Девушку звали Друсилья. Ее бабушка была ирландкой. Vaqueros[5] были не мексиканцами и не испанцами, а басками и, как я предполагал, славились выдающимися боевыми качествами. Нас всегда на всякий случай сопровождал один из них.

Впоследствии Друсилья часто ездила со мной, я обратил внимание, что vaqueros постоянно осматривали дорогу, по которой мы только что проехали, причем очень внимательно, словно искали следы пребывания индейцев, а иногда несколько человек срывались с места и скакали обратно.

— Дедушка считает, что нас преследуют, точнее, какие-то люди хотят напасть на нас. Его предупредили.

Слова Друсильи напомнили мне о том, что говорил Джонатан Приттс Оррину, и, не осознавая важности этого сообщения, я попросил ее все рассказать дону Луису. Мне казалось, что земля, отданная давным-давно одной семье, ей и принадлежит, и никакой человек, вроде Приттса, не имеет права на чужую собственность.

На следующий день Друсилья от имени дедушки поблагодарила меня. Джонатан Приттс когда-то действительно бывал в Санта-Фе, где с помощью друзей-политиков добивался, чтобы у семьи Альварадо отобрали права на владение землей, которую в дальнейшем он собирался продавать переселенцам с Востока.

Раунтри беспокоился.

— В этих местах мы уже должны были не раз столкнуться с индейцами. Не отъезжай далеко от каравана, Тай, слышишь? — Несколько минут он ехал молча, а потом сказал: — Люди на Востоке много болтают о благородстве краснокожих. Индейцы хорошие воины, это у них не отнимешь, но я еще не видел ни одного из них, если не считать не-персе, который не пожелал бы проехать пару сотен миль, предвкушая хорошую драку. Индейцы никогда не владели землей. Никогда. Они охотятся на ней и постоянно воюют с другими племенами именно за право охотиться. Я сражался с краснокожими и жил рядом с ними. Если ты окажешься в индейском поселении, они будут кормить тебя и позволят остаться столько, сколько ты захочешь — таков обычай. Но тот же самый индеец, в чьем вигваме ты ночевал, выследит тебя и убьет едва ты покинешь их поселение. У них совсем другие жизненные принципы, не как у белых. Им не вдалбливают с детских лет, что нужно проявлять милосердие и доброту, как это делается у нас. Мы все время слышим подобные разговоры, хотя большинство людей все же не придерживаются таких правил. Индеец не предан никому, кроме своего племени, а любого чужака всегда рассматривает как врага. Если ты сражался с индейцем и победил его, тогда он, может быть, будет иметь с тобой дело.

Индейцы уважают только таких воинов, как они сами. Человека, который не в состоянии защитить себя, презирают, убивают и тут же забывают о нем.

Ночью вокруг походных костров было много разговоров и смеха. Оррин пел старые уэльские и ирландские баллады, когда-то от отца он слышал и испанские песни, а когда исполнил их, надо было видеть, с каким восторгом реагировали vaqueros! А на далеких холмах песни подхватывали койоты.

Старик Раунтри обычно находил себе место подальше от огня и сидел, вглядываясь и вслушиваясь в ночную тьму. Человек, который неотрывно смотрит на костер, на несколько минут ослепнет, если отвернется от огня и посмотрит в темноту. Отец научил нас этому… еще дома, в Теннесси.

Вокруг была земля индейцев, а мы прекрасно понимали, что положение воина в племени зависит от количества одержанных побед. А победа для индейца — это умение первым ударить врага, причем считается особой доблестью добить упавшего человека, потому что тот иногда может лишь притворяться мертвым.

Индеец, особенно преуспевший в конокрадстве, выбирает себе жену из лучших девушек племени. За жену надо платить выкуп, и поэтому индеец может позволить себе столько жен, насколько хватит богатства, которого как правило хватает лишь на одну. Редко на две-три.

