Осиновый лемех податлив огню.Но ежели храмы дотла, на корнюпалят, что ни год, супостаты —крыть золотом дороговато.Так, руки свои возложив на мечи,решили расчётливые псковичи:негоже казною хвалиться,когда недалече граница.Кровавое время, понятный расчёт —которое ныне столетье течёт,а всё для иного тевтоназаманчиво русское лоно.Доныне рубежный конец небогат,доныне растит и хоронит солдат.С чего бы над стенами Кромаогонь золотого шелома?Того и гляди повторится:«Корчма на литовской границе…»II
Где светлые токи валдайских равниностзейское поят приморье,былицу мне сказывал Слава Козмин —хранитель из Пушкиногорья.…Едва от земли оторвался Ан-2,влекомый натугой мотора,зажглась под крылом золотая главаТроицкого собора.Парили лоскутья весенней земли —пригорки, поля и остожья,и долго она полыхала вдали,как вечная искорка Божья.И только истаяла искра – гляди:опять огоньки золотыерассыпала в ясной дали впередиглава Новгородской Софии…III
Сегодня опять, что ни город – то храм.Наверное, стало легко летунам:не веришь иному прибору —лети от собора к собору.От самой границы до самой Москвы.Но всё-таки те псковичи каковы:казну зажимали в подвале,а сами, надеждой – летали!Иначе прервался бы чёткий пунктир,где каждая маковка – ориентири переплетение нитейсословий, судеб и событий…А купол над Троицей – после войны,что стоила неимоверной цены,а ныне всё реже и глушеокрепшие трогает души…А золото класть или лемех —и нынче зависит от денег.На Соловенских ключах
Без героя война – не война.И война без предателя – редкость.Но ливонцу во все временане сдавалась Изборская крепость.Поржавели былые мечи,потускнели у тканей оттенки…Вот они – от Изборска ключи:вытекают из каменной стенки.Все двенадцать – на собственный звон,и незнаемо, что это значит:по числу ли словенских племён,по апостолам или иначе.Память тысячелетнего льдаисточила скалу ручейкамиили просто живая водаперепущена известняками…Будь четырежды царь или зятьпрокурорский – не видано толку:человеку не дать и не взять —лишь налить под завязку бутылку,пересоленный рот освежить,остудить распалённое тело…А какое из тел не хотелопоздорову и дольше пожить?Эта плотная сила права,наделив неизбывною жаждой.Все желанья земные молвазакрепила почти что за каждойиз двенадцати струй, но беда —безымянны целебные жилы:где которая льётся вода,не поведают и старожилы.Если к этой молве да всерьёз,даже самою малою плошкой,то вовеки не выреветь слёз,из потока испитых оплошкой.Но вполне в человеческой властине предать обещаний своих,вновь одною судьбой на двоихнаполняя обыденный пластик.Илья Муромец
В Киево-Печерской лавре сохраняются мощи Ильи Муромца, былины о котором ещё в XX веке сказывали на северной Печоре
По крылатому полёту видно сокола,видно зиму по осенним овощам…Илья Муромец был росту невысокого,хоть и ладно сложен, судя по мощам.Знать, не все ещё рассыпались алатырив окияне на Буяне острову.Знать, не все былые русские богáтыриполегли на Калке в чёрную траву.Прямохожего пути или окольногонет давно ему в мирскую суету,хоть мешается ко звону колокольномузвон трамваев на Патоновом мосту.И, хоть церковью причислен к небожителямза воительный общеполезный труд,подивясь, идут паломники к целителями, давясь, у их гробов поклоны бьют.Я и сам за три-четыре милых имениставлю свечи по церквам Пантелеимону,но в пещерах поклонился, как отцу,Илье Муромцу да Нестору писцу…Для больного целость родины – не главное,небылица – связь народов и родов.Дай нам Бог здоровья, люди православные!Будь здорова, матерь русских городов!И тебе, Печора, доброго здоровьица!Разреши, спокойной силы отопью —пусть во мне и на Руси не переводятся,как вода твоя, былины про Илью.Возвращение из ГДР
Мы грустно расставались у вокзальчика,хоть больше занимала не онаГерманией увлёкшегося мальчика,а крепкая Берлинская стена.Под вечер разговаривали в номерепро то да сё: дороги, города…Она сказала: бабушка в Ганновере,да вряд ли повидаемся когда…И поезд шёл по направленью к Азии,и, радуясь берёзкам из окна,я сокрушался: что за безобразие,когда страна стеной разделена…И продавцы неимоверной утварипо станциям не шастали спроста.И погранцы на мимолётном хутореещё не проверяли паспорта.Выгозеро
