Тёзка тёщи моей – мы уже вполовину родные,а по виду и вовсе за старшую дочку сойдёшь,но майорские звёздочки и кругляши наградныене дают по-отечески сетовать на молодёжь.Доля женщины – ждать: убеждённо, спокойно, упёрто —и сказать долгожданному: я постелила – ложись…Ты взяла бы любые призы по стрелковому спорту,да на полную ставку работаешь: жизнь – или жизнь.Поднимаешь заздравную не за любовь – за удачу,но подмогою случаю – знание горной войны…Время снайперу сыщет всегда боевую задачу,не позволит ему разъедающей дух слабины.Поживём – поглядим, как сойдутся над нами светилаи нальётся ли будущий день несусветною тьмой.Осторожно надеюсь, что ты за столом пошутила,намекая, что вслед за семнадцатым – тридцать седьмой.Упаси нас от гнева, Всевышний, на будничном торгеи желания ближнему дырку пробить в котелке…Орден Мужества – перелицованный русский Георгий —на слегка оттопыренном чёрном твоём кительке.Баллада о высшей расе
Слову поверь или телом пойди проверь:серая крыса – очень серьёзный зверьи по уму-приплоду, и потому,что человеку сроду несла чуму.В гущу былых историй и глубинунынче добавить стоит ещё одну…Был старичок воистину молоток,чей мозжечок придумал электроток.Лампу зажечь – не штука, но в свой черёджизненная наука пошла вперёд.Знание лакомо, и червячок догрыз —вслед за собаками дело дошло до крыс.В панцирной сетке – лапою не достать —рядом две клетки, под коготками сталь.По алгоритму, с толком, не для утехэтих шибали током, кормили тех —до одуренья, всласть… От чужой бедыкаждая пятая в пасть не брала еды…Автор эксперимента реально крут —был до сего момента лишь первый круг.Хоть и кормил обедами от щедрот,а сердобольным не дал продолжить род.Месяцы пробежали, что дни прошли —прежних изъяли, новые наросли.Заново не при детях и без помехтоком пытали этих, питали – тех,пристально и проворно вели подсчёт,скольким сегодня горло кусок печёт.Но без итога всяк понимал на глаз:меньше намного, чем в предыдущий раз…Пять поколений переменились – вжик!Пять преступлений на душу взял мужик,и на шестом обеде по простотекорчились эти – истово жрали текрасное мясо и золотую рожь:высшая раса – жалости ни на грош.Можно ударно, коль поперёк и вдоль.Здравствуйте, Дарвин! Сдохни опять, Адольф!Тени забились тьмою в глуби земли,прежние скрылись – новые наросли.А от эксперимента и палача —только легенда, байка военврача…Эти, терпите – и отъедайтесь, те!Я не любитель разных моралите,да напоследок стоит хоть парой фраз —вышел ли прок и с тою из высших рас?Вроде ясна дорога, судьба пряма…Сгрызли друг друга, выжили из ума.«Дымом жизнь уходит от земли…»
Дымом жизнь уходит от земли,да слезой вернуться норовит.Раны вековые заросли,да поверх, а донное болит.Холодеет в ящике столадедова нагрудная латунь,но покуда память не свелавоедино с прочими июнь.Если мимолётные годасмогут раны те зарубежить —сыщется у времени всегда,чем людское сердце освежить.Материк
«Правят конторские. Черновиков навалом…»
Правят конторские. Черновиков навалом:пишем на гербовой – правда, на оборотках.Медленно движется по костяным каналамвремя коротких денег и дел коротких.Ведает Бог, каким завариться кашамв юных, нетвёрдых ещё черепных коробках.Разве мы раньше знали, что будет нашимвремя коротких писем, друзей коротких?Сказано было: живи и не жди иное.Но разве кто уверен чужою правдой?Словно Луна, поворачивается спиноюмамина поговорка: хоть стой, хоть падай…Вот и стою пока, укрепляем то листрахом посмертным,то ли семейным долгом.Да вот ещё – не смейтесь – родное поле:слово короткое, а на дыханье долгом.«Плотина, полотина, платина…»
