Славянская спарта

«Святопочившій» недаромъ былъ современникомъ перваго Наполеона; несмотря на отдаленность и ничтожество Черногоріи, тревожная волна завоеваній и разрушеній, пробѣжавшая по всему міру подъ знаменами великаго корсиканца, доплеснула и до подножій Ловчина. Берега Адріатики сдѣлались полемъ ожесточенной борьбы, и горсть черногорскихъ героевъ владыки Петра, въ союзѣ съ русскою эскадрою Сенявина, торжествовала надъ всѣми усиліями непобѣдимаго въ другихъ, мѣстахъ французскаго войска, отбивая у него крѣпости Далмаціи, нанося ему тяжелыя пораженія.

«Святопочившій» герой во всю свою жизнь не проигралъ лично ни одной битвы, хотя битвамъ этимъ и счету не было. Еще гораздо раньше французовъ онъ съ своими черногорскими львами, вооруженными чуть не одними ятаганами, много разъ разбивалъ на голову многочисленныя войска турецкихъ пашей, пытавшихся вторгнуться въ родныя ему долины. Славнаго албанскаго визиря Кара-Махмута-Буматлія, который сокрушилъ въ Албаніи власть султана, и который уже сжегъ-было цетинскій монастырь въ самомъ сердцѣ Черногоріи, святопочившій, не имѣя ни денегъ, ни пороху, заложивъ въ Вѣнѣ на покупку пороха драгоцѣнную митрополичью митру, подаренную русской императрицей, два раза сряду разбилъ на голову съ его отборнымъ,40.000 войскомъ, уничтожилъ весь отрядъ его въ трехчасовой сѣчѣ и увѣнчалъ, по обычаю черногорцевъ, башню цетинскаго монастыря головою самого Кара-Махмута, долгіе годы сохранявшеюся потомъ въ церкви, какъ драгоцѣнный трофей побѣды. Еще славнѣе и громче была побѣда святопочившаго надъ стотысячною арміею турецкаго визиря, которую черногорскій герой могъ встрѣтить только съ 12.000 своихъ непобѣдимыхъ юнаковъ, составлявшихъ всю тогдашнюю, силу Черной Горы и Берды.

Эта побѣда окончательно утвердила независимость Черногоріи.

Но такое геройство и эти побѣды невольно воспитывали черногорцевъ въ привычкахъ насилія и крови, такъ что даже въ короткіе промежутки мирнаго времени они не могли выносить спокойной жизни: разбойническія четы и нескончаемые разсчеты кровавой мести наполняли грабежомъ и убійствами внутреннюю жизнь этой безъ того бѣдной страны. Хотя святопочившій и издалъ «судебникъ черногорскій», по которому кровавая месть и грабежи безпощадно наказывались смертью, но народъ его, чуть не съ колыбели работавшій ятаганомъ вмѣсто плуга, не хотѣлъ повиноваться закону, по прежнему уповалъ только на свой ятаганъ и винтовку, и продолжалъ привычную кровавую расправу съ своими домашними врагами.

Умирая, святопочившій собралъ вокругъ себя сердарей, воеводъ, старшинъ и весь народъ свой и со слезами умолялъ ихъ помянуть его соблюденіемъ общаго народнаго мира хотя бы до Юрьева дня. Народъ, рыдая, поклялся ему не обнажать все это время меча и молиться о князѣ своемъ, что онъ честно и исполнилъ. Трогательное послѣднее завѣщаніе владыки сохранилось до насъ на бумагѣ; послѣднею заканчивавшею статьею его была мольба владыки въ своему народу оставаться вѣрнымъ «въ благочестивой и христолюбивой Руссіи», не допускать даже помысла когда-нибудь отступать отъ покровительства этой «единородной и единовѣрной» имъ страны.

Но Юрьевъ день прошелъ, и полилась опять кровь въ междуусобицахъ племенъ и родовъ, опять начались грабежи и насилія.

18-лѣтній Петръ II-й, сынъ родного брата святопочившаго, долженъ былъ вооружиться противъ этихъ средневѣковыхъ обычаевъ, уничтожавшихъ все благополучіе и благосостояніе черногорскаго народа, желѣзною строгостью, которая одна только могла сколько-нибудь подѣйствовать на желѣзныя сердца и желѣзные характеры его вольнолюбивыхъ подданныхъ.

Петръ II-й прежде всего установилъ въ своей странѣ единовластіе владыки-князя, уничтоживъ старинную должность гражданскаго соправителя своего и изгнавъ изъ предѣловъ Черногоріи послѣ открытаго имъ заговора весь родъ Родоничей, наслѣдственныхъ «губернаторовъ» Черногоріи, постоянно враждовавшихъ съ владыками изъ рода Нѣгошей.

Потомъ, чтобы опереться на какую-нибудь собственную силу въ упорной борьбѣ съ непокорными племенами Черной-Горы, отстаивавшими кровавые обычаи самосуда и мести, Петръ учредилъ дружину перянниковъ, тѣлохранителей князя, изъ отборныхъ юнаковъ лучшихъ фамилій Черногоріи, получавшихъ отъ него жалованье и исполнявшихъ всѣ его повелѣнья и рѣшенья сената. Сенаторамъ онъ тоже назначилъ жалованье изъ княжеской казны, чтобы держать ихъ около себя, а не по хуторамъ, какъ они жили прежде, и требовать отъ нихъ серьезной работы надъ поступавшими къ нимъ судебными дѣлами. Кромѣ того, въ селеніяхъ онъ поручилъ разборъ мелкихъ судебныхъ дѣлъ и исполненіе разныхъ требованій закона особо назначеннымъ имъ надежнымъ людямъ, тоже получавшимъ отъ него жалованье и. называвшимся почему-то «гвардіей», или «малымъ судомъ», помимо остававшихся тамъ по старому сердарей, воеводъ и родовыхъ старшинъ, унаслѣдовавшихъ большею частью эти почетныя званія отъ отца къ сыну.