Выгозеро – одно из крупнейших карельских озёр, ставшее частью Беломоро-Балтийского канала
Над водою который незнаемо годострова, точно мамонты, движутся вброд.И прохладная в тысячи пальцев рукаим покатые треплет и моет бока.А покровы упругого свежего мха —словно ложе невесты, что ждёт жениха…Но цепляются за ноги, как мертвяки,оголённые той же рукой топляки.А уйдёт из бетонного ложа река —обнажится забытая кем-то кирка…То простое железо – не эхо времён.Безъязыкая вечность не помнит имён.Разве что упадёт в шлюзовую купельс недалёкого Белого моря капель…Баллада о минеральной воде
Спасая утопающих, император простудился и скончался от обострения хронической болезни…
Из легенд о Петре IНе с утра нанесли верховые ветра —видел сам в ипостаси телесной:есть на Севере церковь Святого Петрау податливой топи Железной,где зимою студёною ей вопреки,как прихватит болото морозом,для завода копали руду мужикии к печам отвозили обозом,где из ныне живущих и не центровойповестит проездному народу,как разбитый хворобою мастеровойобнаружил целебную воду.Той далёкой порою любой минералновонайденный шёл на примету.Но царю объявил о воде генерал —генералу и слава за это:коль окажешься прост —не подымешься в рост,будь гвардеец лихой или медник…А потом приезжал от двора Блюментрост —без единой минуты лейб-медик.По-немецки – не веря чужим словесамоб испытанных свойствах полезных,осадил, перемерил, попробовал сами проверил на людях болезных.И в дотошном смотру по людскому нутру,как дошёл по цепочке до точки,порешил, что годится водица Петруполоскать повреждённые почки.Стало быть, императору с этой порынет нужды кочевать по Европе…И вовсю застучали тогда топорыу Железной податливой топи.– В душу, гриву или хвостхоть официально я…Ах, треклятый Блюментрост,воды марциальныя!Что за пагубная дичьв теле государевом?Можно мясо или дичьжаревом и варевом,прочего со слов нельзякислых щей учёного —печёного, копчёного,перчёного, мочёного,морёного, медвежьего,солёного и свежего —не режь его, не ешь его…Бог ведает, чего ещё —ни ягоды, ни овоща,ни редьки, ни груздя…Разобраться, наверно, теперь не судьбав запылённых веками покровах,кто курортную жизнь проклинал про себяиз былых царедворцев петровых,но зашедший с дороги в церковную сеньв разговоре легко согласится:у резных ангелочков не то, что мигрень —откровенно опухшие лица.Тот захожий и сам нахлебался водыминеральной по самые уши,но порой во спасение плоти трудысберегают и тёплые души.Если тело твоё отнесли на погост,чем явиться частице нетленной?..А из нынешних глядя времён, Блюментростбыл, наверное, лекарь отменный —не его неуменье виной и ценой,что болячка царя загубилаи вода из болота волне ледяной,хоть железная, да уступила.Объявился бы снова у здешних лесин,подышал кислородом ещё бы,и, глядишь, заповедный его Монплезируцелел и в карельских чащобах.За столетия то не единый должокмы начтём за балтийской волною…Всё летит на иконе трёхцветный флажоку Святого Петра за спиною.Яблони Валаама
I
С ветхозаветного Адаматысячелетия храня,на мягких лапах Валаамалежит гранитная броня.Но человек не знает мерысвоих неимоверных сил —и устыдились маловеры,и камень заплодоносил.В северорусские просторыдавно, как будто испокон,глядят израильские горыФавор, Сион и Елеон.Когда бессмысленно опасныйогонь пойдёт по головам —как Иерусалим запасныйволнам открытый Валаам.Пока в неимоверной кашене потемнела высота,успей к молению о чашеу Гефсиманского скита,дыханием неплотояднымоткрыв на кончике веслав одной из валаамских яблоньпознание добра и зла…II
