Иван Грозный. Кровавый поэт

Короче говоря, как неопровержимо доказано современными западными историками (и французскими в том числе), максимум жертв Варфоломеевской ночи – три тысячи, а не тридцать. Ровно в десять раз меньше. Так-то.

Что немаловажно, какую-то часть из них составляют вовсе не гугеноты, а самые что ни на есть ревностные католики. Дело в том, что во времена подобных заварушек (как это было во все века и во всех странах) коротким периодом анархии успевают вдоволь попользоваться и уголовные элементы. Пока в Париже шел ночной бой меж католическими и гугенотскими отрядами, в отдалении под шумок парижские маргиналы грабили и богатые католические дома, убивая направо и налево при малейшем сопротивлении – а заодно, как это блестяще описал Дюма в «Королеве Марго», иные сводили личные счеты, справедливо, увы, рассчитав, что «война все спишет».

Отличный пример можно найти в записках австрийского студента Гайцкофлера, учившегося в Париже и ставшего очевидцем Варфоломеевской ночи. Во время заварушки какие-то мерзавцы вытащили из дома гугенотку с двумя малолетними детьми и бросили всех троих в Сену. Рядом случился некий парижанин, стопроцентный католик, но человек не в пример более гуманный. Он взял лодку и поплыл спасть тонущих. Мать он вытаскивать не стал, уж настолько его гуманизм не простирался – но обоих детишек спас, объяснив погромщикам, что воевать с малолетними все же явный перебор.

Тут объявился его родственник и в два счета разжег собравшихся было уходить погромщиков, вопя что-то вроде:

– Католики добрые! Что ж вы смотрите на это безобразие? Да он же сам скрытый гугенот, точно вам говорю! Бей его, ребята!

Гуманиста тут же прикончили. Один многозначительный нюанс: ревнитель веры был единственным наследником весьма зажиточного «спасателя». И тут же вступил во владение всем его немаленьким имуществом… Так что дело вовсе не в религии…

А вот теперь самое время вернуться в Англию, куда уже докатились известия о Реформации.

Король Генрих VIII как раз собирался разводиться с женой – разонравилась, присмотрел другую… Папа Римский согласия на развод не давал. Тогда Генрих, недолго думая, объявил себя борцом с прогнившей поповщиной и реформатором номер один всея Британии. Конфисковал все имущество церкви на Британских островах, поделил его меж собой и приближенными, а главой новой, реформированной церкви объявил самого себя. После чего глава церкви, как легко догадаться, мигом разрешил королю развод с опостылевшей супружницей…

Двух других своих жен король отправил на плаху (всего их у него было шесть, в седьмой раз он заново жениться не успел, потому что помер).

И очень быстро Англия покрылась плахами и виселицами. Согласно подсчетам историков, за все время царствования Генриха VIII было казнено семьдесят тысяч «простонародья» – иначе говоря, два с половиной процента тогдашнего населения Англии. И вдобавок несколько сотен людей обоего пола, принадлежавших уже к знати, вплоть до самой высшей.

Что характерно, ни один английский (да и иностранный) историк не припечатывает Генриха клеймом «безумного тирана» или «охваченного манией преследования параноика».

Говорю вам, на Западе нет интеллигенции – а потому и шизофренических писаний меньше, и к оценке своих монархов подходят более взвешенно.

Как ни цинично это звучит, но Генрих и в самом деле не был ни садистом, ни безумцем. Не был, хоть ты тресни. Палач, конечно. Тиран, чего уж там. Но не безумец и не тупой садист. Прощать его никто не собирается – но за всеми этими смертями стояла не изуверская прихоть, а прагматичная, циничная, четко разработанная программа…

Повторяю по буквам: программа.

Англия всерьез намеревалась стать центром производства сукна для всей Европы – прибыли ожидались неслыханные. Сукно – это шерсть. Шерсть – это овцы. Овцы – это пастбища… а огромные земельные площади все еще находятся в руках крестьянских общин, которые вовсе не горят желанием их отдавать под овечьи пастбища, справедливо не усматривая для себя лично никакой выгоды, кроме убытков…

И начался процесс, известный в истории как «огораживание», – всеми неправдами землю у общин все же отнимали, а крестьян заставляли уходить на все четыре стороны. Ну а на больших дорогах их уже поджидали королевские судьи, которые хватали безземельных и вешали «за бродяжничество». У этой кампании, как и следовало ожидать, был не садистский, а опять-таки прагматический смысл: шерсть в сукно перерабатывали на фабриках-мануфактурах, которые нуждались во множестве рабочих рук, – причем желательно было платить «пролетариям» как можно поменьше. Свободный человек, имеющий возможность выбирать, не пойдет горбатиться за гроши. Ну а тот, у которого есть выбор лишь между придорожной виселицей и тесным вонючим домиком мануфактуры? То-то…

