, дряхлый, с бородою и седыми волосами до пояса, потребовал клятвы. Игорь послушно повторил страшные слова: «Пусть меня разорвет, если нарушу слово!» – и Веремид открыл то слово.

Первый князь Рюрик – великий воин, много завоевал, много добра накопил, да не много показал из накопленного. Мудрый муж, он спрятал богатство и оставил два клада. Один для будущего государства, но об том знать никому не следует, другой для сына Игоря в случае, если жизнь сына окажется в опасности, а Олег не сумеет помочь – будет далеко или умрет. И открыл Веремид, где схоронен клад, как его достать. В случае опасности. Получив клятву Игоря не тревожить клад по другой причине, удалился в леса и в тот же день ушел на Поля сражений, где царит вечная победа, воевать в счастливую Валхаллу удалился Веремид, пусть не был удачливым воином при жизни.

Нечего бояться Игорю, никто не разболтает тайны после смерти Веремида, лишь клятва висит над ним, как ржавый меч, но Игорь не скальд, не станет горевать да слагать песни о клятве. Двух дружинников взял с собою Игорь, достал богатый клад. Двух дружинников Игорь перебил поодиночке, чтоб не разболтали. На дирхемы, спрятанные в корчаге под сосною, он нанял варягов. Новая варяжская дружина стоила всего разноплеменного сброда, собранного великим князем. Стало быть, с такими деньгами и воинами не нужно, не нужно было идти зимою по деревням за жалкой податью. Часть дани доставили сами посадники. Часть пропала, и неважно. На дирхемы из корчаги построены дома для воинов, готовы выступить отряды. Но вязкий страх одолел князь-Игоря, и всю зиму боролся он с ним медом, пивом, тягучим заморским вином. И не было ему дела до жены и девушек его. Пока жена одним зимним утром не потянулась навстречу на широкой постели. Или приснилось?

Клятвы – тяжелое бремя, не отпускают человека. Рано или поздно, год пройдет или тридцать лет и три года – упадет небесным зеленым и хвостатым горючим камнем расплата. Что толку бояться сразу? Ходил уже Игорь, позже, много позже, ставши великим князем, на греков, родил еще сыновей и дочерей от разных наложниц и девушек, насладился властью – да как-то так, вполсилы. Страх, видно, выкопанный вместе с кладом в то памятное лето, никогда не отпускал его, но страх прогоняла жадность. Не желая рисковать даже одним днем своей жизни, поручил сбирать дань, большую часть зимнего полюдья, воеводе Свенельду. Воевода сметлив, бесстрашен, но прозорлив: отдаст только положенную часть своему князю. Все бы хорошо шло, но возроптала дружина: зачем отроки Свенельдовы богаче нас?

Отроки – это младшая дружина, после скажут – челядь, но пока еще – воины. Своим добром князь не поделится с возмущенными: одному дашь, другому, так для себя не останется, пришлось все-таки идти за данью. Позор – он суше страха. Примучали своевольных древлян, больно дики, никак в закон не войдут, много у древлян добра взяли. Но жадность еще суше. Решил князь, что и себе может взять в этот раз побольше, коли легко получилось, а чтоб не делиться, отправил основное войско домой – дело-то проверенное, только что исполнили. Вернулся за добавкой: как ни дики древляне, поймут, что побольше – это лучше, чем достаточно. Не поняли. Перебили небольшой отряд, схватили князя, привязали к верхушкам дерев. Выпрямились упругие вязы, разорвали княжье тело, не надвое, а на куски безобразные, все, как в клятве обещано. Но слова клятвы Игорь забыл за столько-то лет, некогда о словах помнить. А сидели будто на вязах два больших ворона, один кричал: «Дир, дир!» – второй шелестел не по-вороньи: «Аскольд, аскольд!»