Съ помощью этого новаго устройства владыка неутомимо сталъ бороться противъ обычаевъ кровавой мести и постоянныхъ внутреннихъ грабежей и успѣлъ достичь того, что въ самыхъ глухихъ ущельяхъ Черногоріи безоружная женщина и ребенокъ могли безопасно проходить днемъ и ночью. Но главная забота и всѣ силы любви владыки были направлены на образованіе своего полудикаго безграмотнаго народа. Онъ завелъ въ Цетиньѣ типографію, гдѣ печаталъ священныя книги и собственныя стихотворенія, основалъ училище, выписывалъ и распространялъ среди народа русскія изданія священныхъ книгъ; его личный секретарь, Милаковичъ, занимался составленіемъ и изданіемъ книгъ для первоначальнаго обученія грамматикѣ, ариѳметикѣ, исторіи. Самъ владыка искалъ отдыха отъ своихъ правительственныхъ заботъ въ изученіи языковъ и литературы; онъ прекрасно говорилъ и писалъ по-русски и по-французски, могъ объясняться по-итальянски и по-нѣмецки; литературу онъ любилъ страстно и оставилъ послѣ себя много стихотвореній и драмъ; сербы считаютъ его однимъ изъ самыхъ лучшихъ своихъ поэтовъ. При необыкновенной простотѣ въ образѣ жизни, ничѣмъ не отличавшей его отъ обыкновеннаго черногорца, онъ готовъ былъ подѣлиться послѣднею струкою съ бѣднымъ землякомъ своимъ и преисполненъ былъ восторженной привязанности въ своей пустынной горной родинѣ. Вообще личность владыки Петра ІІ-го вселяетъ трогательное сочувствіе, даже когда изучаешь ее по книгамъ и разсказамъ живыхъ людей. Онъ повернулъ, можно сказать, исключительно боевую жизнь Черногоріи на путь человѣчности и мирнаго труда, и въ этомъ его незабвенная историческая заслуга, ставящая его такъ же высоко, какъ высоко поднята теперь-надъ нашими головами его поэтическая могила.

V

Нѣгоши и Цетинье

Зеленый лѣсъ, тѣсно столпившійся у подножія Штировника и Язерскаго Верха, одинъ только оживляетъ сколько-нибудь суровый видъ заоблачной равнины Черногорія; камни, камни и камни, и ничего другого кругомъ! одна гигантская каменоломня, въ которой сѣрые известковые утесы и осколы навалены другъ на друга, какъ въ дни первобытнаго хаоса. Скудость и безплодіе вездѣ, куда ни обращается взглядъ вашъ.

Даже Наполеонъ I, по разсказамъ мѣстныхъ жителей, обратилъ вниманіе на этотъ однообразный сѣрый цвѣтъ черногорскихъ горъ и обѣщалъ черногорцамъ «окрасить ихъ сѣрыя скалы въ красный цвѣтъ черногорскою кровью».

«И однако наши горы все такія же сѣрыя, а Наполеона и слѣда тутъ не осталось», — съ патріотическою гордостью прибавляютъ черногорцы.

«Нѣгоши» прячутся среди этой безотрадной каменоломни, въ широкой котловинѣ голыхъ сѣрыхъ скалъ, всего въ получасѣ пути отъ Крстаца.

Когда съѣдешь къ нимъ, они кажутся у самаго подножія Ловчина и Штировника.

Тутъ уже среди моря сухихъ камней попадаются изрѣдка не островки, а скорѣе маленькія лысинки темнокоричневой мягкой, какъ табакъ, земли, окруженныя каменною грядочкою, настоящіе цвѣточные горшки, въ которыхъ однако посѣяна не резеда и не розы, а прозаическая кукуруза и рожь, фасоль и картофель. Эти игрушечные огородики разсѣяны тамъ и сямъ, очевидно, на полянкахъ, въ потѣ лица очищенныхъ отъ камней, которыми почва даже и внутри начинена, какъ пирогъ горохомъ.

Нѣгоши — это цѣлая цѣпь отдѣльно разбросанныхъ хуторковъ, каждый хуторокъ — небольшая кучка домовъ, грубо сложенныхъ изъ дикаго камня и прикрытыхъ крышами изъ почернѣвшей полугнилой соломы, уложенной ступенчатыми слоями, какъ въ Галиціи и у насъ на Подолѣ. Окна рѣдко увидишь въ этихъ домахъ-сараяхъ, развѣ какое-нибудь маленькое оконце безъ рамы, задвинутое изнутри деревянной ставней. Внутри этихъ бѣдныхъ жилищъ темно, безпріютно, безпорядочно. Потолки и стѣны заросли черною копотью, сѣсть не на чемъ, ѣсть не на чемъ. Зато церквочки-часовни тутъ, какъ въ Греціи — на каждомъ шагу. Въ котловинѣ Нѣгошей я насчиталъ ихъ сразу пять. Онѣ и построены совсѣмъ какъ въ Греціи: продолговатые низенькіе домики съ полукруглымъ выступомъ алтарика сзади, съ вытянутою вверхъ, въ видѣ арочки, стѣнкою передняго фасада; на каменной арочкѣ этой виситъ жалкій маленькій колокольчикъ.

