— Откуда ты знаешь дона Луиса?

— Его так зовут? Просто подошел потолковать.

— Приттс говорит, что соседи о нем плохо отзываются. — Оррин понизил голос. — Дело в том, Тайрел, что народ собирается его тряхнуть.

— Кто этот Приттс? Тот человек, с которым ты разговаривал?

— Джонатан Приттс и его дочь Лаура. Очень приличные люди из Новой Англии[2]. Он покупает и продает землю под постройки для переселенцев. Лаура не слишком довольна, что пришлось переехать, оставив свой прекрасный дом и влиятельных друзей, но мистер Приттс счел своим долгом отправиться на Запад, чтобы помочь честным людям освоить эти земли.

Что-то в словах брата показалось мне лживым, да и на Оррина это было непохоже. Но вспомнив, как гудела у меня голова после встречи с молоденькой испанкой, я подумал, что он должен почувствовать себя точно так же после разговора с этой узколобой блондинкой.

— Вряд ли, Оррин, кто-то оставил бы дом и приехал сюда, если это не сулит выгоды. Мы направляемся на Запад, потому что наша ферма не может нас прокормить. Похоже, и у Джонатана Приттса те же причины.

Оррин выглядел потрясенным.

— О, нет. Ничего подобного. Дома Приттс был очень большим человеком, а если бы остался сейчас, его могли избрать в сенат.

— По-моему, кто-то наговорил тебе ерунды про влиятельных друзей Приттса и прекрасный дом, — сказал я. — Если он покупает и продает землю, то наверняка не от доброты душевной, а потому что можно заработать неплохие деньги.

— Ты ничего не понимаешь, Тайрел. Они приличные люди, и тебе не помешает с ними познакомиться.

— Когда мы начнем сгонять скот в стадо, времени для знакомств не останется.

Оррин замялся. Было видно, что он чувствует себя неловко.

— Мистер Приттс предложил мне работать его помощником. Он собирается покупать землю под новые поселения. Говорит, что скоро освободится много земель, на которых сейчас находятся старые испанские ранчо.

— У него много людей?

— Около дюжины, но скоро будет больше. Пока я познакомился только с одним из них. Его зовут Феттерсон.

— Со шрамом на губе?

— Ну да! — Оррин с любопытством посмотрел на меня. — Ты его знаешь?

Тогда я рассказал Оррину о стычке на заднем дворе салуна, когда Риду Карни досталось по голове дубовым ведром.

— Значит, — тихо произнес Оррин, — я откажусь от работы. И расскажу мистеру Приттсу о Феттерсоне. — Он помолчал. — Хотя не хочу терять связи с Лаурой.

— С каких это пор ты начал бегать за девушками? Мне кажется, обычно они тебе не давала прохода.

— Лаура другая… Я никогда в жизни не был знаком с девушкой из города. Она очень приятная. Манеры, воспитание… Ну, ты меня понимаешь…

В тот момент я подумал, что лучше бы он вообще с ними не знакомился. Дурацкие городские манеры и городская одежда совсем вскружили голову моему брату.

И еще одно беспокоило меня. Джонатан Приттс говорил, что скоро освободятся земли, где были испанские ранчо. А мне стало интересно, что же случится с испанскими донами, владевшими этой землей.

Вспомнив всадников дона Луиса, я подумал, что никакая банда, собранная из проходимцев типа Феттерсона, не сможет вытеснить испанцев с их земель. Хотя нас эти проблемы не должны волновать. Начиная с завтрашнего дня, мы начинаем сгонять в стадо бесхозных коров.

Как бы то ни было, Оррин на шесть лет старше, и ему, всегда везло с девушками, на меня же они никогда не обращали внимания, поэтому я не спешил давать брату советы.

Лаура Приттс — вроде бы симпатичная девица. Однако мерзкий чалый мустанг никак не шел у меня из головы. Они точно в чем-то были схожи.

Оррин отправился обратно в кафе, а я зашагал по улице. Возле фургонов бродило несколько мексиканцев. В городе было спокойно.

Вдруг послышался голос Раунтри:

— Осторожнее, Тай.

Я оглянулся.

