Иван Грозный. Кровавый поэт

Оклад Евангелия. Деталь. Вклад Ивана IV в. Благовещенский собор.

Итак, Коллингвуд. «Какие вещи ищет история? Я отвечаю: red gestae[1] – действия людей, совершенные в прошлом. Хотя этот ответ поднимает множество дополнительных вопросов, многие из которых вызывают острые дискуссии, все же на них можно дать ответы, и эти ответы не опровергают нашего основного положения, согласно которому история – это наука о red gestae, попытка ответить на вопрос о человеческих действиях, совершенных в прошлом».

Лично я в невежестве своем именно такой подход и считаю подлинно научным – а не попытки объяснить действия какого-то исторического деятеля, исходя либо из собственных либеральных воззрений (нелепо все же судить и приговаривать человека шестнадцатого века по меркам и моральным критериям века, скажем, девятнадцатого), либо из откровенной дури. Вот, скажем, еще в 1893 г. психиатр П. И. Ковалевский от большого ума сочинил целую книгу, где бестрепетной рукой вывел Ивану Грозному диагноз: «параноик с манией преследования». Разумеется, сей господин был либералом, интеллигентом и прогрессистом. Нисколько не задумывался над тем, насколько сие согласуется с профессиональной этикой: ставить диагноз пациенту, умершему за триста с лишним лет до того. Да и опирался наш эскулап не столько на сохранившиеся документы, сколько на вышепоминавшиеся книги историков-«обличителей» да на то самое «общее настроение умов» тогдашней просвещенной публики, рассуждавшей примитивно и вульгарно. Головы рубил? Значит, преступник! Заговоры искал? Параноик! Нет бы ему применять к предателям, изменникам и заговорщикам те самые «нравственно-духовные» методы. Продался полякам или шведам? Получи поместье в награду. Заговор составил против царя? Золотую цепь на грудь…

Лично мне гораздо ближе методы Коллингвуда, а потому вновь приведу обширную цитату.

«Когда человек мыслит исторически, то перед ним лежат определенные документы, или реликты прошлого. Его задача – раскрыть, чем было это прошлое, оставившее после себя эти реликты… Предположим, например, что он читает «Кодекс Феодосия» и перед ним – эдикт императора. Простое чтение слов и возможность их перевести еще не равносильны пониманию их исторического значения. Чтобы оценить его, историк должен представить себе ситуацию, которую пытался разрешить император, и представить, какой она казалась императору. Затем он обязан поставить себя на место императора и решить, как следовало себя вести в подобных обстоятельствах. Он должен установить возможные альтернативные способы разрешения данной ситуации и причины выбора одного из них. Таким образом, историку нужно в самом себе воспроизвести весь процесс принятия решения по этому вопросу. Таким путем он воспроизводит в своем сознании опыт императора…»

Золотые слова. Именно ими я и руководствуюсь вот уже одиннадцать лет, приступая к историческим расследованиям. Так, достаточно изучить жизнь и деятельность Ивана Грозного «по Коллингвуду», как ситуация меняется самым решительным образом. Не было никакого параноика, терзаемого манией преследования. И садиста не было. Был умный, толковый и, что уж там, жестокий правитель, все действия которого были подчинены одной цели: укрепить единое государство и навести в нем порядок – в первую очередь посредством создания законов. Практически любое европейское государство проходило в своем развитии именно эту стадию. Другое дело, что иные западные страны лет этак на сотенку отставали от России – например, Франция, где повторить опыт Грозного смог лишь кардинал Ришелье (действовавший совершенно теми же методами, но так никогда и не объявленный садистом либо параноиком, – европейцы в некоторых делах, увы, умнее нас, да и интеллигенция у них водится в столь ничтожном количестве, что, слава богу, не имеет влияния на серьезные исторические процессы).

Все вышесказанное, конечно же, не означает, что в действиях Грозного не было «перегибов», серьезных промахов и напрасных казней, когда под раздачу попадали невиновные. Но, во-первых, в те времена повсеместно нормой была как раз крайняя жестокость (сплошь и рядом, повторяю, превосходившая русскую), а во-вторых, в той сложнейшей обстановке, в которой пришлось всю сознательную жизнь действовать Грозному, просто не обойтись без «перегибов»…

Ну, думаю, достаточно. Начинаем рассказ о непростых временах Ивана Грозного. Поскольку придется затрагивать массу серьезнейших тем, не стоит начинать ни с былинного «Жил да был», ни даже с «Однажды родился…» Личность грозного царя и та эпоха, когда ему пришлось жить, прямо-таки требует начать издалека. Весьма даже издалека. Отступить на сотни лет в прошлое – причем не только России, но и многих других европейских государств. Потому что эпоха Грозного – лишь завершение сложных многовековых процессов, происходивших на территории от Атлантического океана до Уральских гор.