Язык до Киева доведёт…
Пока без объясненияПлотина, полотина, платина:основа единая – плоть.Такая накопится патинана слове, что не прополотьи не догадаться в обычаекозе, и ежу, и коню,какое – из иноязычия,какое – своё на корню.На корни гляжу без мороки я,хотя докопаться – хлопот…Подумаешь, этимология —да хоть генетический код.Не время идти на попятную,аларму сдаваясь до пят…Я немец на пятидесятую,ан русский поэт, говорят.В крови у меня и брательникаужились внутри ДНКпотомки тагильского мельникаи вятского межевщика,сошлись через горы и терниии не разойдутся никаккрестьянин из Минской губерниии верхнеуральский казак.А в новом колене заронена —не том, что поверх сапогов —с повадкою коми-зыряниназагадка тунгусских снегов.Гремучее кровосмешение —от Рейна и до Колымы…Всем, кто мельтешит, в утешение:да – русские. Русские мы.Хотя утешать не умелец я,послушайте, как наявуработает русская мельница —английскую мелет молву.По мере к родимой довешивай,ссыпая в лари-словари.Управимся – тесто замешивай.Иначе – суши сухари.Не брат и не сват – а не кинь его:не вся оборона – броня…Когда доберёмся до Киева —и там есть родня у меня.Баллада о безымянном поколении
Рождённым в 1960-е
Опустил мониторнепросветное тёмное веко —от мерцания внешнего мираустал человек…Будто не было насдо скончания прошлого века.Да и века тогоне бывало как будто вовек.Мы не ждали, что времянас будет в объятиях тискать,но казалось – дождёмся,простор ещё великоват…Мы с кассет и катушексошли на компактные диски,оказалось – гармониейне угадали формат.А взаправду, наверное,не угодили натурой:настроению нынешнейтысячи лет вопрекимы отравлены странноюрусскою литературой,где летят в небесахна горбатых конях дураки.Даже кто не желалнадышался духовной отравыи себя закопалбез обещанной чести и славыв долгий ящик почтовый,где крепят сургуч и тесьмаобветшалую плотьневостребованного письма.Вроде адрес разборчив,отчётлив на штемпеле номер,да, видать, адресат переехал,а может быть, помер…Те, что нас обскакали,наверное, тоже неплохи —просто едут земными дорогамине наугадда в начале путина крутом повороте эпохине стеснялись вопросом,что делать и кто виноват.Что везут в тороках,почему содрогается почва?Сохранится надолго лиих электронная почта?Подхлестнули, пришпорили —тоже за честью и славой…Пусть их едут, а мыпосидим на кургане заставой:что как наш небывалыйда незабываемый векоживёт и устроитнежданный кровавый набег?Коршун времени ходит кругамитуда и обратно,и на тех седокахразличил я родимые пятна:как на стороны светалихой головой ни верти,остаётся примета —не будет с кургана пути.Вот уже вдалекезавивается пыльная дымка.Остаётся немногодля беглого снимка-обнимка.Не сутулься хотя бы,а стало глазам горячо —половецкую бабупойди ухвати за плечо.Её камню как дождиклюдские прощальные слёзки —не последние мына степном вековом перекрёсткеи не первые мыв череде поколенных полков,что ложатся безвестнымина пограничье веков…2006 г.Тихоокеанское
I
– Здесь жизнь течёт, как тихая вода,жаль только, не впадает никуда, —изрёк земляк, заехав по дорогепрополоскать крючки и невода.Материки меняя и моря,он трижды прав, такое говоря,но с чем равняет родину в итоге,не досказал – наверное, не зря.Порою в монотонной тишинеона болотом кажется и мне.А после ком подкатится к гортани:я – словно капля в тихом океане…II
За морем книжек, в дальнем уголкезастыла и моя на сквознякеи ждёт, пока внимательный читательнаткнётся, словно первооткрыватель.В заморский малохоженый конецзагнал туземцев книгопродавец:мол, в кассу не добудешь и полтиныот их аборигенской писанины…Кто ведал про Великий океан,покуда не явился Магеллан?А разве до Фернандо Магелланане колыхались волны океана?Недопролетарское
