Охотники за прошлым

– Человек, с которым должен был связаться Бергманис, – некий Вадим Руйкович, культработник одной из городских здравниц Янтарного, что в тридцати километрах от нас. В показаниях Руйкович характеризуется как пустой, легкомысленный обыватель, падкий на заграничные тряпки. Познакомились они еще в ту пору, когда Бергманис гостил у сестры. Руйкович, прослышав об «иностранце», сам поспешил завести с ним знакомство, – колхоз, как вы знаете, примыкает к городку. Лебезил, допытывался, нет ли продажного магнитофона или приемника. И был страшно обрадован, когда Бергманис продал ему пару заграничного нижнего белья, модного, с кальсонами до колен.

– Забавно, – опять вставил полковник. – Весьма красочная характеристика личности. Каким же образом возник на горизонте этот любитель коротких кальсон?

– Когда Бергманиса готовили к переходу советской границы, его долго и дотошно расспрашивали, нет ли в Янтарном какого-нибудь человека, хорошо знающего жителей городка, кто бы согласился за наличные деньги оказать пустячную услугу. Бергманис назвал Руйковича. Вот тогда-то они и дали открытки.

– Любопытно, – в раздумье произнес полковник. – Они же знали, что денег у Бергманиса не будет, и тем не менее обещали хорошо заплатить за услугу. Значит, платить должен был кто-то еще... Но, с другой стороны, если Бергманиса запланировали «отдать на съедение» пограничникам, тогда открытки с их таинственными проколами и вправду только выдумка для отвода глаз жертвы. Однако вернемся к культработнику. Если такой человек существует в действительности, надо узнать о нем побольше.

– Вот что говорит о нем сам Бергманис. Разрешите, я прочту показания? – Папка перед майором лежала раскрытой. Он взял один из листов протокола допроса, нашел нужное место. – «Руйкович иногда зарабатывал на пляже как фотограф», – читал майор Савин. – «Снимал своих отдыхающих и чужих. Готовые снимки приносил прямо пачкой – люди подходили и выбирали. Я должен был попросить Руйковича, чтобы он сунул мои две открытки в пачку своих фотоснимков и так выходил на пляж. Выходил изо дня в день, давая разглядывать снимки всем желающим. Это следовало делать до тех пор, пока не подойдет человек, который узнает Руйковича по проколотым открыткам. Человек обратится с просьбой. Попросит о пустяке, а заплатит хорошо».

– Сразу заплатит? – спросил полковник.

– Этого Бергманис не знает.

– А не крутит ли сам Бергманис? Вспомните, как он открывался вам. Понемножку, шаг за шагом. Спрятанные деньги – шаг, второй аквалангист – еще один шаг, открытки – третий... Что, если все его признания – только оттяжка времени для того, чтобы дать понадежнее скрыться второму нарушителю границы?

– Я тоже об этом думал, Виталий Иннокентьевич. До того момента, как Бергманис увидел «липу» вместо денег. Это открытие его потрясло! На месте Бергманиса было бы резонно предположить: а не подменены ли деньги уже здесь? У него же не возникло и намека на подозрение. Из чего я сделал вывод, что пачечка-то в принципе, видно, уже знакомая. Наверное, до того, как запаковать, ему эту пачку показали, даже дали потрогать.

– Отлично, тогда займемся изучением гражданина Руйковича, – сказал полковник. – К этому нужно приступить завтра же. И лучше будет, если в Янтарное поедете вы. На месте многое становится виднее. Кто знает, может быть, маленький курортный городок, а не Вильнюс и не Рига станет ареной главных действий. В маленьком круге, как и в большом, тоже триста шестьдесят градусов, именно так следует нам подойти к делу... Плохо, что у нас почти нет сведений о втором агенте, которого с полным основанием можно считать главным участником операции.

Но кое-что известно. Давайте попробуем на основании того, что мы уже знаем, вывести этого члена преступной группы. Только не будем усердствовать, чтобы не уподобиться одному из героев Достоевского, который в запале поклялся достопочтенному Порфирию Петровичу вывести, что у Порфирия белые ресницы оттого лишь, что в Иване Великом тридцать пять сажен высоты, – с улыбкой закончил Виталий Иннокентьевич.