И прежде всего мы рассмотрим один из распространенных, увы, до сих пор мифов: будто деятельность Грозного была лишь выражением «исконно русского варварства», в то время как просвещенная цивилизованная Европа жила в тиши и благодати, строго соблюдая писаные законы и пользуясь всеми демократическими свободами вроде парламентов и прав человека…

Ну что же. Коли уж вы хотите познакомиться с «демократической Европой» шестнадцатого столетия, рекомендую особо впечатлительным натурам заранее запастись валерьянкой…

Глава первая. Жизнь и развлечения старушки Европы

Начать придется с доброй старой Англии, цитадели демократии и парламентаризма. Особенно подробно излагать историю первых пятисот лет британской монархии я не намерен – поскольку собрался написать отдельную книгу по этой теме, которую думаю озаглавить лирически: «Англия: остров кошмаров». Надеюсь, после знакомства с нею найдутся читатели, которые согласятся, что название вовсе не клеветническое…

А пока – краткий курс английской истории вплоть до времен Ивана Грозного.

Как более-менее известно, история Соединенного Королевства началась с того, что в 1066 г., когда умер саксонский король Эдуард Исповедник, на острове браво высадилась компания нормандских воинов под командованием своего герцога Вильгельма. Вильгельм объяснял всем и каждому, что Эдуард, понимаете ли, именно ему завещал королевство, – правда, со свидетелями и письменными подтверждениями дело обстояло как-то туманно… Не вступая в долгие прочувствованные дискуссии, Вильгельм разбил претендовавшего на трон саксонца Гарольда и захватил страну, довольно логично объясняя, что она же теперь бесхозная, нужен присмотр и хозяйский глаз…

Несогласные, видя нешуточную угрозу для жизни, попрятались по лесам (именно они впоследствии и дали толчок легендам о благородном разбойнике Робин Гуде). Вильгельм, уже именовавшийся Завоеватель, принялся хозяйствовать: переписал все английские земли, составив точный кадастр (который коренные жители с горьким юмором обозвали «Книгой страшного суда»), после чего «раскулачил» всех старых землевладельцев-саксов, а их угодья раздал своим сподвижникам, объясняя, что так оно будет гораздо справедливее. Сподвижники хором поддакивали. После этого торжества справедливости в Англии кое-как наладилась нормальная, с точки зрения пришельцев, жизнь – с грабежами, вымогательствами, сносом целых селений и городов, не понимавших новой экономической политики, и прочими прелестями цивилизованного бытия.

В том, что Вильгельм Завоеватель был все же выдающимся государственным деятелем, убеждают обстоятельства его кончины – он ухитрился умереть естественной смертью, чем не всякий английский король мог похвастаться. Устроив во Франции очередную войнушку, наш герой упал с коня и через несколько дней скончался без всякой посторонней помощи. Дворцовые лакеи тут же принялись грабить оставшееся без присмотра имущество и так увлеклись, что ненароком сбросили покойника с кровати на пол, где он и пролежал чуть ли не сутки…

В Англии стал править сын Вильгельма, известный в истории как Вильгельм II Рыжий. Именно ему принадлежит сомнительная честь быть первым английским монархом, погибшим насильственной смертью (нет сомнений, что сам Вильгельм, предложи ему этакую честь заранее, отказался бы самым решительны образом).

Оленинки захотелось его величеству… Вот и отправился на охоту в сопровождении одного-единственного спутника, некоего сэра Вальтера Тирелла.

Больше его живым не видели. Вечером какой-то скромный угольщик заметил под деревом бездыханного короля со стрелой в груди – что, согласитесь, на самоубийство списать как-то трудновато. Сэр Вальтер, ударившийся в бега, вскоре обнаружился аж во Франции. Там он под присягой заявил: ехали они с королем, ехали, вдруг из кустов ка-ак порхнёт злодейская стрела – и прямехонько королю в сердце. Ну а он, сэр Вальтер, испугался, что отдельные испорченные личности заподозрят именно его, и срочно эмигрировал…

Как там обстояло дело, останется неизвестным. Вообще-то Рыжий заимел в Англии столько врагов, что вполне могло случиться и описанное Тиреллом. Кто-то в те времена распускал и еще более неправдоподобную сплетню: якобы Тирелл и в самом деле стрелял, но – по оленю, вот только стрела, «срикошетив» от дерева, угодила в короля. Похоже, что эти слухи исходили из окружения брата Рыжего, Генриха Грамотея (его так прозвали за то, что он умел читать и писать, что для тогдашних королей было большой редкостью), ставшего властителем Англии после смерти Вильгельма II. Правда, нашлись циники, которые про самого Грамотея в связи с убийством распускали всевозможные нехорошие слухи…

После недолгого периода относительно мирной жизни в Англии началась гражданская война – собственно, большая семейная разборка. За королевский трон насмерть принялись драться двоюродные брат с сестричкой, Стефан и Матильда. Стефан был сыном дочери Завоевателя Аделы и графа Блуа, а Матильда – дочерью Грамотея. Каждый из них считал, что у него больше прав на престол, а вот другой (другая) – натуральный узурпатор и выскочка.