Где руда – не ерунда,под берёзовыми сводамикрепостями да заводаминачинались города.А когда родили-робилина металле и в дыму,по здоровому умуразве надобны кому«Во саду ли, в огороде ли…»?Но, в железо не ушедшие,пишут, словно от сохи,полусельские стихипро поляны-лопухигородские сумасшедшие…Вдохновляет и огоньв золотой утробе доменной,да в законный выходнойобожжённая ладоньпросит памяти иной —деревянной да соломенной.– Все на стройку за лопаты-топоры —верьте, дело стоит свеч!..Так о чём, ребята, речь?Печь – она повсюду печь:что в избе, что у Магнит-горы…По сей день не понарошку наслучай всяческих невзгод —недород, переворот… —раскрестьяненный народзапасается картошкою.И, пока огонь горит,нас стальное сердце Родиныпривечает, как юродивых,и копеечкой дарит.В Михайловском мы пили молоко…
I
Оставь друзей, тропою выйди в поле,где бродит конь по вымокшей траве,и улови предощущенье воли,разлитое в небесной синеве.Минуй окошки – жёлтые, живые,заборы, огороды, тополя…И следом – валуны сторожевые,святая, заповедная земля.Там лес и дол полны свободной речи,прозрачные озёра глубоки,и на полянах расправляют плечитугие лукоморские дубкии впитывают грудью без опаскина многие столетия вперёдстихи и удивительные сказки —всё, чем народ отчаянный живёт.II
«И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит…»
В Михайловском мы пили молокои никого не хаяли при этом —тому, кто дружен хоть с одним поэтом,в такое, знаю, верить нелегко…Доили мы и бешеных коров.Но и опять – неповторимый случай —на дюжину собратии писучейхватило поллитровки будь здоров…А вот июньской ночи было мало.Густой туман клубился варенцом,над Савкиной горой и Маленцомлуна осоловелая вставалаи пялилась на наше торжество,как будто вопрошаючи: с чего?И ничего мы ей не объясняли,лишь за кормильца стопки подымалис хранителями памяти его…И что бы ни творили со страной,жива его поэзия в народе,пока ещё поэты под лунойв Михайловском ночами колобродят!III
Над Соротью – высокая трава,и свежий ветер клонит дерева,и кажется: степные табунынесутся на литые валуны.И новая несчётная волнарождается упруга и вольнаи, подхватив стремительный набег,его бросает с берега на брег.Мгновение, биение плотвы —и вновь перетекание травы,а мерное движение водыпереправляет новые ряды…Недолго до ивановской зари.Рукою размахнутся косари,и этот нескончаемый полётотточенное лезвие прервёт.И станет одинокою водаи скакунов погонит в никуда —теперь они до будущей весныволнами пребывать обречены…Но кровное теченье трав и рексобою продолжает человек,когда, неясной жаждою влеком,её он утоляет молокоми плещется на белизну листкалетучая живучая строка.IV
Лазурь небес – оптический обман,чем выше – тем Вселенная черней…А в нашем, русском космосе – туман,причудливые выверты корней,часовня на горе, обетный крест,до берега тропинка через луг…И всё, что открывается окрест,окинешь враз, а вымолвишь – не вдруг.Поэзия, свобода – не мура ль,когда сердца и дни все холодней?Но стынешь, как японский самурайв саду перед безмолвием камней.Чего бумагу попусту марать,душевный жар пуская на распыл?Но по России каждый – космонавт,покуда благодати не пропил…И хочется открыться и вобрать,чтоб видеть после, будто наяву,озёрную распахнутую гладь,упругий ветер, гибкую траву,омытую рассеянным дождёмдорогу и запущенный погост,и этот несказанный окоём,и небо – высоченное, до звёзд…V
«Нет, весь я не умру…»