Старуха с косою – пугалка,осада телесному лишь…Монаху надгробием – галька,окрашенный белым голыш.Чьё бренное тело почиет,земно поклониться кому?Мирская молва ни к чемуусопшему в ангельском чине…Искателю истин подсказка,из дальних пришедшему мест:облупится белая краска,истлеет воздвигнутый крест —серебряный ли, золочёный…Все наши мирские следы —окатыш, волнами точёный,у ладожской серой воды.А, может быть, в доброе времяна почву и он упадёткак яблони малое семя,что на Валааме растёт.III
Норовистое Ладога-морепеременчиво, как времена.В Спасо-Преображенском соборе —именитых людей имена.Не былых родовых – нуворишей,на изломе страны наварившихто, что ныне на Божеский судна манер отступного несут…Под смиренною сенью собораумеряется праведный гнев —да не станут плодами раздоранам плоды валаамских дерев.Я и сам не являю отвагустрадовать не во имя своё,уповая всерьёз на бумагуи на долготерпенье её,но и не укреплённый обетом,как бывало, в закатную тишьпо озёрной воде рикошетомне швырну валаамский голыш…2013 г.Левантийская лествица
I
Работа у автопилотанепыльна: знай себе рули…Живот большого самолёта —зал ожидания земли.Покуда в грудь аэродромуне упирается шасси,иному рому или брому,бортпроводница, принеси…Дай Бог и нам, равно Ионе,свиданье с небом отменитьи напряжённые ладониперед собой соединить,чтоб их настойчивые стычкипрославили накоротке:огнеопасные, как спички,мы целы в белом коробке…II
Моря окраина,луч фонаря посреди.Медитерранеа —будто и впрямь на меди:позеленевшие ликиантичных боговсмотрятся в тусклые бликиночных берегов,плоских от бременитысячелетий и войск…Местному временижизнь моя – масло и воск:каплей, на памятине отражаясь ничьей,канет во пламенисолнца, лампад и свечей…Давняя, данная,манной меня не маня,обетованнаяэта земля не моя.Но на прощаниев очередную волнуМедитерранеамедную лепту метну.III
Я – только ячея,зерно земного проса…Какая толчеяна виа Долороза!Искать нетленный следзачем, скажи на милость,где всё переменилосьза двадцать сотен лет?За лавкою – лабаз,исполненный соблазна,и муэдзин намазвещает громогласно.За древние делане ведают позорасумятица базара,мечетей купола…Высок и не багровнад головою полдень.Во храме вправду гроб,да вправду ли Господень?Не лжёт ли вещество,означившее обокцепочку остановокмучительных Его?Что грудью уловлю,что вырастет в итоге?Чем жажду утолюна каменной дороге?..И снова путь Христа —на веру и во имя.Во Иерусалиметакая суета…IV
Пахли миро и ветки мирта,но сказал ожидавший их:– Не ищите Его средь мертвых,а ищите среди живых…Поэтическая омерта,звон оружий сторожевых:иногда поминают мёртвых,а живых – на три ножевых.Но – афера или оферта —растворяется в дождевых:не ищите меня средь мертвых,а ищите среди живых…V
Две статуи – от времени седые,а поглядел – и словно осиян:о, Господи – какие молодыеМария и апостол Иоанн!Художество иное – дело вкуса,но истинное ломится под дых:выходит, что земного Иисусаистория – она про молодых…Не потому ли, не увековеченв соблазну отвечающей плоти,всё больше молодых красивых женщинс годами я встречаю на пути?Разбрасываю камни и плоды я,мне сердце распирает океан.Но, Боже мой – какие молодыеМария и апостол Иоанн…VI
Эне, бене, рики, бос,прятки-перепрятушки…Сидит босенький Христосна руках у матушки.Из объятия Её —тёплого, охранного —видит острое копьёда крыло архангела.– Мама, мамочка – не лгу:вот, что будет далее…Потерялась на бегулевая сандалия…Что сулится, может быть —бронью не оденешься.Выходи – тебе водить.От судьбы не денешься.Но пока не отрешуна дорогу лютую,дай согрею, отдышуножку необутую…VII
Ни эллина, ни иудея —литая словесная связь…Здоровая вроде идея,а всё-таки не прижилась.Немногое сонную совестьбольнее берёт за живьё,чем эта еврейская повестьво всех вариантах её.Но каждый крещёный народец,своё различая с небес,рисует глаза Богородицна собственный лад и разрез.И русский душевнее верити молится: «Боже, прости…»во храме у моря Кинéретво имя двунадесяти.Когда б, о несходстве радея,мы тем исчерпались дотла…Старинная вроде идея:ни эллина, ни иудея —а всё-таки не умерла.VIII