Майор Савин вежливо улыбнулся. «Преступление и наказание» он, конечно, читал, но эпизода подобного не помнил.

Виталий Иннокентьевич понял.

– Это Разумихин говорит... Итак, приступаем. Вопрос первый, может ли главный, кто нас интересует, быть тем, кто подойдет к Руйковичу?

– В принципе мог бы, – подумав, сказал майор Савин. – Конечно, при условии, если Руйкович включен в «игру».

– Этот вариант пока открыт. Может быть, включим его – не пропадать же открыткам! Вопрос второй: имеет ли какое-либо отношение тот, кого мы ищем, к городам Вильнюсу и Риге?

– Имеет в том случае, если один из этих равноудаленных от Янтарного крупных городов служит базой, штаб-квартирой, а городок – лишь ареной действия.

– Читаете мои мысли, Александр Степанович... Ставим вопрос третий и самый главный: зачем, с каким заданием перешли границу оба нарушителя?

– Предположительно – со специальным, приуроченным к началу скопления людей в Янтарном и в то же время срочным, потому что летом скопление больше, но лета дожидаться они не стали.

– Приятно работать с вами, не сочтите это за комплимент, Александр Степанович, – удовлетворенно сказал полковник. – Итак, на самом трудном этапе мы уже можем сделать очень важный для нас вывод. Перед нами агент дерзкий, склонный к риску, достаточно хорошо владеющий латышским и литовским языками и наверняка русским. Вот такого мы и будем искать, конечно, с помощью наших товарищей в Риге и Вильнюсе. А теперь отдыхайте. Завтра же с утра в Янтарное. – И полковник встал, показывая этим, что доклад окончен. Майор Савин тоже поднялся с места, бросил открытки в папку, медленно закрыл ее.

– Виталий Иннокентьевич, разрешите задержаться на сутки. Завтра я хотел съездить на заставу майора Крастыня, побеседовать с его замполитом, с которым в ночь нарушения границы произошел несчастный случай, вы об этом знаете. Есть основания утверждать, что это было столкновение со вторым агентом. Думаю, что лейтенант Палагутин вспомнит подробности, на которые в ту ночь не обратил внимания. О моем приезде лейтенант уже предупрежден.

Немного подумав, полковник Сторожев сказал:

– Что ж. Довод резонный. Действуйте.

10

Майор Савин приехал с утра. Дежурный по заставе провел его на второй этаж в квартиру Палагутина. Больной лежал в первой комнате на диване, застеленном белоснежным бельем. Узнав майора Савина, Федор приподнялся, но Александр Степанович сделал знак рукой: лежите, лежите. Из соседней комнаты вышла Нина с Санькой на руках. Александр Степанович представился ей. Только успел он это сделать, вошла Софья Алексеевна, жена начальника заставы. Она помогала Нине ухаживать за больным. Софья Алексеевна была раза в два старше Нины и относилась к ней, как к дочери. После того, как ее познакомили с майором Савиным, Софья Алексеевна сразу увела Нину к себе: идем, идем, у них тут мужской разговор.

Подвинув к дивану стул, майор Савин попросил Федора рассказать о той злополучной ночи.

– Теперь, когда кое-что стало известно, – ответил Федор, – можно предположить, что я столкнулся со вторым нарушителем, который шел по той же тропинке мне навстречу. На нем наверняка был белый маскировочный костюм, иначе бы я его непременно увидел. А я не увидел. Только услышал скрип снега. Остановился оглядеться, а он и ударил. Видно, стоял рядом.

– Чем он ударил?

– Неизвестно. Если крови не было, может, даже рукой. Верней, руками. Я немного разбираюсь в этом.

– Да, слышал, что вы самбист.

– Возможно, отработанная быстрота реакции и спасла мне жизнь. В американской морской пехоте есть прием «хаммер-блоу» – удар молота. Пальцы обеих рук сплетены, удар наносится сзади наотмашь, по шейному позвонку. Результат – перелом или сотрясение мозга.

– А вы уверены, что это был человек? Это могла быть ночная птица или упавший сосновый сук – там их много валяется. Не смотрите на меня так удивленно, я говорю это потому, что собака не взяла след.