Все и получилось, как было задумано: сломленная жесточайшим террором бесприютная крестьянская масса толпами двинула на мануфактуры – жить-то хотелось, да и семью надо было как-то прокормить. Англия и в самом деле неимоверно поднялась на торговле шерстью – ну, а о том, какими методами это было достигнуто, британцы предпочитают не вспоминать. И, как уже говорилось, не склонны именовать Генриха «параноиком». Впечатлительный писатель Диккенс, как творческому человеку и полагается, в своей «Истории Англии для юных» выражений не выбирал, называл короля и «чудовищем», и «извергом рода человеческого», и «кровопийцей» – но ни о каком «безумии» и он не заикался. Ну а что до профессионалов, то настоятельно рекомендую тем, кто интересуется вопросом, капитальный труд одного из крупнейших историков Британии XX столетия Дж. М. Тревельяна. Прелюбопытнейшее чтение, прелюбопытнейший пример чопорного английского подхода к делу. Казни при Генрихе? Ну да, что-то такое было… Огораживание общинных земель? Ну так оно никакого ущерба не нанесло, поскольку огораживания, да будет вам известно, «повышали благосостояние», и только «некоторые из них», как изящно пишет Тревельян, «способствовали убыли населения». Обтекаемо, изящно, академично – и не поймешь реального масштаба бедствий. К тому же Тревельян убеждает читателя, что крестьяне, изволите ли видеть, сами, добровольно и с песнями, помогали огораживать свои бывшие поля, – ну, это нам знакомо, у нас в свое время в колхозы тоже вступали добровольно, поголовно и, что характерно, с песнями…

И наконец, конфискация церковных земель, по Тревельяну, была чуть ли не благом, поскольку эти перемены для «огромной массы монахов» создали «более свободную личную жизнь и более благоприятные возможности жизни в миру». Ведь монастырская благотворительность лишь «умножала количество нищих»…

И совершенно непонятно, отчего же в результате всех благодетельных для темного, не осознающего своей выгоды народа реформ полыхнуло восстание Роберта Кета, о котором Тревельян скрепя сердце все же вынужден упомянуть – это когда мятежники в одном только округе вырезали двадцать тысяч овец, которых на их бывшие земли загнали местные лорды…

Положа руку на сердце, меня как-то не тянет поносить господ вроде Тревельяна последними словами. В глубине души, несмотря на все отрицательное отношение, я к ним чувствую что-то вроде восхищения – с каким, чего уж там, относятся к особо талантливым аферистам. Английские историки, подобные Тревельяну, достигли столь изящного цинизма в затушевывании собственного кровавейшего прошлого, что это уже настоящее искусство. Даже и не знаю, что хуже – английское изящество в превращении своей истории из многотомного уголовного дела в благостную пастораль или российская привычка бездумно все оплевывать без малейшего желания вникнуть в суть событий и действия людей… Честно – не знаю.

Итак, беглое знакомство с историей Англии и Франции нас убеждает: и речи быть не может о какой-то «цивилизации», «культуре» и «строгой законности», якобы позволяющей означенным странам взирать свысока на «варварскую Россию». Германии это тоже касается: как гласит фраза из пошлого анекдота, «И эти люди запрещают мне ковырять в носу!?»

Быть может, в других европейских державах дела обстояли более благолепно?

Увы, увы… Все то же самое – законы существуют главным образом на бумаге, и повсюду, куда ни глянь, самым беззастенчивым образом правит бал высшая аристократия, как ее ни именуй: лорды, герцоги, маркграфы… Для них ни один закон не писан. А тамошние короли зверствуют почище Грозного: в одной Швеции за считанные дни снесли головы чуть ли не сотне епископов и знатных дворян.

А вот вам Дания, 1564 г. Правящие в южной части страны шлезвиг-гольштейнские герцоги на протяжении более чем тридцати лет приращивают свои владения за счет… королевских. Протащили какие-то хитрые юридические крючкотворства, которые им это позволяют, и регулярно делят меж собой королевские имения. А заодно три герцога объединенными усилиями захватили небольшую крестьянскую республику Дитмаршен (помнит кто-нибудь такую?) и поделили ее меж собой…

Италия? Она состоит из пятнадцати относительно крупных феодальных владений и превеликого множества мелких, вроде городов-республик. Но жизнь подчинена тем же принципам: крупные феодалы творят, что хотят, только щепки летят. Даже суды в Италии раздельные: для благородных дворян одни, для прочих сословий – другие.