В Михайловском тебя я не застал,Тригорское подавно опустело…Зализанный гранитный пьедесталприжал твое простреленное тело.Душа твоя, свободна и легка,покинула затисканное слово,и только бронза смотрит свысокав людское мельтешение Страстного…Но связь времён распалась не совсеми комом перегородила глотку:помилуй Бог – мне скоро тридцать семь!Ещё могу писать как одногодку.Уже могу, зарыв отца и мать,за долгими тяжёлыми снегамичерствеющей душою понимать,что пело в богохульном Вальсингаме.Уже я видел, скольких обожглабессмыслица бунтарского размахаи как невыносимо тяжелаузорчатая шапка Мономаха.И, глядя в эти спелые поля,я ведаю теперь, какая сила,какая вдохновенная земляФранцуза русским духом напоила!VI
А места в сельце Михайловском – не сорные!Но восторженность людская недолга:ко всему привыкнуть можно – даже к Сороти,что петляет, завивает берега.Поживи, останься – трудником, не баловнем,и обыденными станут навсегдаколыханье древних елей Ганнибаловыхи молчанье Ганнибалова пруда,крики цапель над раскрытыми калитками,над осокой жавороночья молваи облепленная тёмными улиткаминедвижимая подводная листва.Помаши косой, лопатой или ломиком,прирасти к мужицким крепостным корням,и тебе обрыднут шалые паломники,что мотаются по здешним деревням.Им под шум ветвей и кваканье лягушкинона вечерней и на утренней заревсё мерещится тень Александра Пушкина.И ему покоя нет в монастыре…Ах, места в сельце Михайловском —бессонные…VII
Возвращаться обычай плох —камни медленны, люди скоры.Но, когда мне позволит Бог,я вернусь на святые горы,и от времени отрешусь,тишиною лесной несомый,и склонюсь, и перекрещусьна Михайловскую часовню…И пойду не спеша, дыша,и до берегового краяраспахнётся опять душа,всю округу в себя вбирая.И прислушается дочь,оглушённая городами.И разгонят крылами дождьцапли серые над прудами…2000 г.Слоновья кость
I
А время, сделав оборот,опять застопорилось будто.И вновь безмолвствует народ,и власть шарахается бунта.И родина в ночную тьмулетит подобием трамвая,неискушённому умусудьбы своей не выдавая.И я пути не тороплю,но смута в воздухе витает,и деревянному кремлюслоновой кости не хватает.II
Баню затоплю, согрею кости,хоть ещё о старости не речь.В башенке моей сосновой кости —наново побеленная печь.Банным одурманенный туманом,расправляя тесные бока,посижу на лавке, словно мамонт,недоразмороженный пока.Вросших во отеческую глину,да не торопящихся нырнутьнас от Кёнигсберга к Сахалинупреизрядно, если ковырнутьи расслышать посреди куплетови недоусвоенных основ,что Россия – родина поэтови немного всё-таки слонов.III
Спелёнутая полосами ливня,согретая дыханием костра,ты родилась из мамонтова бивня,а вовсе не адамова ребра.Вобрав людские встречи и разлуки,сопутные потокам мировым,твои непокладаемые рукиотсвечивают воском яровым.Устав глядеть на родовую смуту,не закрывай ладонями лицо —мне так спокойно в редкую минуту,когда они смыкаются в кольцо.«Скоро травы станут влажными…»
Скоро травы станут влажнымии полягут наповал…Снова лентами бумажнымия окно забинтовал.Лентами на мыле-щёлоке —зарастайте, щелки-щёлочкимежду крашеными рамами,между папами и мамами,чтобы следом за туманамине проникли холода,чтобы тяжкая беда,словно тёмная вода,уходила в никудас облачными караванами…Вечно времени покорны мы,да не всякому пластом.Эти ленточки – по контуру,не Андреевским крестом.Не заполнится погост, поди —за то слава тебе, Господи!Да за студёный ветер-вопленик,что расхаживает во поле,за картошку в яме-подполе,что хранится до весны,даль небесной вышиныда терпение жены,да неделю тишиныдо шуги на ближней отмели.Прилетели птицы смелые —хохолок на голове.Рассыпайтесь, хлопья белые,по желтеющей травепод клестами-свиристеляминеоглядными постелями…Доверша заботы осени,я отбеленные досиня,замороженные простыниотогрею утюгом.И запахнет пирогом,и покоем да ладоммы с женою проживёмдо неотвратимой росстани…Не беспечная, не вечнаяжизнь от века на краю.Это песня бесконечная:что гляжу – о том пою.А зачем пою, не ведаю —просто осень на дворе…Может, тихою беседоюпрояснится в январе.«Беззащитную озимь морозы в полях обожгли…»