Их разговор прервали Софья Алексеевна с Ниной. Они принесли разогретый мясной пирог. Сварить кофе было делом нескольких минут. После завтрака Софья Алексеевна потащила гостя к себе. Майор Савин, которого обе женщины сразу же стали называть по имени-отчеству, с интересом всматривался в жизнь, которую он привык видеть и хорошо изучил с другой – суровой служебной стороны. У Софьи Алексеевны глазам его представилась удивительно домашняя, наполненная теплом и сердечностью обстановка. Она, казалось, была перенесена сюда, в этот дом среди сосен, из старой московской семьи. Он увидел пианино и спросил: кто у вас занимается этим? И услышал в ответ, что раньше занималась дочь, а теперь иногда играет Нина, она, оказывается, окончила Московский институт Гнесиных. Не заставив себя долго упрашивать, Нина села к инструменту и сыграла одну из веселых, брызжущих жизнью фортепианных сонат Моцарта, которые приводили в изумление современников композитора и продолжают изумлять нас.

Тишина, последовавшая за последним аккордом, вернула гостя к действительности.

– Что-то хозяина не видно, – сказал он, обращаясь к Софье Алексеевне.

– Хозяин почти не спал. Ночью проверял наряды, а теперь вот пошел на левый фланг. Мы ведь все еще живем «по обстановке», усиленный режим охраны границы пока не снят.

11

Начальнику заставы майору Крастыню предстояло ответить на очень важный вопрос: случайно вышли нарушители в стык двух застав или именно сюда метили? Взяв из сейфа крупномасштабную карту своего участка, майор направился по переднему рубежу охраны границы на левый фланг, в пути останавливаясь и отмечая особенности местности, годные для использования нарушителями в качестве броских береговых ориентиров. Ничего нового он не обнаружил, все такие знакомые распадки, холмики, отдельные островки леса уже были отмечены на карте, а сама карта мало чем отличалась от карт соседних застав: ведь в здешних местах на десятки километров вправо и влево тянулась одинаковая гряда высоких и крутых дюн, у подножия которых одинаково плескалось Балтийское море.

И тем не менее на месте, еще раз оглядевшись вокруг, соединив воедино данные, полученные к этому времени от специалистов различных служб, а именно: координаты подозрительной шхуны, которую засек сторожевик сразу после шторма; скорость движения тандема; время, проведенное аквалангистами под водой; поправку на снос аппарата прибрежным течением, – майор Крастынь, опытный практик пограничной службы, пришел к выводу, что попадание аквалангистов в стык двух застав было, несомненно, случайностью, но сориентированы нарушители были именно на этот район.

Вывод, который сделал майор Крастынь, дошел до полковника Сторожева и еще больше утвердил того в мысли, что нарушителей интересовал маленький курортный городок Янтарное. И полковник Сторожев поручил майору Савину, кроме Руйковича, заняться историей Янтарного. Пусть этот городок сегодня ничем не выделяется, он может быть интересен своим прошлым. А если так, то второй агент может приехать туда еще до начала курортного сезона, не для того, чтобы пробыть долго, а просто для рекогносцировки.

Городок, куда приехал майор Савин, был ему знаком как растущий и расцветающий год от года морской курорт. В памяти майора сохранилось газетное сообщение об открытии в Янтарном первого дома отдыха. Его построил для своих рабочих Шауляйский обувной комбинат. А теперь в окрестностях городка, прячась в густом смешанном лесу, стояли уже пять многоэтажных комфортабельных корпусов, и уже существовал курортный совет «Янтарное».

Поездка оказалась неудачной. Прошлой осенью Руйкович проворовался да еще притом смошенничал. Получил три года, теперь сидит. Правда, где-то не так далеко. Председатель курортного совета, лысоватый молодой человек с брюшком, даже не спросив у посетителя, кто он такой, начал жаловаться, что культработников не хватает, что он сам в недавнем прошлом культработник, что Руйкович, хоть он расхититель и мошенник, хорошо играл на аккордеоне и умел фотографировать.

– А где он работал?

– В бальнеологическом санатории «Дайна».