Два войска весело гонялись друг за другом по доброй старой Англии, попутно выжигая все, что горит, и грабя все, до чего могли дотянуться. Продолжалось это веселье годами. В конце концов победил Стефан, а Матильда бежала на континент.

Интересно, что сам Стефан в английской истории считается, по выражению одного из британских авторов, «гуманным и умеренным человеком, со множеством замечательных достоинств». Беда только, что развратившиеся за долгие годы смуты вельможи, засевшие в своих замках, гуманизмом как раз не отличались. О том, что тогда творилось в Англии, лучше всего поведает тогдашний летописец: «В замках обитали не люди, а дьяволы. Селян и селянок они ни за что ни про что гноили в подземельях, жгли огнем и удушали дымом, подвешивали за пальцы рук или за пятки, привязав к голове тяжелый камень, терзали зазубренным железом, морили голодом, давили в тесных ящиках, утыканных изнутри острыми камнями, умерщвляли всевозможными зверскими способами. В Англии не было ни зерна, ни мяса, ни сыра, ни масла, ни вспаханных полей, ни урожаев. Пепел сожженных городов и безотрадные пустыри – вот все, что мог за долгий день увидеть путешественник».

Одни духовные лица и сами прежестоко страдали из-за грабежей, но другие, имевшие собственные замки, вели себя в точности так, как господа бароны, в кольчугах и в шлемах возглавляя собственные дружины, отправлявшиеся, как сказали бы на Руси, «за зипунами». Насмотревшись на это безобразие, папа римский наложил на Англию интердикт – то есть запрещение совершать любые церковные обряды: службы, венчания, отпевания.

Следующий король, снова Генрих, баронов-разбойников чуточку приструнил, разрушив более тысячи замков. После чего насмерть сцепился с собственным архиепископом Томасом Бекетом.

В этой драке не было ни правого, ни виноватого. Попросту Бекет (как впоследствии патриарх Никон на Руси) возмечтал поставить духовную власть выше светской, то есть устроить все так, чтобы первую скрипку играть ему самому, а короля держать «на подхвате». Естественно, король с такими новшествами не согласился, как любой бы на его месте. Кончилось все тем, что четверо королевских рыцарей поскакали к архиепископу – и, как они потом объясняли, Бекет был настолько неосторожен, что по случайности споткнулся, да так неудачно, что угодил прямо на их обнаженные мечи. Раз восемнадцать подряд. Что характерно, король этим рыцарям ничего не сделал, и они, как пишет английский историк, «бежали в Йоркшир, где влачили жалкое существование изгоев, потому что папа предал их анафеме». Без комментариев.

Дальнейшая история королевства была, можно сказать, скучной и традиционной. На протяжении довольно долгого времени добрые британцы больше не убивали ни королей, ни архиепископов. Они всего-навсего вторглись в Ирландию и вскоре ее захватили, во время одной из битв отрубив у побежденных триста голов и сложив их к ногам своего предводителя Макмурроха. Макмуррох принялся эти трофеи перебирать и, найдя голову какого-то субъекта, которого особенно ненавидел, прилюдно откусил у нее нос и уши. Вспоминая эту историю, англичане любят подчеркивать, что Макмуррох, боже упаси, не коренной британец, а ирландский лорд на британской службе. Ну, возможно, это и оправдание, кому как…

Потом устроили несколько еврейских погромов под идеологически выдержанным лозунгом: «Бей жидов, спасай Британию!». Потом четверо сыновей короля Генриха Второго (того самого, что бодался с Бекетом) собрали войска и всерьез принялись свергать папеньку с престола – засиделся, старый черт, дети тоже люди, им тоже хочется… Началась очередная многолетняя заварушка, в ходе которой почтительные детки вышибли-таки папашу из Британии, и он умер во Франции, напоследок, по свидетельству хронистов, прокляв и свою горькую судьбину, и сыновей. По старой доброй традиции свита не только растащила все его добро, но и поснимала все драгоценности с покойника, после чего разбежалась. Совершенно посторонние французы, видя такое дело, собрали немножко денег и скромно похоронили короля в аббатстве Фонтевро…

Самое интересное, что королевское проклятье в адрес бунтовщиков-сыновей, очень похоже, подействовало… Двое из четырех скончались еще до смерти папаши: один упал с коня, другой чем-то занемог и умер. В истории они, в общем, никакого следа не оставили. А вот двое живых, подвергшихся отцовскому проклятию, как раз очень хорошо знакомы и знатокам истории, и читателям Вальтера Скотта: звали их Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный…

Так вот, несмотря на громкие имена, счастья этим двум субъектам в жизни не было. До конца жизни оба враждовали уже меж собой. Ричард всю сознательную жизнь пребывал за пределами Англии – воевал в Палестине, сидел в плену у какого-то австрийского графа, который его сцапал в надежде на выкуп. И в конце концов был убит стрелой со стены какой-то крепостишки, которую непонятно зачем осаждал.