Нѣгоши — старая родина нынѣшняго княжескаго дома. Нѣгошей, родила и самого князя Николая,

Божо увѣрялъ насъ, что вишь Никола самъ насъ мальчикомъ по этимъ горамъ козъ и барановъ своего отца Мирно, не помышляя-тогда ни о какомъ княженіи. Онъ прыгалъ по скаламъ, какъ серна, и отличался среди родной молодежи смѣлостью, ловкостью и силой.

Домъ князя, повидимому, недавно обновленъ и замѣтно выдѣляется изъ ряда другихъ хижинъ: это уже обыкновенный сельскій домъ помѣщика средней руки, какіе встрѣчаются въ нѣмецкихъ и австрійскихъ деревняхъ, двухъэтажный, подъ красною черепичною крышею; четыре окна его верхняго этажа и два окна нижняго съ зелеными ставнями; кругомъ дворика каменная бѣлая ограда, маленькая четырехугольная башня, — остатокъ боевой старины, — прислонена въ углу дома; новый садикъ изрѣдка насаженныхъ деревьевъ разбивается около дома. Рядомъ съ усадьбою князя — домъ его двоюродной сестры, тоже, съ красною крышею и садикомъ… Деревца здѣсь точно также сажаются въ цвѣточные горшки своего рода, въ круглыя блюдца расчищенной отъ камней земли, обнесенныя ожерельемъ изъ тѣхъ же камней. Но вообще растительности здѣсь очень мало, и она идетъ очевидно очень туго, такъ что не играетъ никакой роли въ уныломъ общемъ пейзажѣ сплошныхъ сѣрыхъ глыбъ, насыпанныхъ другъ на друга и вылѣзающихъ другъ изъ-подъ друга.

Изумительно, чѣмъ и какъ живетъ здѣшній народъ? Чѣмъ и изъ чего платитъ онъ подати своему князю?

Его суровая жизнь по истинѣ поучительна. Нужно много терпѣнія и скромности потребностей, чтобы переносить унылое однообразіе вѣчно окружающихъ его голыхъ скалъ и постоянныя лишенія всего, что краситъ человѣческую жизнь. Нужно особенное умѣнье, чтобы извлекать изъ этихъ безплодныхъ камней источники своей жизни, обходиться, можно сказать, ничѣмъ, да еще щеголять въ яркихъ одеждахъ съ серебромъ и золотомъ, въ драгоцѣнномъ оружіи, безъ котораго черногорецъ стыдится показаться на глаза честнымъ людямъ. По неволѣ придетъ въ ни лову воспользоваться этими сѣрыми камнями, какъ удобной хищнической засадой, и попытаться добыть ятаганомъ то, чего не даетъ жестокосердая мачиха-природа. Во всякомъ случаѣ эта суровая школа скудости, лишеній, преодолѣванія на каждомъ шагу всевозможныхъ трудностей и препятствій — могучая и въ своемъ родѣ плодотворная школа. Она выковываетъ сильныхъ и стойкихъ мужей, а не нервныхъ и требовательныхъ баловней жизни, какъ та разслабляющая школа, что старается подстилать человѣку соломку вездѣ, гдѣ онъ можетъ и даже не можетъ ушибиться…

Посмотрѣвъ на страну, гдѣ живетъ черногорецъ, не будешь удивляться хладнокровному безстрашію, съ какимъ онъ встрѣчаетъ опасности и самую смерть.

Что терять этимъ людямъ, и что можно отнять у нихъ? Даже сама жизнь, казалось бы, не должна имѣть особенной привлекательности въ подобныхъ безотрадныхъ условіяхъ; а между тѣмъ черногорецъ любитъ свое заоблачное горное гнѣздо, свои скучные сѣрые камни нисколько не меньше, чѣмъ какой-нибудь итальянецъ роскошные берега своихъ голубыхъ заливовъ, — отчаянно бьется за эту скудную родину свою, умираеть за нее, воспѣваетъ ее въ своихъ пѣсняхъ…

Изъ Нѣгошей намъ особенно хорошо видна старая черногорская «тропа», что карабкается у подножія Ловчина по опушкѣ густого лѣса на крутую сѣдловину между Ловчиномъ и сосѣднею съ нимъ горою.

Нѣгоши еще не на самомъ перевалѣ. Отъ нихъ мы продолжаемъ лѣзть все выше и выше, и вотъ наконецъ долѣзаемъ до самаго высокаго мѣста, откуда начинается уже спускъ съ горъ на черногорскую сторону. Лошади наши останавливаются отдышаться послѣ долгаго и тяжелаго подъема, а мы съ женою торопимся выйти изъ коляски, чтобы свободнѣе налюбоваться вдругъ открывшейся передъ нами поразительною и своеобразною картиною. Цѣлый міръ сѣрыхъ и голыхъ горныхъ громадъ, сухихъ, безжизненныхъ, будто гигантскія волны взбуровленной ураганомъ застывшей лавы, простирался во всѣ стороны у нашихъ ногъ; тутъ все еще дышетъ тою слѣпою подземною силою, которой дикіе взрывы вспучили, изорвали и всячески изуродоваіи хлынувшими изъ черныхъ нѣдръ земныхъ потоками расплавленнаго камня свѣтлое лицо земли. Тутъ вся картина горъ кажется проникнутой свѣжими слѣдами вулканической работы: вы видите всюду погасшіе кратеры своего рода, круглыя котловины, глубокія провалья, окруженныя сѣрыми колоссами изгрызенныхъ утесовъ. Словомъ, отсюда сверху — это настоящій Дантовъ адъ, мѣсто скрежета зубовнаго и вѣчной тоски, гораздо болѣе похожее на «юдоль плачевную», гдѣ долженъ, по вѣрованію евреевъ, произойти страшный судъ, — чѣмъ даже мрачное ущелье кедронскаго ручья, когда-то посѣщенное нами въ Палестинѣ…