Преступное отношение гражданина Руйковича к казенному имуществу доставило немало новых хлопот майору Савину. Пусть из цепочки «Заграница – Бергманис – Руйкович – Неизвестный» выпало одно звено – Бергманис. Где доказательство, что цепочка не была продублирована вариантом «Заграница – Руйкович – Неизвестный»? Дублирование хода – не новость в практике западных разведок, в горькой практике провалов. Необходимо выяснить, что за тип этот Руйкович. Если агент, попавший по уголовному делу, то как он себя чувствует в столь пикантной ситуации? Нужно, нужно поговорить с ним!

По телефону майор доложил полковнику Сторожеву обстановку. Попросил узнать, в какой колонии содержится Руйкович.

– Позвоните к концу дня, – сказал полковник. Сообщение на счет Руйковича его, конечно, не обрадовало. – Я постараюсь побыстрее выяснить. А пока займитесь историей городка.

Оставив машину на базарной площади, которая в эту глухую пору курортного межсезонья была, пожалуй, самым оживленным местом, майор отправился бродить по улицам. Среди редких прохожих встретился прапорщик-пограничник. Майор вспомнил, а ведь в нескольких километрах отсюда – подразделение, куда в случае чего можно обратиться. Да, но с чем? Узнавать историю городка? Вряд ли там знают в таком объеме, какой ему нужен.

Улица за улицей, домик за домиком, майор приблизился к морю. Недалеко от береговой полосы, венчая небольшой холм, стоял среди вековых дубов малиново-красный костел, сложенный из старинного полуторного кирпича. Майор поднялся к нему по мокрому асфальту, перешагивая через весенние лужицы. Прочитал табличку у массивного портала: «Филиал исторического музея». Пожалуй, это было то, что нужно. Через несколько минут уже в сопровождении заведующего музеем майор Савин медленно шел по гулкому полутемному залу с высокими сводами и стрельчатыми витражными окнами, вглядывался в фотографии на стендах, освещенные электрическими лампочками.

Оказалось, городок, носивший до войны другое название, имел славную боевую историю. В годы гитлеровской оккупации, особенно к ее концу, здесь храбро и дерзко действовали партизаны. Среди них был даже Герой Советского Союза, на фотоснимке – светловолосый парень с улыбающимся лицом и строгими глазами.

– Удостоен посмертно, – скорбно сказал тощенький пожилой заведующий, заметив, что гость собирается что-то спросить.

– А живые участники остались?

– Из партизанских командиров только Антанас Марцинкявичус.

– Где он? Как с ним встретиться? – Майор вынул блокнот, приготовился записывать.

– Он все время жил в Янтарном. В прошлом году переехал в Тюмень. У него там сын – знатный буровой мастер.

Майор, не скрывая разочарования, записал все это. Сдержанно поблагодарил заведующего, повернулся было к выходу, но остановился.

– А другие жители? Может быть, из тех, которые тогда были детьми.

– Не знаю. Известно только, что на детей была устроена «акция». Немцы всех куда-то увезли.

– Но ведь война шла к концу! Везти детей было уже некуда!

– По некоторым данным, оккупанты очищали поселок.

– Зачем?

– Об этом у нас пока нет никаких сведений, – огорченно ответил заведующий музеем.

Узнав о зигзаге судьбы Руйковича, полковник Сторожев сказал так:

– Прошло уже двенадцать дней, а в нашем регионе второй нарушитель пока не замечен. Но он обязательно должен проявить активность. Если Бергманисом планировалось пожертвовать, значит, фамилия Руйковича наверняка была сообщена второму. Возможно, второй уже побывал в городке. И узнал, что Руйкович сидит. Что остается делать агенту? Как поступить? Первый вариант – выведать, где находится колония, в день передач постараться побывать там и поговорить с Руйковичем. Но что это даст? Неизвестно.

Второй вариант – дождаться тепла, а это будет примерно через месяц, затесаться в толпу отдыхающих и на пляже постараться познакомиться с преемником Руйковича, с тем культработником, который займет его место. Назваться старым знакомым Руйковича и попытаться сообщить свою просьбу новому культработнику. Ведь просьба-то пустяковая.

Что делать нам? Колонию не трогать. А вот когда агент появится на пляже, предложить ему такого культработника, которому он не побоялся бы доверить свою просьбу.