Оррин не забыл Лауру и к тому же злился на меня, что я отговорил его работать на Приттса.

— Он платит неплохие деньги, — сказал Оррин однажды вечером.

— Деньги за кровь, — добавил я.

— Все может быть, Тайрел. — В голосе брата не слышалось дружелюбия. — Ты что-то имеешь против мистера Приттса? А может и против Лауры?

«Ну-ка, полегче, брат мой, — сказал я себе, — это опасная тема».

— Я о них ничего не знаю. Только то, что ты мне рассказал. Они вроде бы собираются заполучить чужую землю.

Оррин хотел что-то сказать, но тут встал Том Санди.

— Пора спать, — прервал он наш спор. — Завтра рано вставать.

Мы с братом улеглись, у обоих на языке вертелись невысказанные слова, но лучше бы мы их и не говорили друг другу.

Однако Оррин задел меня за живое. Мне действительно не нравились ни Приттс, ни его дочь. По-моему, она была какая-то неестественная, а таких двуличных проходимцев, как Джонатан Приттс, я всегда не любил.

То, как он свысока поглядывал на окружающих с видом новоанглийского превосходства, не обещало ничего хорошего тому, кто с ним не согласится. И я верил в то, что говорил Оррину. Если Приттс у себя дома был такой большой шишкой, то что он делает здесь?

На рассвете мы доверху наполнили фляжки водой, потому что неизвестно, где встретится следующий источник. По траве гулял сухой ветер. В Мад-Крик, около которого мы разбили лагерь, вечером было достаточно воды, чтобы напоить лошадей, но когда мы уходили, там не осталось ни капли. До источников в Уотер-Хоулс предстояло пройти семь миль, и если воды там не окажется, нас ждал дневной переход до речки Литтл-Арканзас.

Солнце пекло нещадно. От копыт лошадей и мулов высоко поднималась пыль и долго висела в воздухе. Если где-нибудь поблизости находились индейцы, они нас непременно заметят.

— В этих краях, чтобы плюнуть, надо как следует постараться, — заметил Том Санди. А как в тех землях, куда мы направляемся, Кэп?

— Хуже… Но надо знать местность. Одно радует — там, кроме команчей, никто больше не путешествует, так что вся вода будет в нашем распоряжении.

Теперь Друсилья ездила со мной ежедневно. И каждый раз я ждал ее все с большим нетерпением. Мы уезжали на полчаса, самое большее — на час, но как-то само собой получалось так, что я радовался, когда мы были вместе, и не находил себе места, когда Друсилья не появлялась.

Дома я редко общался с девушками, сторонился их, не желая лезть в петлю, из которой не смогу выбраться… Но Друсилья вызывала у меня совсем другие чувства.

Ей было лет шестнадцать, а испанские девушки выходят замуж именно в таком возрасте или даже раньше. Правда, и у нас, на холмах Теннеси, тоже. Однако я был беден, не имел ничего, кроме серого в яблоках коня, пары мулов, старой винтовки «спенсер» и револьвера в кобуре. Не слишком много.

Тем временем я постепенно знакомился с vaqueros. Раньше мы общались только с белыми американцами, к другим же у нас дома относились настороженно. Так вот, познакомившись с людьми дона Луиса, я понял, что они хорошие ребята и настоящие ковбои.

Мигель был сухим жилистым парнем и лучшим наездником из тех, кого мне вообще приходилось видеть. Он был года на два старше меня — красивый, улыбчивый и всегда готовый ехать на разведку местности.

Командовал всеми vaqueros Хуан Торрес — ладный человек небольшого роста лет сорока с лишним. Он редко улыбался, но всегда был приветлив. Из всех моих знакомых он лучше всех владел винтовкой и револьвером. Торрес начал работать у дона Луиса Альварадо еще ребенком и относился к нему, как к богу.