Невольно хочется отыскать главами среди этого хаоса мертвыхъ громадъ дымящуюся поверхность смраднаго «езера геенскаго», налитаго горящимъ жупеломъ и переполненнаго головами мучающихся грѣшниковъ, какъ это съ потрясающею картинностью умѣетъ изображать на своихъ гравюрахъ талантливый Дорэ…

Но къ успокоенію вашему, вмѣсто «езера геенскаго» за угловатыми скалами и изорванными конусами голыхъ сѣрыхъ горъ вправо отъ насъ сверкнула далеко на горизонтѣ до краевъ полная голубая чаша Скутарійскаго озера, — «Скадрскаго блата» черногорцевъ, — словно добрый глазъ свѣтлаго ангела, заглянувшій съ небесныхъ высотъ въ эту юдоль стенаній. Видна намъ и воздушная рамка синерозовыхъ горъ, окружающихъ водную скатерть неизъяснимо-нѣжной лазури, и еще дальше за ними туманные снѣговые хребты Албаніи… Виденъ даже черный внучекъ парохода, разрѣзающій въ эту минуту водную гладь озера. Окрестности кажутся намъ отсюда, съ высоты, приподнятыми къ небу.

Вся Черногорія видна намъ теперь какъ на громадной выпуклой картѣ, прямо въ темя, лежитъ передъ нами какъ жертва, распростертая у нашихъ ногъ, отъ порубежныхъ горъ Дормитора и Кома, за которыми поднимаются уже горы сосѣдней Босніи и Албаніи до Скутарійскаго озера и страны шкипетаровъ. Божо съ важностью нѣмецкаго учителя географіи называетъ намъ по именамъ горныя вершины и главныя долины Черногоріи. Катунская нахія ближе всѣхъ къ намъ; а вотъ дальше Бѣлопавличи, вонъ Пиперы, вонъ на самомъ глухомъ краю этого глухого края неприступныя страны Кучей и Васоевичей.

* * *

Мы наконецъ начинаемъ свой спускъ, извиваясь зигзагами среди котловинъ и провальевъ; надъ головами нашими торчатъ будто толпы уродливыхъ истукановъ сѣрые капризно изломанные утесы; можно вообразить себѣ, что это окаменѣлые бѣсы, когда-то населявшіе эту страну безплодія и ужаса. Какой-нибудь странный геологическій катаклизмъ дѣйствительно долженъ былъ разразиться здѣсь въ до-историческія времена, чтобы такъ изуродовать каждую гору, каждый камень, и придать этой счастливой южной мѣстности видъ проклятой Богомъ страны…

Жутко дѣлается среди этого молчанія и безжизненности. Ни одного жилья ни вблизи, ни вдали. Ни одного прохожаго, ни одного верхового не встрѣчается по дорогѣ. Только кое-гдѣ на днѣ круглыхъ провальевъ, гдѣ темнокоричневая плодоносная земля расчищена какъ гуменный токъ, видишь издали безшумно работающаго черногорца съ своею бабою. Въ этихъ каменныхъ коробкахъ, разсѣянныхъ рѣдкими пятнышками среди наваленныхъ другъ на друга сѣрыхъ известняковъ, зрѣетъ рожь, полегшая отъ обильныхъ дождей, кукуруза, овесъ… За Дубовикою мѣстность дѣлается немного зеленѣе. Изрѣдка даже какой-нибудь тощій лѣсовъ сбѣгаетъ по крутымъ сватамъ въ пропасть; по остаткамъ кустарниковъ и уцѣлѣвшимъ кое-гдѣ чахлымъ деревцамъ можно думать, что голыя горы Черногоріи были когда-нибудь всѣ покрыты лѣсами. Сколько ни ѣдемъ мы, куда ни поворачиваемъ, а бѣлая часовня владыки Радо не перестаетъ свѣтиться намъ съ своей заоблачной вершины, отовсюду видная, будто вооруженное знамя орла-народа, оберегающее его землю. Ловчинъ, одинъ здѣсь сколько-нибудь обросшій курчавою шерстью лѣса, не выпускаетъ насъ изъ своихъ властительныхъ сѣней. Горы, по которымъ мы спускаемся, кажутся только ступенями его, и теперь намъ понятно, почему въ глазахъ черногорца онъ считается своего рода царственной горой Черногоріи…

Цетинская долина также въ сущности распростерта у ногъ Ловчина. Она открылась намъ съ высоты широкою котловиною, испещренною разноцвѣтными полями хлѣбовъ и красными кровлями своихъ домиковъ: Скадрское озеро видно теперь какъ разъ, надъ нею, за узенькимъ хребтомъ горъ. Скоро мы спустились и въ самую долину. Она кругомъ обставлена кольцомъ деревенекъ и хуторковъ, прислонившихся къ окружающимъ ее скаламъ. Вотъ наконецъ и цѣль нашей поѣздки — Цетинье, старая столица черногорскихъ владыкъ.