Братец Иоанн оказался совершенно бездарным и неудачливым правителем, печально прославившимся еще и тем, что ухитрился однажды потерять всю государственную казну: обоз с нею (и всеми без исключения сопровождающими) потонул где-то в зыбучих песках на побережье, и сокровища не отысканы до сих пор.

Собственно говоря, в истории его имя осталось главным образом потому, что при нем была принята так называемая Великая хартия вольностей, которую иные романтики как раз и считают манифестом английской демократии (ну вот мы и добрались до истоков демократии, продравшись сквозь кровь и пожарища…).

Именно с этим, как выражался Лесков, тугаментом отдельные романтически-либерально настроенные интеллигенты и связывают якобы воцарившиеся после того в Британии законность и порядок. Мол, после обнародования этого эпохального манифеста ни единого англичанина не могли более заключить в тюрьму по произволу – а исключительно по решению суда… И тому подобные благоглупости.

На самом деле, господа мои, все обстояло несколько иначе…

К лету 1214 г. король Иоанн оказался в положении загнанной в эмалированное ведро крысы. За все его художества папа римский отлучил его от церкви. Потом, правда, простил, но тут уже взбунтовались английские бароны, собрали нехилое войско, заняли Лондон и стали произносить патетические речи о восстановлении справедливости, законности и гражданских свобод (что простой народ принимал с бурными, переходящими в овацию аплодисментами).

Король, отсиживавшийся в каком-то домишке на окраине Лондона с войском аж из семи рыцарей, сопротивляться этой «оранжевой революции» не мог даже теоретически. А потому, стеная в душе, послушно подмахнул (это не мое выражение, а Чарльза Диккенса) документик, подсунутый ему баронами…

Первым пунктом там значился следующий: «Церковь Англии будет свободна, и ее права и свобода неприкосновенны». Если мы уточним, что тогдашняя английская церковь (как, впрочем, и любая другая, в том числе и русская) сама была крупнейшим феодалом, владельцем угодий, поместий и прочего добра, то, возможно, кое-кто и согласится, что с «правами простого человека» это имеет мало общего…

Второй пункт гласил, что город Лондон сохраняет все свои прежние вольности, особенно право на свободную торговлю. Тоже, учено выражаясь, узкоспециализированный параграф…

Далее (ликуй, интеллигенция!) наконец-то появился пункт о всех и всяческих вольностях… вот только касался он исключительно высшей знати, то бишь баронов, ставших настолько независимыми от королевской власти, насколько это вообще возможно. Имелся пунктик, согласно коему за строжайшим соблюдением именно этого условия будет бдительно и постоянно наблюдать совет из двадцати пяти человек… вы уже догадались, из кого состоящий? Ага, вот именно…

Были еще разные параграфы, касавшиеся прав вдов с сиротами, а также гласившие, что отныне представитель власти не имеет права отбирать для своих нужд у жителей страны ни лошадей, ни повозок.

И только в самом конце скромненько помещался пунктик, гласивший, что «всякий свободный человек» имеет право на справедливый суд и не может отныне быть заключен под стражу беззаконно, по произволу должностного лица.

Вот только ликовать-то погодите…

Хитрость тут в том, что понятие «свободный человек» относилось тогда к ничтожнейшему проценту населения Англии, куда входили лишь дворяне (да и то не все), высшее духовенство, купцы (богатейшие) да верхушка ремесленников, как-то: руководство цехов и самые богатые мастера… Все остальное население королевства (процентов этак девяносто девять) под юридическое определение «свободного человека» уже не подпадало. Господа магнаты, светские и духовные, этот документик пробили исключительно под себя…

И ничего удивительного в том, что писатель и историк Айзек Азимов меланхолично отмечает: «Разумеется, английские короли не всегда следовали ее (Хартии. – А. Б.) установлениям, и было много периодов в английской истории, когда ее вовсе не принимали в расчет».

Еще более меланхоличен Уинстон Черчилль, в своем труде «Рождение Британии» писавший о Хартии: «В последующие сто лет ее переиздавали 38 раз, поначалу с несколькими значительными изменениями, но с сохранением важнейших положений. Затем до XVII в. о Хартии мало кто слышал. Через двести с лишним лет парламентская оппозиция, пытавшаяся противостоять поползновениям Стюартов на свободу подданных, отыскала (! – А. Б.) ее и сделала своим лозунгом, объединившим страну в борьбе против угнетения. Так была создана славная легенда о «Хартии свобод англичанина».

Таким образом, только к середине семнадцатого столетия, после принятия закона «Хабеас корпус», основная масса англичан получила кое-какую правовую защиту от произвола властей. А до того в стране резвилась знать, полагавшая, что все права человека и все законы висят в ножнах у нее на поясе – и поступавшая соответственно.