Увы, найти на эту роль подходящего человека не так просто. Конечно, проще всего послать своего. Например, лейтенанта Лактионова. Симпатичный, веселый парень. Но культурник из него, прямо скажем, как из меня солист Большого театра. К тому же надо помнить, что агент встревожен. Он может вообще не подойти.

– А если на пляже будет молодая семья, он подойдет, – улыбнувшись с хитринкой, заметил майор Савин. – Молодой папа фотографирует отдыхающих на фоне белоснежной яхты под названием «Надежда», которую возит за собой по пляжу на колесиках. Молодая мама трудится с аккордеоном утром на физзарядке, вечером на танцплощадке, а днем сидит рядом с папой на пляже и загорает.

– А знаете, Александр Степанович, – оживился полковник, – в этом что-то есть. Картинка идиллическая. Неужели вы ее прямо сейчас придумали?

– Придумал сейчас, а подсказала жизнь. Я вспомнил свою поездку к больному лейтенанту Палагутину. Приятный, спокойный, хороший мужик. И жена совершенно очаровательная. А как она играет Моцарта! И малыш у них тоже замечательный. Санька. Мой тезка.

Полковник слегка нахмурил брови.

– Это не подойдет. Пограничников трогать не будем. У них своя работа, пусть границу охраняют. И ребенок тоже не годится. Вы сами понимаете, насколько это все опасно.

– Конечно, понимаю, Виталий Иннокентьевич. Я лишь предложил идею.

– А вообще в этой идее что-то есть, – подумав, согласился полковник.

12

Как ни дружна была весна, но на Балтике она не та, что на Черном море. Неторопливая, шагает с оглядкой, любит кутаться в облака. Промелькнули всегда остро памятные для маленьких городков кумачовые огни Первомая, к изумрудной сочности сосен прибавилась молочная зелень молодого кустарника. Над первыми цветами загудели шмели и пчелы.

Загудел и человеческий улей на пляже. Солнце уже припекало, но вода еще не согрелась, и пока только отдельные смельчаки отваживались купаться. Женщины, зайдя в море по щиколотку, набирали в пригоршни воду и обдав ею плечи, руки, грудь, тут же с визгом выскакивали на теплый песок. Мужчины бросались в воду с разбега, падали плашмя, на секунду исчезали в радужных брызгах и выбегали, шумно отфыркиваясь.

Возле красивого зеленого киоска, где торговали минеральной водой и мороженым и где в прошлом сезоне в хорошие дни обычно располагался Руйкович, теперь его место занял другой. Это был довольно длинный сухопарый молодой блондин в солнечных очках, черных шерстяных трусах и белой мятой неказистой каскетке. Звали фотографа Павлом Ивановичем. Главного врача санатория «Дайна» добродушную Анну Васильевну Павел Иванович вполне устраивал. Во-первых, он владел искусством цветной фотографии, во-вторых, окончил техникум физической культуры и имел разряд по баскетболу. К тому же, как про себя отметила Анна Васильевна, он «имел непьющий вид». Плохо только, что Павел Иванович был начисто лишен музыкальных дарований, как он сам о том сообщил с некоторым огорчением. Но он приехал с женой, а жена у него – аккордеонистка, работала в коллективах художественной самодеятельности. При условии, если питанием в санатории они будут обеспечены оба, Павел Иванович соглашался работать вдвоем за одну зарплату. Единственное, чего он твердо требовал, это чтобы жилое помещение, которое им даст санаторий, было из двух комнат. Маруся недавно перенесла операцию, еще не окрепла, ей нужна отдельная комната. Собственно, слабое здоровье Маруси – главная причина, почему они приехали на все лето сюда.

Утром Маруся и ее муж выводили отдыхающих к морю на физзарядку. Затем, после завтрака, Павел Иванович появлялся на пляже уже один. Он, как было сказано, располагался у киоска, метрах в ста от моря. Ставил в изголовье большой парусиновый пляжный зонт, стелил подстилку. В ожидании клиентов читал книгу. Справа от себя он ставил витрину с образцами фотографий, и рядом с ней – аппарат на штативе, прикрытый от солнца тряпкой.