17

Никому не верил урманин Аскольд, никого не пускал к сердцу, кроме любимого меча, как положено истинному воину. Знал он только море да битву звон секиры был его душой, удары волны – стуком сердца. А еще торговал Аскольд своей добычей, как принято, но торговал плохо, сильно боялся обмана и потому часто обманывался, чуть что хватался за меч и много от той горячности имел убытка. Однажды весною на полпути в Грецию заглянул он в вишневый сад, и подул ветер, разметал белый цвет, кинул Аскольду в глаза. Но прежде цвета бросилась воину в глаза маленькая хрупкая девушка с темной косою и вишневыми устами, гуляющая в том саду. Грызла орехи белыми, как лепестки цветов вишни-трехлетки, зубами и смеялась Аскольду. Его боялись, это правда, ему угождали, его, случалось, упрашивали, обманывали – это уж постоянно. Но смеяться – никто ему не смеялся. Раскрылось сердце, полетело выгнутым лепестком, а за сердцем и сам Аскольд. Двух охранников смел на пути, и еще трех, а тут уж и хозяин с небольшим отрядом подоспел, и пропал бы Аскольд, да девушка сказала хозяину:

– Не трожь! Хочу расплести свою косу на его подушке.

Не поверил Аскольд: обман это, морок. Но обмана не вышло. Хозяин, брат девушки, принял воина с доверчивостью. А ведь был он, Дир-словен, не последним человеком, и дружина под ним ходила немаленькая. Как жил он до Аскольда с этой своей нелепой доверчивостью – совершенно непонятно, но жил и богател день ото дня. Когда же стали они вместе ходить в походы, Аскольд с Диром, то сделались вовсе непобедимы, два меча взлетали как один, и всякий конунг или князь не то басилевс был бы счастлив видеть их при себе, в своей дружине. Но они решили ходить под Рюриком, урманин и словен, и много раз бегали через море на славном драккаре. Когда же Рюрик осел в Ладоге и принялся рубить крепость, недоверчивый Аскольд сказал простодушному Диру:

– Рюрик стар. Больше не добудет славы или доброй добычи. После него сядет княжить Олег, его шурин, а нам с тобою придется удовольствоваться малым. Уйдем от Рюрика на юг, к тем вишневым садам, где встретил я свою жену, а твою сестру, где розы цветут до глубокой осени, а река встает подо льдом лишь на месяц.

Вот как красиво сказал Аскольд. И еще сказал:

– Мы станем воевать вместе, но я на полшага впереди, и завоюем себе княжество. После станем вместе править и вместе торговать, и ты первый определишь цены как счастливый в искусстве торговли, тогда не только прокормим, но обогатим свое княжество. Словены полюбят тебя, ведь вы одной крови, но не станут своевольничать и свариться по обыкновению словен, потому что с тобою я – урманин. А мой сын и твой племянник, когда родится, соединит обе наши крови и вырастет великим правителем, и, может, Византия когда-нибудь ляжет под ним.

С тем они дошли до Киева, где земля так богата, что плодоносит даже вишневая ветка, забытая пастушком на темной, влажной, как лоно, земле. Киев открыл ворота, Аскольд привязал к поясу ключ от крепости, а Дир – ключ от сокровищниц и амбаров. Город процветал, и Аскольд чуть не поверил, что обмана больше нету в мире. Но время шло, а не родился сын у Аскольда и племянник у Дира, одних дочерей приносила маленькая хрупкая княгиня с темной косой, спрятанной теперь под покрывалом. После рождения пятой дочери Дир крепко задумался и подступил к другу:

– Ты должен взять себе еще одну жену! Это говорит тебе брат. Мне больно, больней, чем тебе, но мы должны думать о городе.

Аскольд усмехнулся в сторону, покачал головой, сделал вид, что задумался, сделал вид, что решился:

– Должен признаться тебе, Дир, мои наложницы тоже рожают одних дочерей. Потому я и меняю их так скоро. Поверь, ни одна не дорога мне так, как твоя сестра, но я тоже переживаю из-за наследника.