Разум и вера в ссоре, пока векав Мёртвое море течёт Иордан-река.В зеленоватой мути её пучинотсвет небесной сути неразличим.Даже в рубахе белой и наготе:падает луч на тело – а в темноте…Он погодя пробьётся – неявный свет,если в душе найдётся небесный след,если в сердечной стыни в солёный годне расплескаешь ты иорданских вод,где, огибая глыбы, глотая ил,моет нам ноги рыба Эммануил.2012 г.Коктейл «Пасифик»
«Welcome to the Hotel California…»
Культовая песня 1970-х гг.I
Случай вышел вроде манника:коль напáдала – не зря…Тихий берег. Санта-Моника.Середина января.Крайний Запад. Калифорния.Волны, солнце, неглиже…Жаль, оделся не по форме я —плавок нету в багаже.Чумовое ощущение:в январе – да в океан.А на родине – Крещение:люди рубят иордань,достают грибы из погреба,ставят хлебное вино…По канону ли, апокрифу —то Всевышнему одно,лишь бы в новом поколениине дожились до чумы…И темнеют в отдаленииголливудские холмы.II
У далёкого меридиана,у черты примирения датстранно на берегу океаназнать, что родина – там, где закат.В озаренье, не менее странном,уловить, как малóе дитя:солнце падает за океаном,неизменно за ним восходя.И додумать легко и внезапно,умеряя щенячий восторг:если долго стремиться на запад —непременно придёшь на восток.И, душою живой не отчаясь,догадаться в темнеющий час:этот шарик, исправно вращаясь,сам собою не вывезет нас.III
Губами веду по краюбереговому —как будто перебираюдорогу к дому.Сначала – прохлада бризаи мятный ворсдо рисовых зёрен Фрискои Форта Росс.Чем ближе дыханье севера,стон металла —острее кристаллы сахара,тон ментола,а где ветерок буранапо волоскам —на краешке океанаотвесный скол.Хоть малый – да не щербинка,не брод коровий.И на языке солинка —воды ли, крови ль?А дальше тепло и горько:едва разжал —и лавою льётся в горлоглубинный жар…Напьёшься по горловину —какая чашахотя бы наполовинумогла быть наша!И почта в ответ на фоткитотчас:– Дон-дин!Во Владивостоке сопкиодин в один…2013 г.«То сажей мазнём, то мелом…»
Александру Кердану
То сажей мазнём, то мелом,то на слово, то – на вкус…Меж Чёрным лежит и Белымдавно корневая Русь.Но, чуя иные краски,расправились корни и —метнулись аж до Аляскии до Калифорнии.Да снег оказался хрустким,да краешек окаян.А то бы назвали Русскимне море, а окиян.И не заживает рана…Да не засыхает плод:никто теперь океананерусским не назовёт.Игра в города
I
Попробуй из Питера вытянуть нервы Невы —и город, заложенный ниже воды и травы,объявится перед глазами не каменной глыбой,а брошенной на берегу кистепёрою рыбой.Ещё шевелятся проспектов его плавники,похожие на разведённые пальцы руки,но, словно слюдой заменили оконные стёкла,навеки его чешуя островная поблёкла,и невдалеке от соборов, холстов и «Крестов»бесцветными жабрами движутся дуги мостов,покуда, уже не подвластное нервным сигналам,дыхание жизни уходит Обводным каналом…Но что за причуда в бездомной моей головеза тысячи вёрст от Невы вспоминать о Невеи дух возвышать Мельпоменою и Аполлономв Екатеринбурге, к изящному слогу не склонном?В заботах о жизни заводов, машин и монети вправду основы для слога изящного нет.Но если душа занялась утончённым предметом —она открывается неочевидным приметами сразу становится неисправимо чуткак соприкосновениям воздуха и языка,и вдруг осязает, что в русской забаве словамииные взаправду бросаются и головами.Такие в бумагу и в бок – всё едино пером,и третьим – не в лавку за водкой, а Третьим Петром.Пускай на помосте от собственной кровушки скользко,и медленно в памяти меркнет Яицкое войско,и медленно входит в живой человеческий мозгжелезной занозою индустриальный Свердловск…II