Пит Ромеро ничем особенным не отличался, а в жилах худощавого дьявола Антонио Баки — текла не баскская кровь. Мне показалось, что он считает себя даже лучшим стрелком, чем Торрес. Было в нем еще кое-что, правда, сначала я думал, что это всего лишь мои домыслы, но неожиданно об этом упомянул Кэп.

— Ты обращал внимание, как на тебя смотрит Бака, когда ты говоришь с сеньоритой?

— Заметил. Похоже, ему это не нравится.

— Будь поосторожнее. В нем слишком много злости.

Вот и все, что сказал Кэп, но я запомнил его слова. Судя потому, что я слышал об испанцах, они люди очень ревнивые, хотя вряд ли какая-нибудь девушка относится ко мне серьезно, когда рядом такие ребята, как Оррин или Том Санди.

Человек может убедить себя во многом, и по-моему, самые серьезные неприятности между мужчинами возникают не из-за денег, лошадей или женщин, а именно из-за того, что люди о себе вообразили. Одному человеку почему-либо может не понравится другой. Просто так, без всякой причины. А если возникла антипатия то вот тогда сразу появляется или лошадь, или женщина, или выпивка… И как следствие — драка, перестрелка, поножовщина.

Вот Ред Карни. Он решил, что может справиться с кем угодно. И из-за этого чуть не умер.

На Литтл-Арканзасе мы остановились около утеса, где бил родник и маленький ручеек стекал в реку. Вода была отличная, только чуть-чуть солоноватая.

После того, как на ночь поставили часовых, я, взяв винтовку и флягу, вышел из лагеря и спустился к Литтл-Арканзасу. Наступили сумерки, но еще не стемнело. Подойдя к берегу речки, в которой было больше песка, чем воды, — я прислушался.

Надо полагаться на свои чувства, и быть очень внимательным. Я никогда не считал эту местность безопасной, поэтому не только прислушивался, но и принюхивался, и вглядывался в вечерний воздух. В прерии запахи ощущаются гораздо острее, поэтому быстро начинаешь чувствовать, что где-то поблизости индеец, лошадь или медведь.

Вдалеке сверкали зарницы и доносились отголоски громовых раскатов.

Я терпеливо ждал, вслушиваясь в тишину. Через некоторое время на другом берегу реки стукнул камешек, а потом из густых зарослей кустарника потянулась цепочка всадников, которые спустились к реке.

Скорее всего их было человек двенадцать, может быть и двадцать, и, несмотря на плохую видимость, я различил на их лицах белые полосы, означавшие боевую раскраску.

Всадники пересекли реку ярдах в шестидесяти — семидесяти ниже по течению и направились в прерию. Я понимал, что они не стали бы разъезжать так поздно, не будь рядом их стоянки. Стало быть, индейцы расположились где-то поблизости, а это уже опасно.

Когда они скрылись из виду, я вернулся в лагерь и рассказал об увиденном Кэпу Раунтри. Потом мы вместе с Торресом и обсудили, что можно сделать.

На рассвете по совету Торреса Друсилья осталась в своем фургоне. Мы двинулись в путь медленно, стараясь не поднимать пыли.

Было сухо. Трава побурела, пожухла, и, кажется, стала горячей. Когда мы подъехали к Оул-Крик, обнаружили, что в нем нет ни капли воды.

Два ручья — Литтл и Биг-Кау, тоже пересохшие, лежали в двадцати милях от места нашей последней стоянки, а до излучины Арканзаса нам предстояло пройти еще двадцать.

— Там будет вода, — сказал Раунтри хриплым голосом, — в Арканзасе всегда есть вода.

К тому времени я вообще сомневался, осталась ли хоть капля жидкости во всем штате Канзас. Мы ненадолго остановились у Биг-Кау-Крик, и я смочил губы своему серому в яблоках коню мокрым шейным платком. Мои губы потрескались от жажды, и даже Серый стал менее жизнерадостным. Такая жара и сухой воздух даже верблюда, наверное, довели бы до теплового удара.