Кое-где такая система сохранится до девятнадцатого столетия…

Польша, быть может? Не смешите меня, я вас душевно умоляю! Нашли оазис свободы…

Свободы там и в самом деле хватает – но исключительно для узкой кучки панов магнатов. Вот уж эти действительно могут все, что хотят. С вольностями дворянскими здесь обстоит даже покруче, чем во всей остальной Европе: по крайней мере нигде больше дворянство не имеет законного, в бумагах написанного и печатью удостоверенного права на мятеж против короля – а вот польское шляхетство такое право имеет. И всецело им пользуется при необходимости, а то и просто так, когда подурить захотелось. Короли еще пока что не выбираются, но они поставлены в такое положение, что им и в голову не придет хоть на миллиметр ущемить обширнейшие шляхетские привилегии (и что меня больше всего удивляет, так это то, что на протяжении всей своей буйной истории польские дворяне ни одного короля не убили – учитывая, сколько своих монархов прикончили британцы…).

Вот для примера несколько характерных высказываний. Лев Сапега, один из богатейших магнатов: «Я не считал бы себя настоящим Сапегой, если бы не чувствовал охоты к борьбе с королем».

Когда чуточку позже, уже во времена выборных королей, превратившихся в сущих марионеток, здравомыслящие люди подняли в сейме вопрос, а не вернуться ли к наследственной королевской власти, посыпались столь же примечательные изречения. Некий шляхтич Сухоржевский (даже не из магнатов!): «Не убоюсь признаться вам: не хочу существования Польши, не хочу имени поляка, если мне быть невольником короля». Епископ Коссаковский: «Врагом отчизны следует считать того, кто дерзнет предлагать наследственность престола».

Между прочим, именно эта дурь и привела в конце концов к тому, что Польша исчезла с географической карты, как пятно от варенья с клеенки, – но это уже другая история…

В общем, повсюду, по всей Европе буйная магнатская вольница, именовавшаяся по-разному, но являвшая собою однотипное национальное бедствие, стремилась к максимальной независимости и максимальным привилегиям. А поскольку сильное, централизованное, строго управлявшееся государство автоматически привело бы к потере этой публикой значительной части привилегий, магнаты против него боролись яростно и ожесточенно, при любом удобном случае. Разумеется, не стоит представлять дело так, будто они четко формулировали идею: «Братва, мы должны бороться с сильным централизованным государством!» Тогда и слов-то таких не знали… Однако чутьем, инстинктом, утробой господа магнаты ощущали, что должны бороться против всего того, что ведет к установлению твердой власти. А поскольку олицетворением такой власти был в первую очередь король, то, естественно, в первую очередь выступали против короля, особенно если он был решителен и умен и всерьез собирался приструнить знать – или, по крайней мере, достаточно умен, чтобы не мешать министрам, стремившимся к тому самому. Как, например, Людовик XIII, который, хотя и не знал нынешних политологических терминов, тем же нутром чуял, насколько полезен для державы кардинал Ришелье, – и не давал ему отставки, как ни нажимала магнатская клика…

Ну а теперь следует перейти к нашему многострадальному Отечеству, которое к моменту рождения Ивана Васильевича еще не звалось Московским царством, именуясь Великим княжеством Московским – но уже представляло собой единое государство, где не осталось былых удельных, полностью независимых княжеств. Да и Новгород с Псковом (сепаратистские гнезда, чего уж там) уже были присоединены прочно…

Глава вторая. Не поспешать!

Итак, мы с вами, любезный читатель, в начале XVI столетия – аккурат в то время, когда по Москве поползли слухи, что государь всея Руси, великий князь Василий Иоаннович занедужил…

Поскольку одна из главных тем нашего повествования – магнаты, то их мы в первую очередь и поищем.

Русские магнаты именуются на данном историческом отрезке бояре. Выше них только небо, честное слово. Не вдаваясь в очень уж академические тонкости и чуточку упрощая (ровно столько, чтобы все соответствовало исторической правде), докладываю: боярское сословие разделялось на две категории. В первую входили знатнейшие роды Московского княжества – самые богатые, самые влиятельные. Во вторую – потомки бывших удельных, независимых князей. И те, и другие звались Рюриковичами и Гедиминовичами, поскольку были потомками «звезд первой величины», князей Рюрика и Гедимина. Впрочем, была еще третья категория, менее многочисленная: вполне обрусевшие люди, имеющие в своей родословной происхождение от кого-то из Чингизидов. Что, между прочим, считалось еще более почетным и престижным, нежели числиться Рюриковичем или Гедиминовичем – поскольку согласно политическим реалиям того времени Великое княжество было всего-навсего одним из бывших улусов не так давно распавшейся Золотой Орды, и Чингизиды пользовались большим почтением.