В четырнадцатом столетии господа бароны, объединившись, свергли и убили короля Эдуарда II – впоследствии к тому же оклеветанного и оболганного (но о его трагической судьбе я подробно расскажу в «Острове кошмаров»).

В пятнадцатом веке цареубийств, можно сказать, почти что и не было – по английским меркам, понятно. Всего-то навсего случались бунты знати, парочку королей свергли, а потом они совершенно самостоятельно скончались в заточении, что, согласитесь, цареубийством считать нельзя (с точки зрения англичан, я имею в виду).

В этом же столетии благородные лорды и бароны решили, что бунтовать и мятежничать поодиночке как-то неинтересно, и над зелеными просторами доброй старой Англии раздался бодрый вопль: «Танцуют все!» Высокородная знать, разделившись на два лагеря – Алой и Белой розы, – закатила годочков на полсотни самую ожесточенную гражданскую войну: снова кровь, снова пожарища, измены, интриги, горят деревни и города, лихая конница несется по колосящимся полям…

В конце концов эту войну с превеликим трудом прекратил герцог Глостерский, ставший королем Ричардом III. Однако в Англии высадился очередной претендент на престол (которые, по замечанию Марка Твена, размножались тогда, как кролики). Ричард погиб в бою и был новым королем оклеветан так качественно, что иные обвинения дожили до сегодняшнего дня.

Следует обязательно упомянуть, что на всем протяжении этого периода то и дело вспыхивали восстания – тех, кто в категорию «свободных людей» не попадал, но тоже набирался наглости требовать, чтобы в нем признали человека. Все без исключения короли выбивали из подданных этакую дурь самыми крутыми мерами. А после крупнейшего крестьянского восстания Уота Тайлера (когда тысячи голов слетали даже без пародии на суд и следствие) юный король Ричард II на случай, если кто не понял, писал своим подданным крестьянского сословия без дипломатических экивоков: «Рабами вы были, рабами и останетесь».

Ну, и частенько объявлялись в немалом количестве не то чтобы самозванцы, а претенденты на престол. Очень уж много развелось субъектов с толикой королевской крови в жилах – из-за того, что королевский дом оказался из-за многочисленных браков с английскими баронами, шотландскими королями и французскими магнатами очень уж многочисленным. Периодически очередной претендент собирал ватагу и шел захватывать престол. Справедливости ради следует уточнить, что порой очередной соискатель престола, несмотря на пустые карманы и кольчугу третьего срока носки, имел гораздо больше прав на престол, чем восседавший на нем монарх, – но, как легко догадаться, последний вовсе не горел желанием освобождать насиженное местечко. К слову сказать, последнего претендента, имевшего кое-какие права на английский трон, разгромили уже не в Средневековье, а только в 1745 г.

А ведь были еще и откровенные самозванцы – тоже устраивавшие порой нехилые заварушки, после которых повсюду дымились головешки, а уцелевшее народонаселение на всякий случай долго еще обитало по чащобам…

В общем и целом тогдашнюю обстановку в Англии можно охарактеризовать кратко: полнейшее всевластие знати, магнатов, тогдашних олигархов, которые гнули через колено всех остальных и в качестве «белой кости» пользовались всеми правами, – а когда не хватало старых, изобретали для себя новые. То, что эта ситуация была свойственна всем без исключения европейским государствам (и Руси в том числе), никого не оправдывает.

К моменту рождения Ивана Васильевича (еще, понятно, не Грозного) английская вольность дворянская нашла крайнее выражение в так называемом Северном Пограничье – обширных районах на севере Англии, примыкающих к шотландской границе.

Даже на фоне тогдашнего английского дворянского разгула Пограничье представало адом кромешным. Поскольку законов и порядка там не было вообще. Жили не по законам, а по «понятиям». Вообще-то тамошние лорды слышали краем уха, что где-то к югу от них существует королевская власть, парламент, законы и суды, но в своей повседневной жизни об этих мелочах как-то не вспоминали.

Правили там не королевские чиновники и судьи, а сильные баронские роды, среди которых самыми крупными были Перси и Невилли, графы Нортумберлендские и Уэст-морлендские. Королевские наместники, судьи и шерифы, не говоря уж о чиновниках помельче, в эти края не совались, прекрасно понимая, что в случае чего никто их косточек не найдет – да и искать не будет.

Помянутые роды (и многие другие) в традициях прямо-таки первобытного общества творили что хотели – то воевали друг с другом, то устраивали свои собственные, частные войны с сопредельной Шотландией (впрочем, шотландцы отнюдь не были мирными овечками и частенько сами с большим удовольствием вторгались в Пограничье, чтобы как следует пограбить). Ну а грабеж в тех скудных местах сводился главным образом к угону скота. Англичане – у шотландцев, шотландцы – у англичан, те и другие – друг у друга…

Так ведь мало того! В Пограничье существовали еще и свои собственные беспредельщики! Среди болот и холмов области Чевиот располагались две «разбойничьи долины», где обитали вовсе уж законченные отморозки, не признававшие не только королевской власти, но и «понятий», введенных Перси, Невиллами и прочими кланами. Кланы у них были свои собственные, ничему и никому не подчинявшиеся. Речь идет не о каких-то мелких шайках: в диких местах, среди болот, были устроены крепости, где обитало примерно полторы тысячи вооруженных до зубов решительных личностей – а также их жены, малые детушки, бабушки и деды.