По улице в мою сторону шел Рид Карни.

Глава 3

Дома, на холмах Теннесси, Оррина любили все, но я ему не завидовал. Не то, чтобы меня недолюбливали или я чем-то обижал соседей, просто ни с кем не сходился близко. В этом, наверное, моя вина, я люблю людей, но мало с ними общаюсь. Дикие животные, нехоженные тропы и горы мне нравятся больше.

Отец однажды сказал: «Тайрел, ты не такой, как все. Хотя не вздумай об этом жалеть. Ты не очень легко сходишься с людьми, но если у тебя появятся друзья, они будут настоящими друзьями и всегда поддержат тебя в трудную минуту».

Тогда я думал, что он ошибается, потому что никогда не видел своего отличия от других. И только сейчас, глядя на идущего по улице Рида Карни и зная, что он жаждет моей смерти, я ощутил в себе нечто, чего никогда не чувствовал раньше. Даже когда Длинный Хиггинс прицелился в Оррина.

На меня навалилось что-то яростное, ужасное, и едва не задушило, но затем вдруг это ощущение исчезло, и я почувствовал необыкновенное спокойствие.

Показалось, что время остановилось, секунды растянулись на целую вечность, все происходящее виделось ясно и отчетливо, не осталось ни единой эмоции. Я полностью сконцентрировался на приближающемся человеке.

Карни был не один.

С ним шел Феттерсон, а чуть позади те двое, что выскочили из салуна, когда я уложил Карни, огрев его деревянной бадьей.

Оррин сидел в кафе, а на улице оставался только этот крепкий старик с волчьими глазами. Он-то знает, что нужно делать, ему не надо подсказывать, с какой карты ходить в такой ситуации… Мне, правда, тоже.

В неожиданно нахлынувшей волне грусти и обреченности я осознал, что рожден именно для риска.

Некоторым дано писать, некоторым рисовать, а некоторым — вести за собой людей. Мне же суждено… Не убивать, нет, хотя в последующие годы придется убить гораздо больше людей, чем хотелось бы. Мне суждено постоянно искать выход из ситуаций, подобных нынешней.

Рид Карни шел сейчас по улице и думал, что будут говорить о нем у походных костров и в ковбойских лагерях после того, как произойдет эта история. Он думал, как будут расписывать его, Рида Карни, когда он шел убивать Тайрела Сэкетта.

Ну, а я ни о чем не думал, просто стоял и ждал, зная, что в этой жизни некоторых событий не избежать.

Справа от меня хлопнула дверь, и я догадался, что на крыльцо вышел дон Луис. Было очень тихо, и я даже услышал, как он чиркнул спичкой, прикуривая сигару.

Рид находился на расстоянии сотни ярдов от меня. Я подождал, пока он пройдет половину пути и двинулся навстречу.

Рид остановился.

Похоже, он не ожидал, что я приму его условия игры. Он рассчитывал, видимо, что охотником будет он, а я попытаюсь избежать перестрелки. Пока Рид шел эти пятьдесят ярдов, с ним что-то произошло. И это не удивительно — пятьдесят ярдов могут стоить целой жизни.

Вдруг я понял, что его не обязательно убивать. Может быть, в эту секунду я перестал быть мальчиком и стал мужчиной, разобравшись наконец в своей натуре. Самая сложная часть поединка правильно оценить противника. Быстро выхватить револьвер из кобуры и даже метко выстрелить не так важно. Некоторые ганфайтеры, быстрее всех выхватывавшие оружие, и умирали быстрее всех.

Теперь я начал понимать, в каких ситуациях убивать необходимо, а в каких — нет.

Рид Карни хотел выиграть поединок, однако у меня были совсем другие намерения.

Глядя на Рида, идущего по середине улицы, я знал, что мне не нужен револьвер, чтобы с ним справиться. Неожиданно возникла мысль — ведь Рид Карни — просто возомнивший о себе юнец. Он считал себя закаленным ганфайтером, но на самом деле побаивался, что в него могут выстрелить. Если пытаешься завоевать репутацию лихого парня, следует иметь в виду — обязательно наступит час, когда нужно будет показать себя в деле. Представлять себя кем-то и быть им — не одно и то же.