Беззащитную озимь морозы в полях обожгли,огородный народ по клубнике справляет поминки.Мы с тобою сегодня – как две половинки снежинки,запоздало сошедшей на Каменный пояс Земли.Так мешаются в недрах небес водяные парыкруговертью воздушных клубков и туманных потоков —между каплями не различишь ни отцов, ни потомков:всё едино вода, вознесённая в тартарары.Всё едино, какие точить и топить берега,сквозь которые трубы в кастрюли и чайники литься.Что же нам не летится на сплошь незнакомые лица,что несёт по холодному граду людская река?Если кожа гранита груба, а весна далека,нам с тобой друг от друга тем более не отделиться.«Зима взялась за родину всерьёз…»
Зима взялась за родину всерьёз.На улице прихрамывает пёс —то пёр, как лось, а нынче мёрзнут лапы.Ладони у прохожих на устахили нательных маленьких крестах —не упустить и малого тепла бы…И воздух, согреваемый во ртуи снова уносимый в темноту,становится весомой частью платыза трепетанье сердца на ветру…Что наша жизнь колеблется на грании эта грань, увы, не на экране,напоминает крепнущий мороз —как будто в Ледовитом океанев пробитой ледоколом иорданисегодня окрещается Христос.«К нашей свадьбы годовщине…»
К нашей свадьбы годовщинес шоколадкоюмы купили в магазинеполусладкое —для весёлого поминуза печалями.Одолели половину —запечатали…Ах, судьба наша планида,рай – сараюшка.Вечно полу-, вечно недо-,не до краюшка.На литом подносе-блюдесоли – с горкою,а не спрашивают людиполугорькое…«С сидором, полным картошки…»
Вере Кудрявцевой,
автору книги «Висящая на подножке»
С сидором, полным картошки,с холода полужива,ездила ты на подножкепоезда Владик – Москвав деревенеющей позепод громыханье колёс —лишь бы, заснув на морозе,не угодить под откос…Вроде бы годы иные —не остановишь транзит,но и сегодня Россиюдержит собою Транссиб.Что на казённой подушке,что на снегу голова —все мы висим на подножкепоезда Владик – Москвав деревенеющей позепод громыханье колёс…Лишь бы, заснув на морозе,не угодить под откос.«Парничок, теплица да сарайка…»
Парничок, теплица да сарайка,облепиха, яблоня, ветла.Грядки год не копаны – хозяйкапрежняя зимою померла…Ничего, весной перекопаем —чай, не отродясь на хрустале…Покупаем дачу, покупаем —сами прикрепляемся к земле.Не усадьба в ближней деревеньке,и запросом вовсе не пустяк,а не спросим: почему за деньги,если по названию – за так?Знаем, что гроша не стоит слово,и садам цена – не пятачок…Огляди-ка пристальнее снова:дом, сарай, теплица, парничок…А земля вытягивала тело,будто нас пыталась поддержать.Очень жить хотела. Не хотелахолостою-вдóвою лежать.«На ступенях пушкинского дома…»
На ступенях пушкинского домая сижу. Июльская истомаразлита над Соротью. Вода,льющемуся времени согласна,движется вседенно и всечасно,размыкая наши невода.Тишина в Михайловской селитьбе —уловить её да утолить быжажду постоянства навсегда.Но вода течёт неумолимо,тишина опять неуловима.Истая душа неутолима,сущая на долгие годана ступенях пушкинского дома…Караван Абдул Касыма
Великий визирь Абдул Касым Исмаил, который жил в Персии в X веке, никуда не выезжал без своей библиотеки, состоявшей из 117 тысяч томов…