Круглое лицо Дира вытянулось, он потряс головой, словно в уши ему натекла вода от неудачного прыжка в реку, и Аскольд привычно изумился и растрогался: неужели на самом деле у Дира нет наушника, кто сообщал бы не только о делах торговых и политических, но и сплетни из жизни женской половины Аскольдова дома. Интересно, признается ли Дир в своей беде? А у Аскольда были наушники в доме друга, хоть и доверял тому, насколько отпускало сердце, сердце же у воина жесткое, круглое. Дир признался:

– Я обещал жениться на той, кто родит мне сына. Но дочерей родилось уже больше двух дюжин от разных женщин, а сына все нет. Ты меня за последнего простофилю-то не держи. Знаю, много охотниц войти в терем законной женой, иные из моих девушек меня обманули, понесли от других, хотя приходили в мою постель девственными. Но, все одно: рожают дочерей.

– Дир! Это твои края… – Аскольд нахмурился и запнулся, тяжело ему, воину, показалось пересказывать небылицы. – У вас много странных преданий. Недавно приходил бродячий скальд, кощунник по-вашему. Пел красиво, но слова нескладные, как глиняные игрушки, вылепленные ребенком. Не умеете вы слова складывать. А пел он о киевских женах, о том, что все жены здесь – ведьмы. И пуще всего из ворожбы любят напустить на молодух бесплодие или чтобы мальчики не родились. Дир, кто подучил его? Кто-то стоит за спиной этого нелепого певца, я даже вижу тень с высоким урманским шлемом и слышу звон знакомой секиры.

Дир рисовал по белокаменной богатой стене свои смешные охранные словенские знаки; чем помогут знаки, чудак!

– Брат! Не надо! Молчи! Не веришь в наших богов – не верь, но молчи. Сколько девочек принесли твои наложницы? Четыре дюжины! А ты все не веришь, мой недоверчивый брат. Если бы от барана рождались одни ярочки, скорее бы поверил, что дело нечисто. Конечно, кощунника подослали. Но какая разница? Ясно, что нас с тобой сглазили, но выгодно это не Олегу, на которого намекаешь. Ему своей Ладоги хватает. Выгодно это здешним воеводам. Тяжела им власть разумная, городское богатство тяжело. Привыкли, безрассудные, к смутам и нищете.

Аскольд не поверил. Но задумался.

Через недолгое время прибыл гонец от князя Олега: Олег-де стоит под Киевом. Мало воинов в его ладьях, но много всякого товару и невольников. Торговать хочет. А еще привез сильного волхва-кудесника, будто бы тот сам явился к Олегу из корельских лесов и упросил князя взять с собой в Киев; говорил, что летал белой птицей над всем светом между двух морей и видел: у киевских князей большая беда, наследник не родится, сглазили их. И сглаз-то снять несложно, надо лишь, чтоб Аскольд с Диром сами за ворота вышли да с малой дружиной подошли к кораблям Олеговым. Ну а уж как кудесника увидят, чтоб вовсе спешились и, смирив гордость, шли по песку до волхва на коленях.

И поверил вдруг Аскольд, но Дир задумался. Поглядел же на лицо брата, ставшее счастливым от веры в волшебство, удивился, как лицо от счастья меняется, и решил: пусть будет так, как хотят боги.

В тот же день названые братья разлучились. Дир поднял золотую чашу на богатом пиру в Дивном вертограде и засмеялся, увидав рядом своего отца, молодого и сильного, со здоровыми глазами. Отец его засмеялся тоже и хлопнул пожилого сына по плечу, ударил небольно в грудь кулаком, стали Дир с отцом одного возраста. Аскольд же поднял меч на Поле Счастливых Сражений, и повел его меч впереди прочих урман, рубя головы врагов налево и направо, не чувствуя усталости.

Маленькая княгиня с темной косой приготовилась без страха встретить смерть в высоком тереме, но не тронули ее, и дочерей не тронули, а сыновей у нее и не было. Хотела маленькая княгиня взойти на погребальный костер с мужем и братом, да похоронили их в разных местах. Осталась княгиня с дочерьми, но коса ее с того дня побелела, как вишневый цвет, что привел к ней мужа. А место гибели первых киевских князей на правом берегу Днепра, на уступе, стали с тех пор называть Аскольдовой могилой.

18