Бояре владели огромными областями, так называемыми вотчинами, то есть наследственными землями, доставшимися от отцов и дедов. «Поместье» было земельным пожалованием, которое давалось лишь на тот период, пока дворянин находится на службе. Иной поместный дворянин мог быть побогаче иного вотчинника – но только до тех пор, пока нес службу и мог пользоваться доходами с «казенного»…

Главным занятием бояр было заседать в Боярской думе – органе, не имевшем ничего общего с парламентом и скорее уж напоминавшем английскую Палату лордов, куда включаются не в результате избрания, а исключительно по древности рода. Ни один великий князь (что бы ни творилось у него в душе) не мог вести более-менее важных дел без вдумчивого обсуждения таковых с боярами (за чем они строго следили). Обычная формулировка того времени: «Великий князь решил, и бояре приговорили». Любому из них по отдельности государь мог снести буйну голову – и, случалось, сносил. Но вот на всю касту покушаться нельзя было никоим образом. Так повелось еще со времен Дмитрия Донского, который на смертном одре говорил своим детям: «Бояр же своих любите и без их воли ничего не творите» (правда, нельзя исключать, что эти слова, как и вложенные в уста Дмитрия его биографом несказанные похвалы боярскому сословию, были, как бы поделикатнее выразиться, следствием политического заказа определенной группы лиц. Летописец, знаете ли, тоже хочет жить спокойно и не бедно…).

Печать государственная малая (двойная кормчая) царя Ивана IV Васильевича с жалованной грамоты 1577 г. князю Ивану Юрьевичу Мордкину

Печать государственная малая (двойная кормчая) царя Ивана IV Васильевича

Что ни говори, а русский боярин являл собою зрелище величественное и примечательное. Худеньких среди них было мало – считалось, что кому-кому, а уж боярину «для чести» необходимы длинная борода и солидный живот.

Боярин одевается… Шаровары из дорогой иноземной ткани, сорочка из лучшего тончайшего полотна, подпоясанная дорогим кушаком. Поверх нее длинный кафтан, чаще всего из золотистой парчи и с пристежным воротником-«козырем», обильно расшитым жемчугом и драгоценными камнями. Поверх кафтана – неважно, зимой дело происходит или летом – дорогущая шуба до пят, подбитая и отороченная лучшими мехами, с широченным воротником пониже лопаток. Воротник этот частенько застегивался массивной золотой застежкой с самоцветами. На голову надевается сначала расшитая золотом шапочка-мурмолка наподобие еврейской ермолки (названия к тому же подозрительно схожи), а уж на нее – высокая меховая шапка, именовавшаяся «горлатной», высотой чуть ли не в метр. Сапоги из мягкого сафьяна, расшитые жемчугом. Драгоценный, из золота с самоцветами пояс, перстни, нагрудные цепи, а то и браслеты – «запястья». Сабли, как правило, нет, она надевается только в военных походах – зато уж за голенищем сапога непременно «засапожный» нож, штука серьезная.

Во всем этом великолепии особенно не разбежишься – но боярин как раз и обязан выступать медленно, плавно, с достоинством (бегают холопы, посланные с поручением). К тому же ради пущей чести нашего героя ведут под руки прислужники.

Выходит он на улицу, с помощью дюжины рук влезает на лошадь – ей опять-таки полагается быть дородной. Седло – из заграничного сафьяна или бархата, в любом случае расшито золотом сверх меры. Лоб коня украшен золотой или, по бедности, серебряной бляхой с эмалью и самоцветами – но серебра избегают, чтоб достоинства своего не ронять… На шее коня науз – здоровенная кисть из золотых, серебряных и жемчужных нитей. Сбруя увешана бубенцами (желательно опять-таки из благородных металлов), а также волчьими, лисьими и куньими хвостами…

Тронулись! На коне полагается ехать ша-а-гом, с величайшей степенностью, быстро скачут только люди подневольные, вынужденные торопиться по чужому повелению, а нам приказать редко кто может, даже государь просит…

Длиннющая борода расчесана, заплетена в косички, украшена лентами и всевозможными драгоценными подвесками. А едет наш герой, боже упаси, не в одиночестве, а в сопровождении немалой свиты, число которой может переваливать за сотню. Если дело происходит зимой – вереница саней или возков, если летом – множество верховых. И при любой погоде впереди знатного боярина плетьми расчищают дорогу особые холопы, вокруг кортеж из вооруженных дворян, а позади, для почету – толпа дворовых, частенько босоногих, но в пышных ливреях. Чем больше народу, чем сильнее они поднимают гвалт, тем богаче боярин, тем ему больше уважения от окружающих.