А стоит опять оживить отдалённое имя —земные истоки и связи предстанут иными,и вновь через дали натянется нитью живой,что Екатерина Петру приходилась женой.И выступит снова из-под многолетнего сплавароднящая Катер и Питер недобрая слава,и сколько холодные камни водой ни кропи —не вымыть из их родословия царской крови…Но если по крови и памяти – чем не столица?Как будто столицею надобно только родитьсяиль тихою сапою выйти из гиблых грязейпо воле ордынских татар и великих князей.Не всё ли равно, что Исеть припадает к Тоболу?Россия давно приучила себя к произволу.Когда приглядеться, окажется и Петроградс лица европеец, с изнанки – полуазиат…И сам я таков в незапамятных дедах и бабках,чей след обрывается в пронумерованных папках,откуда и чуткому сердцу предстанет не вдругрезной полукаменный старый Екатеринбургс его огородами, банями и лошадями,печными дымами, Сенной, Дровяной площадями,гранильною фабрикой и паровозным гудком,железным заводом и Маминым-Сибиряком.Но век миновал, и отныне в любую погодуна прежние улицы нет ему нового ходу,хотя при желании сыщется с малым трудомземля, где стоял да не выстоял дедовский дом.На улицах этих теперь задирается к небустеклянными башнями полуварначеский Ебург.А, впрочем, своё поминая житьё-бытиё,весёлый уральский народ упирает на «Ё».Хотя по весне зеленеют берёзы и пашни,и ящерки греются на родоните и яшме,уже до поры, пересказана для детворы,состарилась в девках Хозяюшка Медной горы…Но время покажет ещё, кто законченный урка.И если уже не воротишь Екатеринбурга,наверное, этот неписаный город нехайпоходит лицом заодно на Москву и Шанхай,тем более сросся хребтиною и сердцевинойнавеки и с той, и с другою земной половиной…III
К железной дороге себя приучить нехитро.По сути и стати она – продолженье метро:еды запаси да поболе бульварного чтиваи, лежа на полке, без ропота и перерывана фоне унылой степи или горной цепипочитывай, спи да закусывай – словом, терпи.Наешься-наспишься – кругом погляди: у народаот скуки дорожной найдутся доска и колода.А коли продуться боишься – начни не спеша:Москва – Алапаевск – Коломна – Анапа – Аша —Актюбинск… Короче, от Астрахани до Якутска —что видел, и слышал, и помнишь со школьного курса…И если, когда доберёшься слегка одуревший,тебе не поможет с дороги рассол огуречный —домашняя ванна и даже гостиничный душнемало в себя привели неприкаянных душ…О том и турбин самолётных надсадное пеньенудит неустанно: терпенье, терпенье, терпенье…И это дорожное свойство впитаешь когда,сойдутся в пространстве и времени все города —как будто Россия, минуя столбы верстовые,сплела воедино свои пояса часовые,вобрав нищету и величие, мощь и рваньёв округло-рычаще-свистящее имя своё.В ней за сыновей успокоится только покойник.Свистит соловей – непременно добавим «разбойник».В охотку словами и смыслами наперебойиз пишущей братии нынче сыграет любой.А я, бестолковый, опять без конца и без краюсобою самим в города и вокзалы играю…IV
Покуда метели кипели в небесном котле,однажды неделю терпели на Новой Земле.Бывал-добирался да жил-поживал без пропискив Архангельске, Вологде, Бийске и Новосибирске.Легко-белопенно качала онежская зыбь,бездонно-вселенно молчала байкальская глыбь.Добавлю ещё в эту евроазийскую брагуя Ригу и Хельсинки, Вильнюс, Варшаву и Прагу:пускай не Россия, а всё не чужая земля —история наша такие плетёт вензеля.А сверху кто сведущ в родимых земных окоёмах —ещё сыпанет лепестки вычегодских черёмух,в сияние венских свечей и скрипичных ключейплеснёт сыктывкарских и питерских белых ночей…Ну, вот тебе два – докатились уже до концерта,хотя исчерпали едва половину рецепта.В глазастой моей погребушке чего только нет:печорские уголь и сёмга, усинская нефть,туманы Мурмана и птичий базар Кандалакши,челябинский тракт в обрамлении розовой кашки,ракиты в пыли новгородской и псковской земли,где давние дремлют курганы и дышат кремли;уральские хляби и харьюз опять же уральский,якутский алмаз, свежеловленый омуль байкальский,копчёная волжская стерлядь, казанский чак-чак…Анапское солнце – и то потемнеет в очах.От чёрного угля до белых ночей и медведейотыщется всё под обложками энциклопедий.Но что на бумаге роится, летит и плывёт,без голоса, вкуса и запаха не оживёт.Да если они и добавятся – дело пустое.Здесь надобно чувство иное, хотя бы шестое,чтоб этот случайный, невообразимый комокс тобою сомкнулся и кровью твоею намок…V