Вот эти плевали и на закон, и на «понятия», не признавая ничего, кроме верности своей шайке, то бишь клану. Промышляли они не только угоном скота, но и классическим рэкетом, а также похищениями людей с целью выкупа. При малейшей опасности они быстренько находили приют по ту сторону шотландской границы, где обитали такие же отморозки, разве что щеголявшие не в штанах, а в клетчатых юбках.

Эту вольницу – и кланы Перси – Невиллов, и обитателей «разбойничьих долин» – удалось скрутить в бараний рог лишь королеве Елизавете году к 1570-му. Женщина была решительная и с феодальной вольницей боролась почище Грозного. Но только в начале семнадцатого столетия дворяне в тех местах стали строить «нормальные» господские дома, без высоких стен и крепостных башен…

Но мы, пожалуй, снова забегаем вперед. В 1509 г. на английский престол вступил король Генрих VIII – и началось такое…

Впрочем, чтобы в полной мере объяснить царствование Генриха, нам обязательно следует отвлечься на время от доброй старой Англии, Острова кошмаров, и перенестись в Германию…

Тогдашняя Германия пышно именовалась Священной Римской империей германской нации, как водится, имелся даже император – вот только власти у него было примерно столько же, сколько у ночного сторожа (магнаты бдительно следили за тем, чтобы такое положение сохранялось неизменным). А на деле «империя» состояла из примерно трехсот больших и маленьких, практически независимых государств, а также примерно тысячи тоже независимых рыцарских владений.

Именно из Германии и поползла очередная зараза, на доброе столетие погрузившая практически всю Европу в огонь и кровь…

Звалась эта зараза – Реформацией. И заварил кашу монах по имени Мартин Лютер. Сам он, насколько можно судить, руководствовался побуждениями достаточно благородными. Он хотел как лучше – а получилось как всегда. С романтическими (и не особенно) реформаторами такое случается сплошь и рядом, поскольку с определенного момента процесс выскальзывает из рук творца и живет по своим собственным законам…

Поначалу Лютер стремился, повторяю, к цели достаточно благородной: реформировать католическую церковь, чересчур увлекшуюся мирскими делами в ущерб высокой духовности (интересно, что во времена Лютера в русской православной церкви наблюдались схожие процессы, о чем подробнее – позже…).

Безгрешен, как известно, лишь Господь Бог, а земной церковью руководят люди. Люди есть люди… В церковных иерархах было слишком много мирского, суетного: они превратились в форменных феодалов с пышными выездами, соколиными охотами, живейшим участием в политических интригах и прочими грехами. Многих ревнителей духовности, не одного Лютера, возмущало появление индульгенций – продававшихся за деньги грамоток с полным отпущением грехов (кстати, в шестнадцатом веке на Руси отмечена продажа за деньги неких «богоспасительных грамот», которые весьма напоминают индульгенции…).

Разумеется, нарбоннский епископ Беранжер, который не только продавал за деньги церковные должности, но и содержал на жалованье шайку разбойников, исправно таскавшую ему с больших дорог всякое добро, был крайностью. Но и без этой крайности в церкви накопилось немало грешного. Людей, искренне верующих и думавших в первую очередь о духовности, это всерьез возмущало.

Вот Лютер и провозгласил свои знаменитые «девяносто пять тезисов» об исправлении церкви – которую вовсе не собирался покидать. Но прекрасно известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями…

В числе прочего Лютер достаточно внятно провозгласил идею о том, что церковь ради приближения к высокой духовности должна отказаться от обладания многочисленными земными благами. Это был не самый важный для него самого тезис, но именно он сыграл роль выпущенного из бутылки джинна – не относительно мирного Хоттабыча, а того персонажа Стругацких, что плевался огненными языками и рушил им же созданные замки…

Масса народу (и не только феодалы, но и городские бюргеры с крестьянами) мгновенно сделали из этого тезиса свои, весьма практические выводы. Ежели почтенный господин проповедник вещает, что подлинной церкви мирские блага ни к чему, то отсюда следует…

Гр-рабь награбленное, робяты!!!