Вот так они выглядели, вот так они в Кремль и езживали – впечатляющее, должно быть, зрелище… Не способное сравниться, по-моему, ни с одним современным кортежем утыканных мигалкам тачек…

Но сила боярства была, разумеется, не в пригоршне самоцветных камней на сапогах и даже не в высоком происхождении.

Сила в том, что именно они управляли, а точнее, правили на местах. Система эта с бесхитростной простотой именовалась «кормлением» – в те времена еще не было шустрых спичрайтеров, журналистов и политологов, натасканных выдумывать обтекаемые термины и уклончивые формулировки…

Государь всея Руси вообще-то правил всей Русью – но, если можно так выразиться, теоретически. Потому что на местах, повторяю, правили бояре. Боярин, получивший «в кормление» ту или иную область, становился там полновластным хозяином всего, что движется. Именно он собирал налоги (сколько из собранного отправлялось в «федеральный центр», а сколько оставалось в кармане, пусть каждый судит в меру своей испорченности), именно он осуществлял, выражаясь современным языком, всю исполнительную и судебную власть. Всю. При этом, особо подчеркиваю, на Руси тех времен попросту не имелось того, что мы сегодня именуем «вертикалью власти». Не было центральных государственных учреждений, осуществлявших бы контроль, надзор и минимальный присмотр за властями на местах.

Не было. Никаких. Как не было и законов, регламентирующих деятельность севших на «кормление». Все делалось при надобности посредством особых великокняжеских указов. Назначается боярин руководить – следует указ. Решил царь его проверить (а то больно уж нехорошие слухи ползут) – отправляется другой боярин с соответствующим указом.

Вдумайтесь еще раз: не было никаких постоянных государственных учреждений, осуществлявших «сверху» общее руководство, контроль, надзор, пригляд… И законов касаемо управления государством не имелось никаких. При любой ситуации, требовавшей высокого вмешательства, государь кликал писца и диктовал указ – ради конкретного случая и конкретного человека.

Иван Грозный и Владимир Мономах. Фрагмент иконы «Церковь воинствующая». 2-я пол. XVI в.

Вот в этой-то системе и заключалась сила русского боярства: никто со стороны не мог ими не то что руководить, но хотя бы координировать их деятельность. Были некие неписаные общепринятые правила, и не более того.

В то же самое время в государстве давным-давно существовали детальнейше разработанные своды законов, которые мы бы сегодня назвали Уголовным, Административным, Гражданским кодексами. Быт русского человека как раз и управлялся писаными законами – налоги, ремесла, торговая деятельность, общественный порядок.

Многое, повторяю, было прописано детальнейше – и безусловно, облегчало жизнь, а также в какой-то мере гарантировало защиту от провокаций и ловушек. К примеру, вора, застигнутого в доме, хозяин имел право невозбранно убить – но исключительно в доме, а не на улице. Поскольку уже тогда ясно было, что иной коварный элемент может пристукнуть на улице, скажем, любовника жены или просто врага, а потом с честными глазами заявить, будто преследовал вора. Так же обстояло дело и с находкой в доме улик, чего-то краденого, «поличного». Уже пятьсот лет назад наши предки прекрасно понимали, что проводящие следствие лица не вполне безгрешны и могут что-нибудь сами подкинуть. А потому настоящей уликой признавалось только то «поличное», что лежало в сундуке, ключ от которого был только у хозяина. Вещь, лежавшая в доме свободно, уликой не считалась, поскольку вполне справедливо полагалось, что ее могли и подбросить.

(Ну а поскольку люди не только не безгрешны, но еще и изобретательны, то вполне могло когда-нибудь случиться и наоборот: вор или скупщик краденого свою добычу не в сундук прятал, а клал куда-нибудь в угол, чтобы потом орать: «Подбросили, волки позорные»!)

Однако, повторяю, вертикаль власти как раз и отсутствовала. В Судебнике деда Ивана Грозного, Ивана III, имеются кое-какие начатки законов, позволявших держать под контролем бояр-кормленцев, но именно что начатки… Согласно тому же Судебнику, жители подвластных боярину территорий могли при нужде искать правду в судах, но это их право, сдается мне, оставалось чисто теоретическим. Поскольку существовавшая судебная система торжеству правды как-то не способствовала.