Платя за билеты надеждой и жизнью самою,по белому свету я езжу с сердечной сумою,ромашку, полынь, мать-и-мачеху да лебедус небесною синью в котомку живую кладу.Пока её стенка не просит иглы и заплатки,как сонный зародыш растёт в тяжелеющей маткеиз влаги любовной и цепких белковых рядов,во мне облекается плотью Страна Городов.Она, если верить учебнику или плакату,подобна то маленькой ящерке, то целаканту,а по завершении всей череды родовойобъявится миру своей золотой головой.Она уже ищет украдкой, на что опереться,и снова мне тычется пяткою в самое сердце.Но светом и холодом тьму и тепло заменя,хотя бы полдня она как проживёт без меня?Из моря солёного выйдя на горькую сушу,кому западёт она в неискушённую душу,повадкой и повестью на сердце ляжет кому,чтоб наново – честью и совестью и по уму?Какими далёкими ныне от нас городамисыграют потомки, дороги свои коротая?Какие вдали за собой сохранит именастрана моя, что не убита и не рождена?А, впрочем, и наша тропинка неисповедима.Бог даст, повидаем и Рима-Иерусалима,а то и древнее отыщем: айда поглядимв башкирской ковыльной степи земляной Аркаим.Когда корешками на тысячи лет углубиться —не всё ли едино, какая верста и столица?И раньше бывали медвежьи углы-времена,да вновь прорастали из тёплой земли семена.И мы на пути подорожные наши скрижалине с чистого камня писали, а лишь продолжали,поскольку не нами затеяна эта игразадолго до Юрьева града и града Петра…2005 г.Осколки
«Аэробус «Люфтганзы» снижается над сосняками…»
Сабине Боде, автору книги “Die vergessene Generation” («Забытое поколение»)
Аэробус «Люфтганзы» снижается над сосняками —ущипните меня, если это и вправду январь…У наследников Гёте опять нелады со снегами:где повыше – бело, а пониже – осенняя хмарь.Наши зимы сибирские здесь поминают не всуе,и едва осыпаются рыхлые тучи с вышин —тормозят автобаны, на летней резине буксуяи гармошки губные творя из разбитых машин…Дело прошлое вроде, заросшее тиной и торфом,но и внукам иным – отчего, догадаться могу —снятся бомберы в небе над Гамбургом и Дюссельдорфоми убитые танки, застывшие в русском снегу.И во времени нынешнем неисправимо неместный,в понарошной атаке сражённый не раз наповал,не английский когда-то я взялся учить, а немецкийне за Гёте и Шиллера… Их я потом прочитал.Упрямец
Памяти
Александра Даниловича Никонорова,
деда уральского поэта Нины Ягодинцевой
Каждый крест поодиночке нёс,на покосе-пахоте хлестался.А когда затеяли колхоз,мужики вошли, а он – остался…Командир сказал: не отходить —и тотчас навек отвоевался.Помирать решили погодить.Мужики ушли, а он – остался.Собственно, и всё. А мог бы жить,подпирать на старости наличник.Но такой упёртый был мужик —до корней волос единоличник.«Ещё не прочитанным свитком Плутарха…»
Ещё не прочитанным свитком Плутархадорожная стелется ткань.За дальним пригорком лежит Таматарха,по-нынешнему – Тамань.Унылы спалённые солнцем равнины,но сквозь микропор сандалетмне колют подошвы сухие травины,под каждою – тысячи лет.Над кем этот ястреб распахивал крылья,суля безымянный покой?Кто стал этой лёгкою тонкою пылью,что я подымаю ногой?Которое племя уйдёт, не горюя,с земли, где приморская граньвместила эллинскую Фанагориюи русскую Тьмутаракань?И чудится: скачут комонные готы.Гляди: половецкий дозор…Но от поворота – бетонные доты,кабаньи глазки амбразур.И в кровную память забытого предка,саднящую в левом соске,вливается свежею струйкой заметкана мемориальной доске.Баллада о кошачьем полку
Васькиной жительнице и хозяйке Вере Филимоновой