Все остальные тезисы Лютера никого уже не интересовали. Часть баронов, простых рыцарей (а также примкнувшее к ним бюргерство и крестьянство) кинулись отнимать церковные земельные владения, грабить и разорять монастыри. Легко представить картину вроде следующей: возмущенно вопящего священника ласково выпроваживают подзатыльниками, приговаривая:

– Ну кто грабит, кто грабит, что ты разорался? Не грабим, а за духовность боремся, вот за твою персонально, темный ты человек! Лютера читать надо…

А в общем, никакие это не шутки. Грабеж начался превеликий – и не имевший ничего общего с той самой борьбой за духовность, потому что земли и движимое имущество присваивали не для того, чтобы, скажем, употребить на облегчение участи бедных, сирых и нищих, а вульгарно получать с них выгоду исключительно для себя. С высокой духовностью это, согласитесь, совершенно не сочетается…

Другая часть дворянства и бюргерства, встретившая этот грабеж неодобрительно, взялась за оружие – и началось… Сторонники Реформации укрепились в Северной Германии, католики – в Южной. Маркграфство Баден распалось на две части: протестантский Баден-Дурлах и католический Баден-Баден. Понемногу разворачивалась полномасштабная гражданская война, которая спустя много лет найдет завершение в Тридцатилетней войне, когда от всего населения Германии останется треть (а по более пессимистическим данным, вообще четверть) – и на рынках будут торговать человечиной, а церковь официально разрешит многоженство, чтобы нация вовсе не вымерла…

Как всегда случается в подобные исторические периоды, новое учение привело к тому, что началась война всех против всех. В превеликом множестве появились секты и шайки, которым не подберешь лучшего названия, нежели «махновцы», неведомо из каких закоулков полезли вовсе уж жуткие персонажи вроде Иоанна Лейденского…

Сия персона заслуживает, пожалуй, рассмотрения ввиду ее несомненной экзотичности. Означенный Иоанн по профессии был портным, но занимался еще поэзией и драматическим искусством – разносторонние в Германии XVI в. были портные… Примкнув к очередной секте, анабаптистов, он настолько задурил мозги жителям города Мюнстера, что те вручили ему верховную власть (о судьбе прежней администрации у меня сведений нет). Иоанн первым делом присвоил себе странноватый титул «король Сиона», вторым указом разрешил многоженство и принялся строить в отдельно взятом городе царство Божье на земле. Строительство шло туговато: поскольку Иоанн взял себе семнадцать жен, у него, надо полагать, не хватало сил на построение светлого будущего, как и у его министров, во всем подражавших «королю». Продолжался этот бардак около года – а потом местный епископ собрал отряд, взял Мюнстер штурмом и живописно развесил «короля» с «министрами» на воротах…

Но процесс, как говорится, пошел. Страна сорвалась в такую кровавую кашу, что Лютер в печали бил себя ушами по щекам и причитал: мол, лично он ничего такого не хотел… Но его уже мало кто слушал.

Реформаторский зуд меж тем, распространяясь, как сифилис, переполз через границу в соседнюю Францию…

Там тоже испокон веков увлеченно буянила аристократия, именовавшаяся, правда, не баронами, а герцогами и графами – но сути дела это не меняло. Столетиями шел тот же процесс: как только на троне оказывался слабенький король, знать принималась его активнейшим образом прессовать, выбивая для себя все новые права и привилегии; как только на престоле усаживалась сильная личность… ну, понятно, я думаю.

И все же в этом матче безусловно вели аристократы. У меня давно уже чешутся руки написать отдельную книгу по истории Франции, поэтому я не стану здесь уделять слишком много внимания борьбе меж королями и магнатами. Скажу одно: отличие от Англии исключительно в том, что французская знать, насколько я помню историю, своих королей все же не убивала. И претендентов на престол вкупе с самозванцами там было поменьше – ну а в остальном отличий мало…

Вот вам один-единственный характерный пример. Благородный господин Жак де Брезе, чьи предки занимали далеко не последние должности в королевстве, женился на незаконнорожденной сводной сестре тогдашнего французского короля Людовика XI Шарлотте. Однако едва ли не открыто содержал кучу любовниц и наплодил массу незаконных детей. Супруге это показалось обидным, и она решила отплатить ему той же монетой – завела амуры с собственным ловчим. Какая-то добрая душа настучала мессиру Жаку. Тот выбрал момент, неожиданно нагрянул в замок, прихватил парочку в постели и обоих тут же прикончил.

Хотя в то время во Франции уже существовали тщательно проработанные законы, король поступил, по меркам того времени, гуманнейше: он всего-навсего четыре года до суда продержал мессира Жака под замком – правда, сидел тот не в сырой подземной камере, а под домашним арестом в довольно комфортабельных по тому времени замках. Лишь через четыре года король все же решился начать судебный процесс. Однако сам перевел дело из чисто уголовного, каким оно и было, в разряд «гражданских», а потом суд приговорил де Брезе к штрафу – правда, в сто тысяч экю золотом. Таких денег у него не было, и у мессира Жака отобрали поместья (которые король не себе забрал, а передал пятерым детям Жака и покойной Шарлотты).