Судите сами. Низший суд на местах, в уездах и волостях, разделенных на судебные округа-«губы», проводился судьями-тиунами под непременным председательством того самого боярина-кормленца. Инстанция рангом повыше, суд по особым делам – опять-таки под председательством боярина. Еще выше – боярский суд (он так и назывался официально), который докладывал дела великому князю. И высшая инстанция – суд под предводительством главы Боярской думы. Ну а теперь сами прикиньте, сколько шансов при такой системе у правдолюбца «с места» найти управу на боярина. Докладывать великому князю, знаете ли, можно по-разному – тут важно не кто докладывает, а как доложить…

Более того: даже эта крайне несовершенная система охватывала далеко не всю территорию страны. Значительная ее часть – те самые боярские вотчины – находилась вне всякой юрисдикции. В жалованных грамотах великих князей так и писалось: мы, великий князь, не вправе судить тех, кто в твоей вотчине проживает… Исключение составляли разве что случаи смертоубийства – и все. В своих землях, таким образом, боярин был еще и за прокурора, и за судью, и за следователя – а заодно уж и за адвоката, взбреди ему в голову такая блажь, что весьма сомнительно.

Кстати, точно такой же «экстерриториальностью» пользовались и принадлежащие церкви земельные владения (а они были весьма обширными). Сохранилась масса грамот с теми же текстами, что касались бояр: великий князь освобождает население церковных владений от всех налогов и повинностей в пользу государства, да вдобавок не имеет права их судить – за исключением опять-таки случаев смертоубийства.

Как видим, весьма даже значительная часть государства находилась на особом положении: и налогов тамошние жители не платили, и судить их не мог никто, кроме тамошнего боярина либо церковного иерарха…

К этому необходимо еще добавить, что церковники не только были феодалами, они еще и вели себя, как заправские феодалы, вместо пастырского служения бросаясь во все политические интриги своего времени, – и даже принимали самое активное участие в междоусобных войнах. Классический пример (один из многих) – судьба московского великого князя Василия, когда он воевал за престол со своими близкими родственниками. В 1446 г., спасаясь от заговорщиков, Василий попытался укрыться в Троице-Сергиевом монастыре, но монахи выдали его сопернику, Дмитрию Шемяке (по его распоряжению Василия ослепили, и он до конца жизни носил прозвище Темный) – да вдобавок позже и в ссылку Василия конвоировали не Шемякины воины, а монахи того же монастыря. Противникам Василия активно помогал и рязанский епископ Иона, за что Шемяка, ненадолго взяв власть, сделал его митрополитом Московским. Позже, когда Василий, несмотря на слепоту, собрал войско и вышиб Шемяку из Москвы, Иона и при нем ухитрился удержаться в прежней должности – должно быть, изрядным оказался дипломатом…

Дело доходило и до чистой уголовщины: в конце XV в. был бит кнутом архимандрит Чудова монастыря – за то, что подделал завещание умершего вологодского князя Андрея, по которому тот якобы передавал монастырю часть своих владений. Таких случаев было много – просто одним везло, а другие, вроде чудовского архимандрита, попадались.

В собственности у церкви были и целые города – например, Гороховец и Алексин-на-Оке. Церковь не платила ни налогов, ни таможенных податей – а потому успешно торговала хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, держала соляные и рыбные промыслы, да вдобавок ссужала деньги под проценты, что вообще-то христианство (как и ислам) решительно осуждает.

Ну а жилось монастырским крестьянам ничуть не легче, чем тем, кто оказывался на землях феодалов светских. Уставная грамота митрополита Киприана Константино-Еленинскому монастырю (1391 г.) обязывает монастырских крестьян строить церкви, монастырские здания и укрепления, пахать, сеять и жать на монастырской пашне, косить сено, ловить рыбу, охотиться на бобров, молоть рожь, печь хлебы, молоть солод, варить пиво, прясть лен, делать сети, а также на Пасху отдавать игумену по телушке со двора (не по полушке, а именно по телушке!) и делать другие подношения. Прохлаждаться, одним словом, некогда…

Категорически не рекомендую видеть во всем этом нечто специфически русское, «варварское». Практически все то же самое существовало и в Западной Европе, тексты иных законов и грамот о привилегиях порой едва ли не дословно совпадают с западноевропейскими аналогами. Да и католические прелаты вели себя точно так же: с азартом участвовали в большой политике, с соколами охотились, денежки под процент ссужали, а со своими крестьянами вели себя не гуманнее.

И все же… «Варварства» тут не было никакого, а вот отсталость российская, безусловно, присутствовала, нравится нам это или нет.