В поединке нет ничего волнующего или захватывающего. Требуется лишь холодный расчет, ведь один из противников будет либо убит, либо тяжело ранен, а могут пострадать оба…

Некоторые бросают вызов будучи уверенными в своей исключительности или надеются; что пуля пощадит их. Они думают, что погибнет другой.

Но только это не так. Умереть можешь ты. И это твоя жизнь кончится, словно тебя не было вовсе, через несколько минут после твоих похорон никто о тебе не вспомнит, кроме, может быть, жены или матери. Если опустить палец в воду, а потом вытащить? Что останется?.. То же останется после твоей смерти в памяти живых.

Рид Карни думал о себе, как о человеке, с которым опасно связываться, а потому и решился на поединок.

Наверное, я уловил нечто в его походке или во взгляде. Я почувствовал это, а не увидел, поскольку был не таким, как все. Внезапно мне стало ясно, что после десяти шагов желание драться у Рида стало пропадать. Впервые Карни начал осознавать, что я тоже буду в него стрелять. Стрелять, чтобы убить.

Он, наверное, запаниковал. Наверное. Нельзя все время блефовать, ведь противник может разъяриться, и тогда предстоит настоящая перестрелка-поединок не на жизнь, а на смерть.

Те, кто собирались посмотреть, как он со мной расправится, высыпали на улицу. Я не сомневался, что о них позаботится Кэп, и думал только о Карни. Он хочет моей смерти. Или, скорее, горит желанием прославиться тем, что он меня убил.

Я шел навстречу Риду. Мой противник сначала наверняка был настроен серьезно, однако сейчас просто замер на месте. И все. А затем до него дошло — если не выхватить оружие сейчас, потом будет поздно.

По лицу Рида струился пот, хотя вечер не был жарким. Я медленно шел ему навстречу. И вот наконец он сделал шаг назад, раскрыв рот, словно ему было трудно дышать.

Я остановился на расстоянии вытянутой руки от Карни. Он дышал, как будто долго бежал в гору.

— Я мог бы убить тебя, Рид.

Я в первый раз назвал его по имени. Он посмотрел мне в глаза, ошарашенно и смущенно, словно мальчишка.

— Ты хочешь стать большим человеком, Рид, но этого невозможно добиться с помощью револьвера. Ты просто не рожден для таких поступков. Если бы ты дернулся за своей пушкой, то был бы уже мертв, валялся бы в пыли, грязный и окоченевший с последним воспоминанием о такой боли, как будто тебе в живот вгрызлась крыса. Так что, Рид, осторожно и медленно поднимай руки, расстегивай оружейный пояс и бросай на землю. А затем поворачивайся и шагай прочь.

Все вокруг замерли. Легкий ветерок поднял пыль и тут же стих. На крыльце «Дроверс Коттедж» скрипнула половица — кто-то переступил с ноги на ногу. Далеко в прерии пел жаворонок.

— Расстегивай пояс!

Рид пристально смотрел на меня широко раскрытыми глазами. По его щекам ручейками стекал пот. Затем он провел языком по пересохшим губам, начал расстегивать пряжку пояса. Кто-то из зевак шумно выдохнул. В какое-то мгновение Карни мог попытаться выхватить револьвер, но он не стал искушать судьбу и разжал пальцы. Оружейный пояс упал на землю.

— На твоем месте я бы оседлал коня и смотался отсюда. Земля большая, есть куда поехать.

Карни попятился назад, потом повернулся и пошел прочь. Когда до него дошло, что случилось, он зашагал быстрее. Один раз Карни споткнулся, чуть не потерял равновесие, но удержался и двинулся дальше.

Через секунду я левой рукой поднял оружейный пояс и обернулся.

На крыльце стояли Оррин, Лаура Приттс, ее папочка, дон Луис… И его внучка.

Там же торчал и Феттерсон, судя по всему, злой, как собака. Он надеялся проучить меня, но затея сорвалась. И как сорвалась! Хотя он наверняка не хотел связываться с Кэпом Раунтри… Никто не решился бы иметь дело с матерым старым волком, однако ненависть в холодных, темно-серых глазах Феттерсона испугала бы кого угодно.