* * *

Цетинье совсѣмъ деревня, хотя и величается столицею княжества. Низенькіе одноэтажные домики, плохо сложенные, плохо смазанные, тянутся вдоль улицъ, соединенныхъ переулочками и составляющихъ весь городъ. Если и попадаются кое-гдѣ двухъэтажные дома, то и они смотрятъ совсѣмъ просто, совсѣмъ по деревенски. Изъ коляски своей я вижу сразу весь этотъ скромный маленькій городовъ. Въ Сербіи любое село больше его. Лавокъ въ Цетиньѣ очень мало, и то больше съ питьемъ, да съ какою-нибудь мелочью, такъ что почти за всѣмъ приходится посылать въ Каттаро. Въ концѣ большой улицы, совсѣмъ къ выѣзду, построена не очень давно «гостіоница» для иностранцевъ; черногорцы, конечно, не нуждаются въ гостинницахъ и никогда не пользуются ею, останавливаясь у своихъ друзей и родныхъ. Сейчасъ же за гостинницею и обширный загородный выгонъ, на которомъ замѣтны неудачныя попытки насадить нѣчто въ родѣ публичнаго садика. Весь городъ, стало быть, мы проѣхали насквозь и вдоль, и волей-неволей должны здѣсь остановиться. Комнатъ въ гостинницѣ немного, и тѣ заняты на это время, въ виду наступающаго народнаго и сербскаго княжескаго праздника — Петрова дня, пріѣхавшими по этому случаю иностранными дипломатами, хотя и аккредитованными при черногорскомъ князѣ, но живущими обыкновенно въ Рагузѣ. Намъ отвели послѣднюю свободную комнату, въ которую нельзя было пройти иначе, какъ черезъ сосѣдній нумеръ, занятый какимъ-то господиномъ; какъ горячо ни протестовали мы противъ такого коммунизма, какъ настойчиво на требовали себѣ болѣе приличнаго помѣщенія, хозяинъ съ самою дружелюбною улыбкою разводилъ руками и клялся, что ничего тутъ подѣлать не можетъ, уговаривая насъ вмѣстѣ съ тѣмъ ничуть не стѣсняться сосѣдомъ, который почти и не бываетъ цѣлый день въ своемъ нумерѣ. Выбора намъ не оставалось, — развѣ только дневать и ночевать въ своей коляскѣ, которую мы заранѣе кстати наняли на все время нашего пребыванія въ Черной-Горѣ.

Въ столовой, увѣшанной патріотическими картинами изъ сербской и черногорской исторіи, мы нашли цѣлое общество иностранцевъ, въ томъ числѣ и министра-резидента Франціи съ его дамами. Но не успѣли мы кончить свой завтракъ, вообще довольно сносный и сервированный по-европейски, какъ въ столовую вошелъ господинъ въ черногорскомъ костюмѣ, съ совсѣмъ не воинственнымъ добродушнымъ лицомъ, странно, ее соотвѣтствовавшемъ удалому наряду горца.

Къ удивленію нашему, онъ подошелъ прямо къ нашему столу и съ милою безцеремонностью отрекомендовался намъ. Оказалось, что это былъ нашъ почтенный изслѣдователь и знатокъ Черногоріи и вообще славянства, извѣстный писатель П. А. Ровинскій. Ему писали изъ Петербурга о моемъ намѣреніи посѣтить Черногорію, и онъ былъ такъ добръ, самъ захотѣлъ познакомиться съ земляками, хотя я непремѣнно былъ бы у него въ первый же день своего пріѣзда. Въ Цетиньѣ, какъ въ русскомъ селѣ, пріѣздъ чужестранца составляетъ событіе своего рода, и устный телеграфъ успѣлъ донести вѣсть о немъ до нашего любезнаго соотчича раньше, чѣмъ мы успѣли даже позавтракать. Мы побесѣдовали съ интереснымъ и всезнающимъ гостемъ нашимъ за стаканомъ черинчскаго вина о многомъ, что было необходимо намъ знать, и съ нимъ же вмѣстѣ отправились осматривать Детинье.

Ровинскй — своего рода знаменитость въ Черногоріи. «Павло Русса» знаетъ здѣсь каждый мальчишка, и не только здѣсь въ Цетиньѣ, а но всѣмъ нахіямъ, по всѣмъ селамъ Черногоріи, въ которыхъ онъ исходилъ и изъѣздилъ не одинъ разъ каждый уголокъ въ свое восемнадцатилѣтнее пребываніе на Черной-Горѣ. Намъ сообщали о его недавнемъ проѣздѣ въ Цетинье изъ Вѣны или Тріеста, даже въ городахъ Далмаціи, до того онъ вездѣ здѣсь на Поморьѣ, что называется, «свой человѣкъ». Замѣчательный, можно сказать, классическій трудъ г. Ровинскаго по географіи, исторіи и этнографіи Черногоріи, подобнаго которому не существуетъ ни въ одной европейской литературѣ, высоко цѣнится въ наукѣ, и наша академія издаетъ его теперь на свой счетъ. Этому труду, всестороннему изученію своей возлюбленной Черной-Горы, Ровинскій отдалъ всего себя. Онъ сердечно полюбилъ этотъ простодушный патріархальный народъ, полный первобытной непосредствевности чувствъ и страстей, полюбилъ суровую простоту и дѣтскую честность этого народа-младенца, его пустынныя горы, его южное солнце, — и теперь его уже не манитъ отсюда на родину, хотя онъ оставилъ тамъ своихъ дѣтей. Только два-три раза въ теченіе 18-ти лѣтъ уѣзжалъ онъ въ Россію и прожилъ тамъ каждый разъ по долгу исключительно за тѣмъ, чтобы издавать свой капитальный трудъ. Въ свиданье наше съ нимъ онъ работалъ надъ второю книгою своего труда, теперь уже изданною. Первый томъ былъ изданъ значительно ранѣе. Ровинскій въ Цетиньѣ не только ученый изслѣдователь, не только ревностный славистъ, но мѣстный дѣятель, потому что князь Николай постоянно пользовался его услугами для разныхъ, иногда научныхъ, а также и практическихъ дѣлъ въ княжествѣ. Ранѣе Черногоріи онъ много путешествовалъ по славянскимъ землямъ Европы, былъ у чеховъ, русиновъ, хорватовъ, и хорошо изучилъ ихъ. Славянство — это призваніе сердца его.