На этом и кончилось. Хотя речь шла об умышленном убийстве, хотя жертвой стала королевская сестра (пусть и сводная, пусть незаконная – а впрочем, в те времена «незаконный ребенок короля» было практически официальным и высоким титулом), но господин де Брезе как-никак принадлежал к высшей знати, был слишком влиятелен и имел слишком много родственников среди французских магнатов, чтобы поступать с ним, как с рядовым подданным короны…

А самое интересное, что эта история имела продолжение. Жак де Брезе смирнехонько жил три года, перебиваясь с хлеба на квас доходами с пары-тройки жалких баронств. Но потом Людовик умер, и де Брезе кинулся к новому королю Карлу, вопя во всю глотку, что он стал жертвой судебного произвола, а потому требует пересмотра дела. Особенно он упирал на то, что является отцом пятерых королевских племянников-сиротинушек, которых вынужден воспитывать один, без матери, которую бог прибрал… Редкостная сука, должно быть, был этот мессир Жак…

Но каким бы он ни был, а после двухлетнего рассмотрения дела новый король вернул де Брезе все конфискованное – знать, повторяю, числилась на особом положении…

Что еще можно рассказать о тогдашней «цивилизованной и культурной» Франции, чтобы показать, насколько ее жизнь отличалась от «варварской» России?

Ага! Была у французов милая привычка: в день Иоанна Крестителя жечь и вешать кошек. Чем уж они так насолили французам, остается загадкой. Отличия регионов исключительно в специфике процесса: в Париже кошек набивали в мешок, подвешивали его повыше, а потом поджигали. В Сен-Шамоне кошек обливали смолой, поджигали, а потом гоняли по улицам. В Бургундии и Лотарингии, прежде чем поджечь «майский шест», к нему непременно привязывали кошку. Этот обычай был законодательным образом отменен только в… 1765 г. Нам, русским варварам, конечно, его европейский шарм не постичь…

С кошками, кстати, во Франции связан еще один, гораздо менее кровожадный эпизод, скорее уж комический. Когда во времена Столетней войны граф Эно ломал голову, как бы ему половчее взять хорошо укрепленный город Турне, к нему явился некий «осадных дел мастер», чье имя история не сохранила, и предложил замечательный план: собрать в округе всех кошек, обмотать их пропитанной серой паклей, а потом зашвырнуть в город с помощью камнементных машин. Кошки разбегутся, и уж полыхнет…

Граф отнесся к этой идее всерьез и велел своим воякам собрать всех кошек, каких удастся найти в окрестностях, а мастеру выдал по его просьбе на серу и паклю сотню золотых. Выйдя за дверь с полными карманами золота, мастер, не будь дурак, скрылся в неизвестном направлении. По приказу разъяренного графа его искали со всем усердием, но так и не нашли. Кошек пришлось вернуть владельцам…

Ну, а если вернуться к более серьезным вещам, то бишь прекрасной Франции… Разгул криминала, к слову, там был такой, что и не снился «варварской России». Дошло до того, что в 1518 г. в самом центре Парижа банда каких-то отморозков спалила виселицу, а заодно убила палача. В 1534 г. другая банда забралась в Лувр (королевский дворец, если кто запамятовал) и утащила оттуда… помост, на который в торжественные дни ставили королевский трон.

Зачем он им понадобился, лично я догадаться не в состоянии – удаль молодецкую показывали, что ли?

И в те же годы до Франции, как уже говорилось, доползла Реформация, которая добавила неразберихи и крови во времена, когда того и другого и так хватало. Как и в Германии, чисто религиозные вопросы быстренько отодвинулись на задний план, замененные чисто практическими. Политическими. В ряды французских протестантов-гугенотов хлынуло немалое число знати – усмотрев в этом великолепный повод устроить очередную смуту и под шумок выбить для себя побольше привилегий и вольностей. А вот «третье сословие», купцы, горожане, ремесленники, наоборот, массами двинули в католическое ополчение – чтобы посчитаться с обнаглевшими магнатами. Так что «религиозные войны» во Франции, унесшие многие тысячи жизней и обезлюдившие иные местности, были, собственно говоря, вовсе не религиозными войнами, а борьбой за укрепление центральной власти, которой, как много раз до того, противостояла дворянская вольница…

В этой связи просто необходимо мимоходом, но решительно разделаться еще с одним устоявшимся мифом: якобы во время Варфоломеевской ночи в Париже погибло аж тридцать тысяч «несчастных гугенотов».

Во-первых, Варфоломеевская ночь была вовсе не избиением беззащитных жертв, а импровизированной – и успешной – попыткой сорвать задуманный этими «беззащитными» на следующее утро государственный переворот с захватом столицы и короля. Но я об этом уже достаточно много писал и повторяться не буду.

Во-вторых, цифра в тридцать тысяч жертв взята с потолка. К слову, она еще не самая фантастическая. В восемнадцатом столетии некий определенно не друживший с головой аббат называл и цифру в сто тысяч…