От коричневой травы поднимались клубы пыли, на солнце белели бизоньи кости. Мы проехали мимо остатков сожженных фургонов, рядом с которыми валялся череп лошади. Вдалеке собирались огромные облака, похожие на высящиеся башни и зубчатые стены призрачных замков. По прерии перекатывались жаркие волны нагретого воздуха, на горизонте голубело дразнящее озеро, созданное миражем.

С вершины невысокого холма я оглядел раскинувшееся вокруг коричневое пространство, над головой в великом просторе неба сияло разбухшее, громадное солнце. Я снова намочил платок водой из фляги и протер Серому губы. У меня же во рту было так сухо, что я при всем своем желании не смог бы даже сплюнуть.

Далеко внизу тонкой цепочкой тянулись фургоны. Холм был пологим, но к нему вели четыре мили постепенного подъема.

Горизонта не было — нас окружала лишь дымка жары. Кони медленно и понуро шли вперед только потому, что всадники погоняли их.

Небо опустело, земля притихла. В воздухе повисла пыль. Было очень жарко.

Глава 4

Раунтри сгорбился в седле и, казалось, вот-вот упадет с коня, но я-то знал, что из любой передряги он выйдет целым и невредимым в отличие от нас. Старик был сделан из стали и обтянут сыромятной шкурой.

Оглянувшись, я увидел вдалеке шлейф пыли и показал на него Оррину, а тот дал знак Торресу. Мы с Оррином спешились и повели коней, чтобы дать им отдохнуть.

— Мы должны как можно скорее найти то место, где можно построить ранчо, — сказал я, — маме осталось жить не так уж много. Будет здорово, если она проведет остаток лет в удобном собственном доме. Она оборудует все так, как ей хочется.

— Мы найдем такое место, — заверил меня брат.

С каждым шагом поднимались клубы пыли. Остановившись, чтобы оглянуться, Оррин сощурился, морщась от яркого солнечного света и стекающего со лба пота.

— Нам надо учиться, Тай, — неожиданно сказал он. — Мы с тобой безграмотные, а в этом нет ничего хорошего. Посмотри на Тома. Человек с таким образованием как у него может пойти очень далеко.

— Том рассуждает верно — здесь, на Западе, можно достичь многого.

— Эта бескрайняя земля заставляет задумываться. Даже мысли о ней и о своем будущем становятся бескрайними.

Когда мы снова сели на коней, кожа на седлах так нагрелась на солнце, что я чуть не вскрикнул.

Через несколько часов путешествия при такой страшной жаре, начинаешь чувствовать себя, как в трансе: все делаешь почти бессознательно. Когда мы почувствовали запах зеленых деревьев и прохладу журчащей воды Арканзаса, уже стемнело и на небе высыпали звезды. У меня во фляжке оставалось немного солоноватой воды, которую я сразу вылил. Не зная, что нас ждет дальше, я сполоснул фляжку и наполнил свежей водой.

Я повез флягу к фургону Друсильи и по дороге почувствовал злой взгляд Баки. Однако ни я, ни он не были для нее подходящей парой.

Мы с Оррином, Кэпом Раунтри и Томом Санди развели костер отдельно от испанцев, потому что хотели обсудить наши дела,

— Торрес говорит, у дона место очень хорошее. Много земли — горы, луга, леса… И полно скота. — Кэп долго разговаривал с Торресом. — Дон Луис также разводит овец. Есть у него две шахты и лесопилка.

— Я слышал, он человек прижимистый, когда дело касается земли, — произнес Оррин. — Если бы он дал разрешение, многие построили бы там дома.

— А ты бы не стал прижимистым, Оррин, если бы владел таким количеством земли? — мягко спросил Том.

— Никто не имеет право на столько земли, — продолжал настаивать Оррин. — Как бы то ни было, он не американец.

Раунтри не умел спорить, но был справедливым человеком.