* * *

Дворецъ князя стоитъ въ широкомъ проулкѣ, что идетъ отъ большой улицы къ древнему цетинскому монастырю. Это домъ уже европейскій, въ родѣ порядочнаго губернаторскаго дома въ нашихъ русскихъ губернскихъ городахъ. Домъ двухъэтажный, съ балкономъ. Около него поставлены по русскому военному обычаю двѣ будки, съ двухъ сторонъ дома, и у каждой расхаживаетъ вооруженный молодецъ-перяникъ. На крылечкѣ постланъ скромный коврикъ и поставленъ стулъ для князя, часто сидящаго у своего порога, по старому обычаю черногорцевъ.

Два старые развѣсистые дуба, — вѣроятно остатки отъ многовѣковаго лѣса, когда-то шумѣвшаго здѣсь своими зелеными шатрами, — стоятъ противъ дворца, и подъ ихъ густою тѣнью, на круглыхъ скамьяхъ, окружающихъ маститые стволы, отдыхаютъ, куря и болтая, свободные отъ караула перяники князя, такіе же молодцы и такіе же красавцы, какъ и тѣ, что прохаживаются подъ окнами дворца.

Подъ этими дубами любитъ сидѣть и самъ князь, разсуждая съ своими воеводами и сердарями о дѣлахъ княжества, а подчасъ и чиня судъ челобитчикамъ.

Дворецъ этотъ новый, выстроенъ по желанію тетки князя, извѣстной «княгини Даринки», вдовы князя Даніила, перваго, послѣ владыки Петра II-го, свѣтскаго князя Черногоріи, отъ котораго перешло къ князю Николаю княженье надъ Черною-Горою. И Даніилъ, и его княгиня были большіе почитатели Франціи и всего французскаго; Даніилъ особенно гордился дружбою съ императоромъ Наполеономъ III, и по совѣту его отдалъ воспитываться своего племянника въ лицей св. Людовика въ Парижѣ, гдѣ Наполеонъ нарочно учредилъ нѣсколько вакансій для знатнѣйшихъ юношей Черногоріи. Эта мало естественная дружба черногорца съ французомъ отражалась иногда довольно печально на политикѣ князя Даніила, который, къ сожалѣнію, не всегда твердо слѣдовалъ историческимъ завѣтамъ святопочившаго Петра и своего предшественника Петра II, и придавалъ слишкомъ много цѣны благоволенію западно-европейскихъ державъ. Эта французоманія могла бы отразиться и на воспитаніи князя Николая, еслибы не окрѣпъ въ скорости его политическій умъ и собственный опытъ не направилъ его на единственно-правильный историческій и народный путь — твердаго единенія съ единокровной и единовѣрной Россіей.

Княгиня Даринка, дочь какого-то австрійскаго коммерсанта, вѣрная своимъ французскимъ вкусамъ, не могла жить въ старинной простотѣ и тѣснотѣ черногорскаго быта, и потребовала устройства себѣ дворца на европейскій образецъ, впослѣдствіи же она и совершенно переселилась въ цивилизованную Венецію. Прежній дворецъ, построенный Даніиломъ, цѣлъ до сихъ поръ; онъ тутъ же, черезъ улицу, и занятъ теперь сенатомъ и разными правительственными учрежденіями, а въ нижнихъ этажахъ его помѣщается четырехклассная мужская гимназія и три высшихъ класса для богослововъ и учителей, — нѣчто въ родѣ духовной и учительской семинаріи въ одно и тоже время. Этотъ старый дворецъ представляетъ изъ себя цѣлый дворъ, окруженный длинными низенькими корпусами въ два этажа, похожими, на какую-нибудь фабрику или солдатскую казарму, но ничѣмъ не напоминающими дворца; при нуждѣ онъ легко можетъ быть обращенъ въ блокгаузъ своего рода, гдѣ засѣвшіе воины преисправно могутъ отстрѣливаться отъ нападающихъ. Вѣроятно, съ этою же цѣлью онъ подкрѣпленъ по угламъ небольшими башнями. Черногорцы очень забавно называютъ это старое жилище своихъ князей — «биліарда». Князь Даніилъ, въ своихъ стремленіяхъ оевропеиться, выписалъ себѣ, между прочимъ, изъ-за границы билліардъ, который 50 дюжихъ черногорцевъ должны были съ большими усиліями дотащить на своихъ плечахъ изъ Каттаро въ Цетинье и поставить въ его новый дворецъ. Покупка Даніила произвела на наивныхъ горскихъ пастуховъ такое сильное впечатлѣніе, что они весь домъ своего князя прозвали именемъ этой невиданной ими диковинки — «биліардою».