— Выпьем за мой счет, — сказал я.

— Мне только кофе, — произнес Кэп.

Я посмотрел на Феттерсона.

— Вас я тоже угощаю.

Он хотел сказать что-то неприятное, но вместо этого произнес:

— Будь я проклят, если не выпью за ваш счет. Знаете, мистер, в смелости вам не откажешь.

Дон Луис вынул изо рта сигару, стряхнул длинный столбик пепла, затем взглянул на меня и что-то произнес по-испански.

— Он предлагает ехать вместе с ним, — перевел Кэп. — И еще говорит, что ты храбрый человек… А главное — мудрый.

— Gracias[3], — произнес я единственное слово, которое знал по-испански.

В 1867 году дорога на Санта-Фе была уже старой и изъезженной, тяжелые фургоны, везущие грузы из города Индепенденс, штат Миссури, пробили кое-где глубокую колею. Вообще-то это была не совсем дорога в общепринятом смысле слова, а широкий тракт с несколькими, колеями, которые фургоны оставили за пятьдесят с лишним лет. Кэп Раунтри говорил, что впервые проехал здесь в 1836 году.

Мы с Оррином горели желанием увидеть новые земли и все время ждали, когда на горизонте покажутся вершины высоких гор.

Мы ехали, чтобы найти в этих краях место, где можно построить ранчо для мамы. Рассчитывали на удачу. Дома остались два младших брата, а старший, Телль — не объявлялся целую вечность. Мы знали только, что он жив и скоро должен вернуться с войны. Когда началась Гражданская война[4] он пошел добровольцем в армию, а потом остался воевать с индейцами сиу в Северной и Южной Дакоте.

Мы ехали на Запад, по ночам устраивали общий лагерь и, поверьте, это было здорово — сидеть и слушать, как поют спутники-испанцы. А они пели часто.

Попутно я внимательно слушал рассказы Раунтри. Старик много повидал за свою жизнь, жил у сиу и у других племен индейцев. Для начала он научил меня правильно произносить трудное название одного племени: не-персе. От Раунтри я узнал много нового об обычаях и традициях индейцев, о прекрасной породе лошадей, называвшейся аппалуза, — черно-белых пятнистых красавцах.

Одежда моя износилась, поэтому я купил у одного испанца полный комплект и щеголял теперь в красивой замшевой куртке с бахромой. Из старых вещей у меня остался только револьвер. За три месяца после ухода из дома я поправился фунтов на пятнадцать. Но не растолстел, а как бы возмужал. Жаль, что меня не могла увидеть мама.

В первые дни мы не встречались ни с доном, ни с его внучкой. Правда, однажды, когда я подстрелил бегущую антилопу с трехсот ярдов, дон Луис случайно увидел это и похвалил меня.

Иногда его внучка садилась на лошадь и ехала рядом с фургонами, а где-то через неделю после начала путешествия она подъехала ко мне на гребень холма, откуда я осматривал окрестности.

В этих краях никогда нельзя верить тому. что видишь. С вершины холма поросшая травой земля выглядела ровной и открытой, но там могло быть не меньше полдюжины мелких оврагов, или лощин, в которых прячутся индейцы.

Девушка подъехала ко мне, когда я разглядывал местность. У нее были прекрасные темные глаза, длинные ресницы, и мне она показалась самым очаровательным созданием на свете.

— Не возражаете против моего общества, мистер Сэкетт?

— Я-то не возражаю, а как дон Луис? По-моему, ему не слишком понравится, если его внучка будет общаться с каким-то бродягой из Теннесси.

— Он мне позволил, но велел спросить и вашего разрешения. И еще дедушка говорит, что вы не позволите мне сопровождать вас, если это опасно.

На холме, где мы стояли, было прохладно и ветрено, а потому не пыльно. Вереница фургонов и вьючных лошадей тянулась в полумиле к юго-западу. В тот день девушка дала мне первые уроки испанского.

— Вы едете в Санта-Фе?

— Нет, мэм, собираемся ловить одичавших коров в Пергетори.