Понемногу пляж оживал, и тогда среди отдыхающих появлялся Алеша, лейтенант Лактионов. Он «диким способом» снял койку у какой-то хозяйки и проводил все дни у моря, красуясь в широкополой «сочинской» шляпе из тонкого белого войлока, в светло-коричневых очках. На зависть многим отдыхающим, Алеша удивительно быстро загорел. С собой он всегда носил подстилку, английский детектив с бандитом на цветной обложке и термос. Сразу видно, опытный «дикарь». Если его приглашали, Алеша ловил тарелочки, подключался к играющим в волейбол. А так как «зона активного отдыха», отмеченная щитом с изображением длиннорукого детины, бросающего мяч, начиналась почти от киоска, Алеша порой по часу, а то и больше находился рядом. Но в разговор с фотографом не вступал, хотя иногда не без любопытства наблюдал за его работой.

Павел Иванович, хотя и характеризовался главврачом Анной Васильевной как непьющий, все же раза два в неделю перед обедом любил побаловаться коньячком. Он выбрал для этой цели кафе «Лето», подальше от санатория. Там каждый раз среди толпящихся у стойки людей он встречал Алешу Лактионова. Подходил к нему вплотную и, если Алеша делал вид, что не заметил его, Павел Иванович выпивал свои пятьдесят граммов и уходил.

Но однажды Павел Иванович увидел Алешу сидящим с рюмкой за столиком. Тогда, получив свой коньяк, он подошел к столику, попросил разрешения и сел. Выбрав минуту, когда на них никто не смотрел, Алеша сказал:

– Решили открыток тебе все же не давать.

А случилось вот что. Незадолго до этой встречи к Павлу Ивановичу на пляже подошел какой-то старичок в соломенной шляпе и спросил, нет ли у товарища фотографа цветных почтовых открыток с видами разных городов. Павел Иванович отослал старичка в киоск «Союзпечати»...

13

Операция «Культработник» не давала никаких результатов уже сорок дней. Майор Савин, возглавлявший группу, стал перебирать в памяти все по камушку – искал, где была допущена ошибка. И, как ему показалось, нашел. Ошибка была в главном.

Операция была рассчитана на то, что второй агент подойдет к Руйковичу.

А он не подойдет никогда!

Потому что Руйкович – такая же пешка для отвода глаз, что и Бергманис. Больше того, и Руйкович, и нелепые цветные открытки, и какая-то пустячная просьба, за которую будут заплачены хорошие деньги, – все это придумано специально, чтобы чекистов после допроса Бергманиса направить по ложному пути.

Этими мыслями майор поделился с Виталием Иннокентьевичем.

Полковник слушал своего помощника с вниманием и, как показалось Александру Степановичу, даже с удовлетворением, словно майор говорил именно то, чего ждал от него начальник. У руководителей такого уровня, как полковник Сторожев, степень осведомленности о практике западных спецслужб была иной, большей, чем, скажем, у майора Савина, и категории, которыми мыслили эти начальники, были иными. Если Виталий Иннокентьевич слушает так спокойно, значит, он что-то знает. И объяснит.

Но полковник Сторожев начал с вопроса:

– Александр Степанович, если Руйковичем не собирались воспользоваться, тогда зачем же, спрашивается, было проявлять заинтересованность, так подробно расспрашивать о нем Бергманиса?

– Вот этого я и не могу понять, – ответил майор Савин.

– Прежде всего напомню вам, Александр Степанович, что поиски агента номер два ведутся не по одному нашему направлению. Но нашу операцию я считаю самой перспективной. Агент должен прийти. То, что Руйковича уже нет, для нас и хуже и лучше. Хуже потому, что новый человек – новое недоверие. Но оно должно рассеяться. А лучше потому, что мы не знаем, как еще повел бы себя Руйкович в предложенной ситуации. Хватило ли бы у него порядочности, чувства гражданского долга да и просто мужества.

Хитрость тех, кто готовил переброску агента, не в том, о чем вы говорите, а как раз в обратном. Руйковича они умышленно «засветили» настолько густо, что он как бы автоматически должен перестать нас интересовать. В крайнем случае он подозрителен на «разовую проверку».

А когда все успокоится, вот тогда-то агент на Руйковича и выйдет.