Дело в том, что сходство русских и западноевропейских феодальных порядков существовало лишь до определенного момента. Потом Европа вырвалась вперед, а мы остались позади…

Как бы я в предыдущей главе ни иронизировал над западноевропейцами, как бы ни припоминал им зверства и прегрешения (невымышленные!), вынужден с глубоким прискорбием доложить читателю: эта долбаная Европа при всем своем зверстве все же к моменту рождения Ивана

Грозного обогнала нас и по части ограничения произвола магнатов, и по части гражданских свобод…

Хиленькие свободы, дохленькие, как недоношенный котенок, – но из этих ростков понемногу, очень медленно, все же прорастало то, что обгоняло наше многострадальное отечество. С некоего момента заграничные свободы медленно, но верно укреплялись, а Русь оставалась на месте…

Англия, парламент. Первоначально (и на протяжении нескольких сотен лет) это вовсе не был выборный орган (даже в конце XIX в., когда в парламент уже давненько выбирали, право голоса, кстати, имело всего-то процентов пятнадцать тогдашнего населения королевства, да и то исключительно мужчины). Парламент очень долго был собранием людей всех сословий (за исключением крестьянства), которых король созывал в случае какого-нибудь серьезного государственного дела: введения нового налога, войны и т. д. Вот классический образец подобного приглашения, относящегося к 1295 г.: «Король возлюбленному родственнику и верному своему Эдмунду графу Корнуолла, привет. Так как необходимо позаботиться о мерах против опасностей, которые в эти дни угрожают всему королевству нашему (война с Францией. – А. Б), и мы желаем иметь с вами и прочими королевства нашего магнатами совещание и рассуждение, то мы повелеваем вам именем верности и любви, которые вы имеете к нам… чтобы в воскресенье, ближайшее после праздника святого Мартина зимнего, вы лично присутствовали в Уэстминстере для того, чтобы обсудить, постановить и исполнить вместе с нами, и с прелатами, и прочими магнатами, и другими жителями королевства нашего то, с помощью чего следует устранить эти опасности…»

Да, часть членов созываемого парламента, естественно, принадлежала как раз к магнатам. Но только часть. Точно такие же приглашения получало духовенство. И не одно оно. Отрывок из королевского приглашения, относящегося к тому же году, к той же предстоящей парламентской сессии: «Мы предписываем тебе… чтобы ты распорядился без замедления избрать и к нам в указанный выше день и место направить от названного выше графства двух рыцарей и от каждого города графства двух граждан и от каждого бурга[2] двух горожан из более выдающихся и более способных к труду…»

Как видим, в отличие от Руси, в парламенте заседали представители не одной только знати – и на протяжении последующих столетий это правило уже не менялось. И уже в XIV столетии парламент из простого «совещания» при короле приобрел три важнейших права:

1. Право участвовать совместно с королем в разработке законов и самому предлагать законы.

2. Право решать вопросы о налогах с населения.

3. Право осуществлять контроль над высшими должностными лицами и в некоторых случаях выступать в виде особого судебного органа.

Из этих трех пунктов и родились знаменитые британские свободы, пусть даже формировавшиеся на протяжении долгих столетий…

И еще один, крайне существенный момент. Примерно в те же годы в Англии стала формироваться королевская (то есть государственная) администрация, существовавшая параллельно с той самой системой «боярского кормления», что в Англии звалась «ленным правом». Проще говоря, образовалась сила, с которой региональные магнаты, даже самые дерзкие, не могли ничего поделать – разве что поубивать, но это уже расценивалось бы как государственная измена…

В каждом графстве имелся королевский шериф, чиновник с крайне широкими полномочиями, который начальствовал над королевскими бейлифами. Кроме них, представителями королевской администрации на местах были избиравшиеся собраниями жителей коронеры и констебли. Коронер вел расследования по фактам насильственной смерти (или при подозрении на таковую), а констебли выполняли полицейские функции. В конце XIII в. в каждом графстве появились по восемь мировых судей, которые четыре раза в год разбирали уголовные дела, контролировали цены на продукты, следили за соблюдением мер и весов, устанавливали размеры заработной платы, надзирали за выполнением рабочего законодательства. Для назначения мировым судьей вовсе не обязательно было принадлежать к «благородному» сословию: достаточно иметь определенный годовой доход (немаленький, правда).

Все эти чиновники, повторяю, были зависимой только от короля «вертикалью власти». Более того, была специально разработана система, по которой шерифы могли принимать жесткие меры против местных лордов, то есть «бояр», когда те захватывали крестьянский скот, пытались «по старинке» разрешать споры и тяжбы местных жителей, не выполняли королевские приказы, оказывали давление на «свободных людей».

Это был противовес магнатам-феодалам. Любого из чиновников, как легко догадаться, можно было попытаться подкупить или запугать – но не каждого купишь, да и запугаешь не всякого… Ну а вдобавок в Англии с XIII в. существовали суды присяжных – составная часть общей судебной системы, опять-таки не подчинявшаяся местным феодалам.