— Дон Луис владеет этой землей на протяжении сорока лет. Он унаследовал ее от своего отца, который обосновался здесь в 1794 году. Похоже, у дона свое представление о том, имеет ли он право на эту землю или нет.

— Может, я ошибаюсь, — ответил Оррин. — Но мне говорили именно так.

— Дон Луис не неженка и не мальчишка, — сказал Раунтри. — Я слышал о нем, когда впервые приехал на Запад. Он и его отец дрались с ютами, навахо и команчами. Затем освоили эту землю, привезли овец и коров из Мексики, построили шахты и лесопилку. В общем, каждому, кто захочет отнять у него землю, придется сильно постараться.

— Мне кажется, Джонатан Приттс будет действовать только в рамках закона, — возразил Оррин. — Не станет он отбирать землю, если она по праву принадлежит другому.

Следующей нашей остановкой должна была стать скала Пони-Рок. К костру подошел Торрес и сказал, что дон Луис решил объехать Пони-Рок стороной, но Оррину хотелось посмотреть ту местность, да и мне тоже, поэтому мы вчетвером договорились ехать прямо, в то время как весь караван отправился в объезд.

Около Пони-Рок мы увидели лагерь, человек сорок-пятьдесят — разношерстная, шумная, пьяная толпа с запасом виски.

— Похоже, ребята собрались с кем-то воевать, — произнес Раунтри.

У меня неожиданно появилось неприятное ощущение, что это люди Приттса, потому что я не смог придумать ни одной причины, по которой эти ребята собрались здесь без фургонов и женщин. К тому же я заметил парня из шайки Бэка Рэнда, с которым встречался по пути в Абилин.

Увидев нас, несколько человек встали.

— Привет, вы откуда?

— Мы проездом. — Том Санди посмотрел мимо вышедших нам навстречу людей на лагерь, который был на удивление грязным и замусоренным. — Направляемся в верховья Симаррона, — добавил он.

— А почему бы вам не остановиться? У нас есть предложение.

— Мы торопимся, — сказал Оррин и так посмотрел на их лица, словно хотел запомнить.

Не спеша подошли еще несколько человек, и мне показалось, что они собираются зайти нам за спину, поэтому я развернул Серого так, чтобы оказаться лицом к этим людям.

Вышедшим из лагеря ребятам это совсем не понравилось, и какой-то рыжий парень решил, что пора брать быка за рога.

— В чем дело? Ты кого-нибудь боишься?

Когда стоишь лицом к липу с такими подонками, разговоры или бегство ни к чему не приведут, поэтому я, не говоря ни слова, тронул Серого в его сторону, положив правую руку на бедро, в нескольких дюймах от своего шестизарядника. Все замерли, ожидая, что произойдет дальше.

Рыжий парень отошел в сторону, но Серый был настоящим ковбойским конем, на котором отец всегда загонял скот, и раз Серый увидел цель, будь то человек или животное, то ни за что не даст ей уйти.

Рыжий попятился, а я прекрасно знал, что если человек начинает пятиться, ему трудно остановиться и броситься вперед. В какую бы сторону этот парень не дернулся. Серый шел прямо на него. Рыжий от безнадежности схватился за револьвер, и в этот момент я пришпорил коня. Серый встал на дыбы, и рыжий тяжело грохнулся о землю, выронив револьвер, который упал в нескольких ярдах от него.

Рыжий лежал на спине, мой конь стоял прямо над ним, а я не произнес ни единого слова.

Пока все наблюдали за разыгравшимся спектаклем, Оррин вынул револьвер и теперь держал его в правой руке, а Том Санди и Кэп Раунтри приготовили винтовки.

— Как я уже говорил, — заметил Кэп, — мы всего-навсего проезжаем мимо.

Рыжий начал подниматься, но мой Серый переступил с ноги на ногу, и рыжий оставил эти попытки.

— Встанешь, когда мы уедем. Ты слишком торопишься очутиться в могиле.