Интернет-легендаДорожки апельсинового садазаря волною нежной окатила.Настало утро, и Шахерезададозволенные речи прекратила.К тяжёлому движению готовы,перетирая палочки полыни,отдали сыромятные швартовынавьюченные корабли пустыни.Раскачиваясь медленно и мерно,как если бы причисленные к сану,они до Нишапура или Мервапо древнему ступают Хорасану.А после снова в ногу понемногус такой же ношей, медленно и хмуропускаются в обратную дорогув Газни от Мерва или Нишапура.Наделены терпением верблюда,погонщики, усталости не выдав,пройдут повсюду, тянется докудаобширная держава Газневидов —единую вобравшие повадку,из чёрной грязи поднятые в князи,обученные строгому порядкумудрёных завитков арабской вязи…Лишь мёртвый или пьяница не спросит,упившись до погибели в кружале:– Чей это караван? И что вас носиттуда-сюда-обратно по державе?Сбрела с ума верблюжья вереница,хозяин ли в неимоверном раже,и что такого ценного хранитсяв усердно сберегаемой поклаже?– Велением великого визиря, —ответит предводитель каравана, —в тюках ни разу не перевозилимы ничего для тела и кармана:ни редкостные финики и фиги,ни золота увесистые слитки,а только книги, праведные книги —мудрейшие пергаменты и свитки.Наверно, правоверные вовекис тех пор, как землю солнце осветило,не ведали крупней библиотеки,чем у Абдул Касыма Исмаила.Работа или псовая охота —за господином следуя в дорогу,построенный от алефа до йота,мой караван подобен каталогу…Веками над благословенным краемгрома гремели, буря голосила.Сегодня больше ничего не знаеммы про Абдул Касыма Исмаила.Знать, предпочёл всевидящий Создатель,чтоб он остался в памяти как книжник —как почитатель слова и читатель,и как библиотекарь-передвижник.Поток тысячелетия неистов —перебираю вроде казначея:ещё который из премьер-министровв историю вошёл за книгочея?И добавляет в утреннюю ласкунемного лёгкой горечи досада:похоже, удивительную сказкуне досказала нам Шахерезада…«Иные книги нынелетние…»
Иные книги нынелетние,нам возводимые в закон,напоминают: мы – последние,кто пишет русским языком,рябые рыбины подлёдные,огнеупорные кроты,седые птицы перелётные,свалившиеся с высоты…Не коршуны, но и не голуби,из-под земли или водымы пробиваемся сквозь прорубии потаённые ходы.И как дыханье ветряное,глотаемое сгоряча,нам слово однокоренное,понятное без толмача.Ыб
Елене Габовой и Петру Столповскому
На стенке дома в селенье Ыб —лёгкая стайка летучих рыб,как на волне или полотне.Клёв невелик при большой луне,где бы и взяться плоти плотвиц.А, может статься, то стая птиц…Дерево изнемогло во мгле —в чёрном тепле на сырой земле,но, как на будущее крючки,неистребимы его сучки —жизни добавка, души припёкза прорастание поперёк.Из потревоженной целиныне взращены, но возвращены,это они на пытливый взглядпротив теченья плывут-летят,крыльями связывая следынеба, земли и большой воды.Не на приманку и не в узде —только на тонком стальном гвоздедержатся, чтобы не унеслополой рекой поутру селов купах черёмух и древних иви его имя чуднóе – Ыб.Старик и море
Народному писателю Карелии Александру Волкову
I
Чай-иван зацвёл на косогоре —самый плодовитый из Иванов…Сямозеро – маленькое моремежду двух великих океанов.Норов у него не голубиный —выходи с опаской на моторе.У него есть мели и глубины,и старик, необходимый морю.От высокой горницы к подвалушоркая подошвами пороги,он один хозяйствует помалув доме у прибоя и дороги.Но, пускай не вовсе умалилатело жизнь цепочкой годовою,заросла смородина-малинасорною травою-крапивóю.Нá берег с воды не торопился,сетки ставил бережно и ловко,а теперь у дедовского пирсаливнями захлёстнутая лодка.И, в неторопливом разговорескрадывая долгую тревогу,слышит он, как Сямозеро-мореплещется на старую дорогу,валуны волнами осыпает,подо льдом – и то не засыпает…II