Блокадники поели всех котов,и город осаждённый был готовсклониться перед армией крысиной.В заброшенных подземных этажахона плодилась, будто на дрожжах,удобренных изрядной мертвечиной,и в поисках, чего ещё подъесть бы,обшаривала мёрзлые подъезды.И, от обеда сытного солов,дудел в гармошку гаммельнский крысолов…Хотя страна в ту пору голодала,не вся она кошатину едала.В тылу для фронта и на этот разнашёлся стратегический запас.По городам и весям кошкодавывозобновили прежние облавы,но, помня соль приказов боевых,отловленных оставили в живых.Ощеривая челюсти охране,кошак не знал, что Родина на грани.Но ежели Россия на краю —в строю найдётся место и зверью…Отбитою железною дорогойпришел состав с хвостатою подмогой,баржою ли по ладожской волнеусатое прислали ополченье,а только в битве местного значеньяоно с задачей справилось вполне.Порою той у выбитых окошекникто не жил охотою на кошек.А дальний Гаммельн после той войныопять одолевают грызуны…Мы кофе пили. И сибирский кот,раскормлен от хозяйкиных щедрот,урчал и когти вострые топорщил.Казалось, как хлебнувший ветеран,он давние года перетирали морду угрожающую морщил.Наверно, так ведётся у котов,что каждый слушать родича готов,и правнуки, внимая, не зевают…А, впрочем, у Невы не оттого льв домах кошачью привечают гольи целый остров Васькой называют?2003 г.Спас На Крови
Перед началом реставрации ленинградского собора Воскресения Христова в нём обнаружили артиллерийский снаряд
На куполе Божьего дома трудился сапёр.Гудел под ударами лома безлюдный собор.Но мерному грому и трепету каменных порспокойно внимал из-под купола Пантократор.Солдаты кирпичное мясо долбили с утра.К полудню у Спаса в груди появилась дыра.Но смертною охрой осыпан, в дыму закопчён,Всевышний не охнул, не двинул разбитым плечом.Голодною коброй по резкому слову командв разъятые рёбра просунулся грубый канат.И снова, как будто за тысячелетья привык,от боли не дёрнулся сосредоточенный лик.Вперяя во тьму год за годом внимательный взгляд,он видел висящий под сводом немецкий снаряди сам возводил к небесам полукружие рук,как будто в операционной военный хирург.Он ведал, что круто замешена жизнь на Руси:уж если затеется смута – святых выноси,и ежели час, то минута, когда о любви,и ежели Спас – почему-то всегда на крови.Баллада о старом кавалеристе
I
Повадкою он был исконный конник —поклонник обходительных манер,курсантам назидательный законники орденов-медалей кавалер.Один в портрете старого воякине удался художнику мазок:зрачок – и на свету, и в полумраке —всегда напоминал дверной глазок.Но то вблизи, в беседе откровенной,а откровенных он не привечал,малинною порой послевоеннойиз женщин ни одной не отличали в мае, лишь разноголосый птичникпробудится опять от вешних брызг,девятого садился в амуничник —и напивался вдрызг…II
Ещё победный день благоговейноне отделяли мы от суеты.Он жёг его бутылками портвейнаи пристально глядел на хомуты,но о войне – ни слова, ни полслова,трезвея к наступающему дню…Он начинал в кавкорпусе Белова —с клинками наголо да на броню.Взаправду ли на танки конным строем,легенды врут, а книги подвели:молчал Белов, прославленный героем,молчат его бойцы из-под земли.И выживший молчал. А что хотели?Не из ума – из боя в медсанбат…Он продолжал войну в особотделе —служи, где скажет Родина, солдат.И послужил – по наивысшей мере,верховному из признанных долгов,где воздаётся каждому по вере,глазасты металлические двери…Он верил, что стреляет во врагов.Как сам он докатился до расстрела,не спрашивай – ни ветки без сучка…Он в камере до самого рассветаглаз не отвёл от жёлтого зрачкаи в собственном зрачке до чёрной точкизапечатлел, белея головой,не загремел пока у одиночкиподковками проспавшийся конвой…III
Мы пятна и на Солнце смоем – нате:за этим нас и мама родила…Помилован, он воевал в штрафбате —на пулю шёл, да пуля не брала.Но в свой черёд исправно окровавлен —прошла на волосок от главных жил,из госпиталя в конницу отправлени там довоевал, и дослужил.И, в правоте воистину неистов:– Всё починить и вычистить к утру! —в манеже распекал кавалеристов,как ранее на воинском смотру.Рассказывал в застольях анекдоты,а точкою зрачковой – начеку…Однажды лишь расслабился когда-то —открылся одному ученику.А более ни слова, ни полслова —ни к школьникам, ни к Вечному огню…Как рассказать о конниках Белова,клинками атакующих броню?Какая поучительная повесть —узнайте, мол, ребята, что почём —родится о служении на совестьбезжалостным судьёй и палачом?Исполнится ли духом оболочкателесная над братскою плитойпонять, зачем осталась запятойземным огнём обугленная точка?О ржавые края военной жестиплоть изодрав и душу занозя,он знал такое смертное о жизни,что никому рассказывать нельзя.2013 г.ИОВ