Въ концѣ широкаго проулка, который идетъ между новымъ и старымъ дворцами, цѣлое поле, частью уже захваченное подъ молодой княжескій садъ; на этомъ же выгонѣ, влѣво отъ проулка, новенькая княжеская церковь, а въ концѣ выгона, у подножія скалистыхъ холмовъ, окаймляющихъ Цетинскую долину, и на нижнихъ, террасахъ этихъ скалъ древній Цетинскій монастырь, — истинное сердце Черногоріи, та первичная ячейка, вокругъ которой мало-по-малу собралась и кристаллизовалось нынѣшнее Черногорское княжество.

Цетинскій монастырекъ смотритъ маленькой крѣпостцой; его толстыя стѣны и вѣнчающая его, торчащая наверху скалы башенка прежде всего бросаются въ глаза; да и единственная церквочка монастыря также скорѣе напоминаетъ осадную башню, чѣмъ мирный храмъ молитвы. Строенія монастыря съ ихъ маленькими рѣдкими окошечками, тѣсными проходами, массивными корпусами, совершенно подъ, стать этому общему виду укрѣпленнаго замка. Не особенно давно нашъ извѣстный путешественникъ по Черногоріи, Е. П. Ковалевскій, еще видѣлъ на башенкѣ, стоящей надъ монастыремъ, нанизанныя, какъ монисты на нитку, окровавленныя турецкія головы. Наивные юнаки Черной-Горы, можно сказать, на дняхъ еще почитали священною обязанностью христіанина и патріотическимъ долгомъ черногорца украшаетъ свой историческій монастырь драгоцѣннѣйшими трофеями своего геройства — отрубленными головами, турецкихъ беевъ и пашей… Я уже говорилъ раньше, что голова извѣстнаго скутарійскаго воеводы, Кара-Махмуда, также, торчала въ свое время надъ этимъ христіанскимъ домомъ молитвы…

Также недавно, даже еще въ началѣ 50-хь годовъ нашего столѣтія, маленькій цетинскій монастырь служилъ единственнымъ мѣстопребываніемъ владыкъ и князей Черногоріи. Владыка-поэтъ Петръ II жилъ всего въ трехъ тѣсныхъ, келейкахъ монастыря, изъ которыхъ одна служила ему спальною и кабинетомъ, другая — библіотекою и третья — столовою и пріемною. Четвертую, примыкавшую къ нимъ, комнатку владыка отводилъ пріѣзжавшимъ въ нему дипломатическимъ агентамъ, и другимъ знатнымъ гостямъ. До того, были просты я умѣренны привычки черногорцевъ.

Цетинскій монастырь всего полувѣка тому назадъ составлялъ собою все Цетинье, если не считать нѣсколькихъ грязныхъ заѣзжихъ хатъ для приходившихъ сюда богомольцевъ и просителей. Даже лѣтъ 30 тому назадъ Цетинье было всего небольшою деревушкою изъ нѣсколькихъ десятковъ плохихъ домиковъ.

«Таковъ Цетинъ; онъ похожъ болѣе на пустыню, жилище отшельниковъ, нежели на городъ», — отзывался о немъ въ 1842 году А. Н. Поповъ, посѣтившій его при владыкѣ Петрѣ ІІ-мъ. А Ковалевскій за годъ передъ тѣмъ (въ 1841 г.) писалъ о Цетиньѣ: «Цетинъ, состоящій весь изъ монастырскаго зданія, въ которомъ едва, вмѣщается, десятокъ келій да тѣсная церковь!.. На немъ даже нѣтъ креста, кромѣ высѣченнаго на монастырскихъ воротахъ… Если мы прибавимъ въ этому 4 или 5 избъ, которыя служатъ гостиницами для черногорцевъ, всегда толпящихся къ Цетиньѣ, то мы со всею подробностью опишемъ наружный видъ Цетина».

Только съ 1870-хъ годовъ князь, запретилъ жителямъ Цетицья крыть свои дома соломою, чтобы избѣжать частыхъ пожаровъ, а заставилъ ихъ, несмотря на общій ропотъ, крыть дорого стоющею черепицею, которую приводилось, возить вьюками черезъ горы изъ Каттаро. Теперешній городъ Цетинье почти весь возникъ на памяти нашего спутника Ровинскаго. Теперь въ немъ и гостинница, и русскій институтъ для дѣвицъ, содержимый на счетъ вѣдомства императрицы Маріи, и госпиталь, и казармы, и тюрьма, и даже банкъ своего рода, или такъ называемая по-черногорски «заложница», спасшая добродушныхъ черногорскихъ юнаковъ отъ необходимости относить въ черный день дорогіе ихъ сердцу ятаганы, кинжалы, винтовки и пистолеты подъ залогъ за варварскіе проценты которскимъ ростовщикамъ. Словомъ, теперь тутъ такая цивилизація, о которой и домыслить не смѣли сподвижники не только давно уже святопочившаго Петра, но даже и на дняхъ еще жившаго Мирко Петровича, геройскаго отца нынѣшняго князя, знаменитаго побѣдителя, турокъ на Граховскомъ полѣ.