В довоенные годаиногда очередямивот такие неводамы таскали лошадями,вот такие мужикиподымались спозаранку,вот такие судакишли на свежую приманку.А в сегодняшнюю мутьмужиками стали бабы…Дали б морю отдохнуть —рыба выросла хотя бы.III
Многое и многих без следаунесла холодная вода,да иное шло и по наследству…Вышедшую замуж по соседствутётку он не видел никогда —поперёк семейной половицыпролегли финляндские границы,кровяной капели череда.Первая была ещё близка.Долго шли по берегу войска,снеговые шапки осыпались.По часам солдаты отсыпались,плавал сизый дым у потолка.В горнице, дополнив обстановку,командир свернул километровку,допил напоследок чёрный чай.Задержался, будто над пучиной,и с горчиной, смутно различимой:– Всё, хозяйка – начали. Прощай…И в потёмках сонных, раным-ранопо штабами писаному планузавели орудия обстрел…Выжил ли? Возможны варианты:если не лежит у Питкяранты,в сорок первом вряд ли уцелел.В том снегу не только танки-пушки,но и куропатки да кукушкилюду наклевали – не дай Бог…Изредка случалось по-иному:старший брат живой вернулся к дому —две войны до края превозмог.И когда почти через полвекаснова к ветке прикоснулась ветка,помня о кореньях родовых,сколько б водки ни приговорили —обо всём рядили-говорили,кроме зимовых сороковых.И его двоюродные братьяне салфетки вышивали гладью…Но, сказали, были в тыловых.Может, в самом деле не стреляли —били сваи, пищу доставляли…Всякое бывает на войне.Если до нутра не перемерить —остаётся нá слово поверитьв то, что нету крови на родне…IV
Был старик лесовик,был старик рыболов,а теперь ни уму и ни сердцу…За несметными следомон тоже готовотворить у истории дверцу,как ещё отворяетчуть свет или снегпобелённую печь домовую…Там спекается век,рассыпается век,вылетает в трубу дымовую.– Лебединого временине проворонь, —наставляют земные глубины.Ненасытно голодныйдо жизни огоньдобирается до сердцевины,где на памяти детскойгорчит не угарна Урале на лесоповале,а противоцинготныйсосновый отвар —хоть залейся, его выдавали…V
Где стоят Елань да Талица,птица-горлица печалитсяне о злате или олове —о далёком сизом голубе.Первая любовь примерная,потому, видать, неверная,мятная да перемётная,точно стая перелётная.Голубок не отрекается —издалёка откликается:хоть везде растёт смородина,за горами твоя родина.А моя голуба-лапушка —там, где ходит рыба ряпушка,где сосна стоит-качается,а дорога не кончается.Утекло воды и времени —ничего не переменим мы…VI
По дороге на войнутанк поцеловал сосну —то ли места было мало,то ли принял за жену.И сосна не устояла —повалилась нá спину…Война была немного погодя —хоть невеликий срок, да оставался.До рубежа атаки не дойдя,танкист не убивал, а убивалсяи со слезой винился на видуу вышедшей к обочине деревни…Ему в броне гореть, а не в аду —чего жалеть попутные деревья?Пускай двухвековая, от Петраи пращуров стояла на погосте —чинить забор наука нехитра:возьмите жерди, проволоку, гвозди…Ушла колонна. Тихие дворыи щепки снегопадом заровняло.С той редко поминаемой порытри кладбища деревня поменяла.Селяне всех родов и возрастов —под гравием, корнями, валунами…А на старинном самом – ни крестов,ни простеньких фанерок с именами,да накануне топки и костранад мимо проезжающей машинойбылой сосны смолистая сестраповодит засыхающей вершиной —с тоски ли старой, жёлтые пескипод кроною широкой тяжелы ли…Но собрались однажды старикии церковку поставить порешили.И подняли. Отныне место есть,где дух неприуроченный освоен.Сегодня это дело не Бог весть —немало понастроено часовен,но только здесь на памятных листах,впечатанных в увесистые плиты —их родичи, что пали на фронтахи до войны безвинные убиты.Когда минуют нынешние днии потемнеют свежие иконы,кто станет здесь, едва уйдут они,часы читать и отбивать поклоны?Но и в далёкой снежной полоселюдей и лет, к молению несклонных,не все заледенели и не всесгорели в бронетанковых колоннах.VII