«…человек рождается на страдание,
как искры, чтоб устремляться вверх…»
Иов, 5.7ИОВ – инвалид Отечественной войны
ВикипедияВесёлой словесной игрызаведённый порядок не нов,но бездною веет иноеслучайно рождённое слово…На двери больничной палатынаписано красною краской: ИОВ.Пора перечесть позабытую книгуо муках Иова.Неведомый ветеруносит их дни и огни —как будто дыра в поднебесьеоткрыта сквозная…Смиренны в постелях ониили сдавленно ропщут они —за дверью не слышно,а сам никогда не узнаю.Не мне искушать ихпри свете вечерней зари,сгорающей неуловимонад кафельным пляжем…Какое короткое словонапишут на белой двери,когда чередою и мыв обороне последней поляжем?«Нам новый век железные иголки…»
Нам новый век железные иголкипод ногти загоняет втихомолку.Футболки поменяв на треуголки,на стогнах раскуроченной странызапировали молодые волки.Но все ещё идут из глубиныотныне забываемой войныпоследние корявые осколки.Последние, что с немцем воевали,пока ещё не в камне и металле,идут, начистив ордена-медали,и строятся на площади в ряды.И военком – хребет по вертикали —вышагивает бодро впереди,неся на молодеческой грудине меньший вес латуни и эмали.Но затихает музыка парада,и снова слышен грохот камнепадана улицах Белграда и Багдада,расстрелянных в упор издалека…И снова – свист летящего снаряда,и на зубах – скрипение песка.А против танка – лезвие штыкада тяжесть деревянного приклада…«Ой, черника-вечерника…»
Ой, черника-вечерника,губы девкам не черни-ка.Малые удалыелюбят только алые.Ой, малина-мáлина,платьице приталено.Пойду с милым во лесок,поясок – на узелок.Земляника зацвела —я миленка завела.Земляника алая —чуть не оплошала я…Голубика голуба,полюбила голубя.Предложила под венец —оказался голубец.На гряде растёт клубника.Я – милёнку: колупни-ка…Думала, с догадкою —обознался грядкою!Сладка ягода ирга,хороша для пирога.Но мы ее с милёночкомподсластим маленечко!Вышел милому приказотправляться на Кавказ.Соберётся – будем делатьребятёнка про запас.Пусть родится сыночка —тоже ягодиночка.Что ни пьянка, то ругня,что ни волость, то грызня:то чеченские набеги,то албанская резня.Ой ты, волчья ягода —едовá, да ядова.Ой, калина-калина,отпади, окалина.Голова бедовая —ничего, что вдовая!Ой, рябина-рябина,жизнью покарябана,солена да перчена —а я гуттаперчева.Так рябина рожена —слаще, коль морожена…Чёрный ангел
Солдатам «афганской» войны 1979–1989 гг.
Чёрный ангел сложит крыльяи присядет у крыльца.Чёрный ангел у крыльца —не видать его лица.В доме тихо, дверь закрыта,сон десятый без конца…Чёрный ангел у крыльца —не видать его лица…Нивы сжаты, рощи голы —всё, как надо в ноябре.Всё, как было в ноябре…Но пятнистые погоныдавят плечи на заре.На зарев поднебесье чёрный ангелдолжен снова улетать.Но к закату чёрный ангелвозвращается опять.В высоте меж тьмой и светомпрорисована черта.Ничего там, братцы, нету:ни Христа, ни Магомета,ни Эдема – ни черта.А, быть может, от таких жеангелов она черна…В тех заоблачных пределахтело есть иль нету тела,неживой или живой —все.Все, над кем и кто стоялис непокрытой головой…Все, кто вынесен и вышел.Все, кто вывезен и выжил,и не вышел,и не выжил,так же в армии одной.И летят над миром соннымих невидимые сонмы,ищут, что же оправдаетэти крылья за спиной…Чёрный ангел сложит крыльяи присядет на крыльцо,чтобы крыльями закрылообожжённое лицо…Чёрный ангел у крыльца —не видать его лица…1987 г.«Тёзка тёщи моей – мы уже вполовину родные…»
Снайперу Свердловского СОБРа Екатерине Наговицыной