А потому история английского правосудия пестрит примерами вроде случая с Роджером Мортимером, графом Марчем, имевшего место в 1324 г. Означенный граф вырыл канаву на земле, которая, согласно закону, была общинным пастбищем. Крестьяне канаву моментально засыпали. Граф, вместо того чтобы налететь с оравой подручных и отходить плетьми правого и виноватого (как поступил бы и русский боярин и английский лорд более ранних времен), подал на крестьян в суд – такие уж времена стояли на дворе. В суде низшей инстанции он протащил решение, по которому крестьяне должны были уплатить ему приличную сумму за «ущерб». Крестьяне подали апелляцию, дело пошло выше и выше по всем ступенькам тогдашней английской судебной системы, дошло до короля и его Суда королевской скамьи. Несправедливое решение было аннулировано, а графу указано, чтобы впредь рыл канавы только там, где имеет на это право по закону, а не по прихоти.

Ну разумеется, эта система была далека от совершенства. Нет сомнений, что там открывался широкий простор для взяток, подкупа, тех или иных форм давления на суд, что человеку бедному и невлиятельному частенько невероятно трудно было тягаться с богатым и знатным. Не в том дело. Главное, такая система в Англии была – а на Руси не имелось ничего отдаленно похожего на «противовес» боярскому правлению…

Во Франции задолго до рождения Ивана Грозного наблюдались те же процессы, что и в Англии. Французский парламент, правда, не имел ничего общего с английским. То, что в Англии называлось «парламент», во Франции именовалось «Генеральные штаты», созывавшиеся, в отличие от английского парламента, крайне редко и нерегулярно. Более важно другое: французский парламент был высшим судебным учреждением. Вообще, вся судебная система очень рано оказалась в руках короля – как и администрация. Во-первых, имелось отдельное сословие юристов-законоведов, сплошь и рядом служившее инструментом против высшего дворянства, во-вторых, «вертикаль власти» опять-таки была совершенно не подконтрольна магнатам на местах. И вдобавок в 1445 г. французский король создал регулярную армию, которую разместил гарнизонами по стране в первую очередь для того, чтобы не допускать феодальных смут.

После этого и в Англии, и во Франции, конечно же, не воцарились мир и благодать. Знать периодически бунтовала, развязывала настоящие гражданские войны, так или сяк оказывала противодействие королевским чиновникам – но в том-то и суть, что всякий раз замешанные в этих делах благородные господа оказывались автоматически нарушителями законов. И над ними с первого же момента повисали вполне конкретные обвинения, грозившие вполне конкретными карами. Кому-то удавалось от обвинений отвертеться и кары избежать, а кому-то и нет. Главное, были законы, была администрация, были суды, присяжные и королевские прокуроры. А на Руси ничего этого не имелось. Конечно, теоретически, согласно тогдашним Судебникам великих князей, и на Руси простые граждане имели право участвовать в тяжбах в качестве наблюдателей, а также право искать правду по инстанциям – но вот не имелось механизма на манер английского или французского, который теоретические права обеспечивал бы практической поддержкой…

И еще. В Западной Европе существовали в качестве самостоятельного юридического лица города, уже века с тринадцатого практически выломившиеся из феодального права. Здесь сравнивать решительно не с чем, поскольку в Московской Руси ничего подобного не было никогда. Так уж исторически сложилось, что города Московии самостоятельной силой и независимым субъектом права не стали. Обсуждение причин этого явления в мои задачи не входит, поэтому перейдем к бытию западноевропейских городов.

Таковые пользовались немалыми вольностями и привилегиями – разумеется, в рамках законов. В любом случае местное самоуправление всецело оставалось в руках городских органов, и никакой магнат, будь он хоть прямой потомок Адама, не имел права на это посягать. Классический пример – в романе замечательного венгерского писателя Кальмана Миксата «Черный город». Начало восемнадцатого столетия. Местный граф, магнат, олигарх, гордец и сатрап, умышленно застрелил на охоте бургомистра соседнего «вольного города». После чего очень долго носу не казал в этот город, справедливо предполагая самое худшее. Однако приехать все-таки пришлось, поскольку означенный граф был еще и вице-губернатором в тех местах, а именно в городе должно было состояться важное заседание, на котором вице-губернатору непременно полагалось присутствовать. Ну, что делать? Махнул рукой: «Не посмеют, лапотники!» – и поехал.

Посмели. Едва благородный граф въехал в ворота, его схватили, отвели в ратушу и в два счета приговорили к смертной казни, каковую тут же и привели в исполнение. Окрестные дворяне долго сотрясали воздух проклятьями и угрозами в адрес «быдла», но каких-либо действий предпринимать не посмели – прекрасно понимали, что развязывать настоящую войну очень уж чревато… Роман, между прочим, основан на совершенно реальных событиях.