По укладу веков, или расположению звёзд,или недоумению вросшего в давнее стремя,завершённое время впивается в собственный хвост…Но доказано кем, что уже завершается время?И покуда киты-черепахи несут материк,по дороге к высокой воде соглашайся, не споря:на морском берегу обязательно будет старик —если он, разумеется, у настоящего моря.А когда соберёшься нелицеприятный итогподвести подо всем, чем сгодился родне и Отчизне —отыщи не биток, а едва приоткрытый витоквсё ещё неожиданной и неистраченной жизни.Есть во имя чего – и воистину стоит начатьс белоснежной бумаги ли, с чистого ль белого снега…И рыбацкую лодку по-прежнему будут качатьокеанские зыби на Ладоге и на Онего.2013 г.«Словно держа в голове ежа…»
Словно держа в голове ежа,рыщем по белому свету счастья…Если остался – не уезжай,если уехал – не возвращайся.Пусть железа разъедает ржа,не сторожа мы кандальной части…Если остался – не уезжай,если уехал – не возвращайся.Лишку елея родне не лейи с неродными не жди затишья…Если остался – не сожалей.Если уехал – не возвратишься.«Ах, как молодая голова…»
Ах, как молодая головаверила, что Родина права —до заглавной буквы величая!Сотня вёрст воистину не крюктем, кто рос, не оттирая рукот липучей смолки молочая.В дальней глубине материкаоблака парного молокаи поныне бродят хороводом,и неистребимая рекапо весне скалистые бокаснова обдирает ледоходом.Но когда пластмассовой трубойдуют про отчизну вперебой,умная душа не шелохнётся…Что ни имена и времена —остаётся родина одна.Только ей и верить остаётся.«Когда по дороге ты заговоришь о любви…»
Когда по дороге ты заговоришь о любви —судьба переменится, да от пути не убудет.Всё должное сбудется – только с иными людьми,а если желаешь с любимыми – будет, что будет…Ногами по суше теперь или вплавь кораблём,удача попрёт косяком или вылезет боком —сорвалось летучее слово живым воробьём,да на сердце выпало неодолимым зароком.Что сбило его, отчего подломилось крыло?С налёту ударилось оземь, водой отразилось,природою и оболочкою преобразилось,иные желания облаком оболокло?Живи, как получится, или прицельно живи,лозой на ветру или не уклоняясь от ветра,а силы свои перечти, ожидая ответа,когда по дороге ты заговорил о любви…«Время реже шевелит ресницами…»
Время реже шевелит ресницами,точно засыпает на бегу.Мы рябину разделили с птицами,поделили с птицами иргу.Облепиха остаётся рыжаяна поживу сойке-снегирю.Вот и всё, что уродилось-выжилоныне к золотому сентябрю.Пусть клюют зимой полуголодноюглухари, синицы и клесты…Хоть зовут рябину черноплодною,в ягодах ни капли черноты.Об авторе
Андрей Расторгуев – поэт, переводчик, публицист, член Союза писателей России.
Родился в 1964 г. в Магнитогорске.
Окончил Уральский государственный университет в Свердловске (1986 г.) и Российскую Академию государственной службы при Президенте РФ в Москве (1999 г.). Кандидат исторических наук.
Около 20 лет жил и работал на Севере, сегодня – в Екатеринбурге. Автор нескольких книг стихов, переводов и литературно-критических статей, многих публикаций в литературных журналах, участник ряда антологий.