* * *

Митрополита Митрофана мы нашли гуляющимъ въ монастырскомъ садикѣ, который почти примыкаетъ къ новому саду князя. Онъ бесѣдовалъ; гуляя, съ двумя священниками и какимъ-то штатскимъ господиномъ. П. А. Ровинскій представилъ насъ владыкѣ, и преосвященный, всегда чрезвычайно ласковый, къ русскимъ, тотчасъ же повелъ насъ въ свои покои.

Онъ занимаетъ тѣ именно скромныя комнатки, въ которыхъ жили когда-то владыки Черногоріи, бывшіе въ одно и то же время владѣтельными князьями, и митрополитами. Петръ II былъ послѣднимъ владыкою въ этомъ смыслѣ и преемникъ его, его родной племянникъ Даніилъ, сдѣлался просто владѣтельнымъ княземъ, Черногоріи, не принявъ духовнаго сана; митрополиты же стали поставляться отдѣльно. отъ князей обычнымъ церковнымъ порядкомъ. Это сдѣлалось въ послѣднее время совершенною необходимостью, потому что при усложненіи политической жизни Черногоріи владѣтельный князь былъ вынужденъ вести совершенно мірской образъ жизни, участвовать въ битвахъ и дипломатическихъ пріемахъ, заниматься государственными и судебными дѣлами, такъ что у него совсѣмъ не оставалось времени на духовное руководительство своей паствы и на исполненіе церковныхъ обрядовъ. Владыка, разодѣтый, подобно своимъ юнакамъ, въ разноцвѣтные «элени», «джемаданы», «гуни», обвѣшанный ятаганами и пистолетами, пирующій, любезничающій съ женами посланниковъ, не подходилъ уже къ понятію духовнаго главы, служителя религіи.

Митрополитъ Митрофанъ бывалъ въ Петербургѣ, и въ Кіевѣ на 900-лѣтіи крещенія Руси, и порядочно говоритъ по-русски, хотя нѣсколько и стѣсняется своею русскою рѣчью. Онъ еще человѣкъ довольно молодой и бодрый, энергическаго вида. Комнаты кельи его довольно тѣсны и убраны съ монашеской простотою: диваны кругомъ, стулья, по стѣнамъ портреты русскихъ государей и митрополитовъ. Появилось, конечно, сейчасъ же неизбѣжное кофе и разговоръ естественнымъ образомъ перешелъ съ Россіи на исторію цетинскаго монастыря. Владыка захотѣлъ самъ познакомить насъ съ нимъ и повелъ насъ осматривать церковь, кладбище и старыя монастырскія стѣны. Главная церквочка монастыря — крошечная, въ родѣ нашего Спаса на Бору, кажется, 50 человѣкъ не помѣстятся въ ней. Образа въ иконостасѣ почти всѣ русскаго письма и русской жертвы; двѣ большія богатыя иконы, присланныя изъ Москвы, еще не поставлены на свои мѣста. При входѣ въ церковь гробницы Данилы I и Мирка Петровича, дяди и отца князя Николая. У иконостаса съ правой стороны довольно скромная рака съ мощами святопочившаго владыки Петра, безъ всякихъ торжественныхъ балдахиновъ и украшеній. Мощи эти открылись неожиданно, когда преемникъ Петра, владыка Петръ II, въ 30-хъ годахъ нашего столѣтія, сталъ передѣлывать старую цетинскую церковь, и рабочіе его случайно наткнулись на гробницу и лежавшее въ ней нетлѣнное тѣло почившаго владыки.

— Un santo, un Santo! — въ изумленіи закричалъ архитекторъ итальянецъ; сбѣжался народъ, привели владыку, и нетлѣнное тѣло было перенесено въ церковь. Впослѣдствіи и нашъ Синодъ причислилъ святопочившаго Петра къ лику святыхъ православной церкви. Мѣсто для митрополита безъ обычнаго кувуклія надъ нимъ и даже безъ кресла, только прикрыто коврикомъ съ орлами, совсѣмъ по-черногорски. Такъ же простъ и маленькій отгороженный придѣльчикъ съ правой стороны, покрытый старымъ коврикомъ и назначенный для князя и семьи его, какъ разъ противъ гробницы ихъ святого предка.

Снаружи, подъ арками церкви, мраморныя плиты гробницъ, обложенныя вѣнками и букетами цвѣтовъ, въ которыхъ покоятся дочери и другіе родственнику князя; тутъ могила его матери Станы, которую еще не успѣли покрыть мраморною плитою.

Монастырскія постройки хотя и не глубокой древности, но тѣмъ не менѣе очень старинныя и характерныя.

Намъ показали и «Орлій Верхъ» съ историческою «башнею головъ» и «Дановф бердо», на которомъ въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ монастыремъ стоялъ среди става двадцати-пяти тысячнаго войска шатеръ побѣдоноснаго Кара-Махмуда, взявшаго Цетинье и потомъ оставившаго свою голову на зубцахъ Цетинской башни.

Монастырь, построенный еще въ XV вѣкѣ Иваномъ Черноевичемъ, уже ранѣе былъ два раза сожженъ турками; Кара-Махмудъ въ свою очередь рѣшился уничтожить историческую обитель, чтобы вырвать изъ груди Черногоріи это кипѣвшее горячею кровью живое сердце ея. Бей Соколовичъ, судя по фамиліи, сербъ-ренегатъ, полѣзъ на крышу монастыря исполнить волю паши и сорвать такъ долго непокорявшійся лунѣ' крестъ съ цетинскаго храма. Но вмѣсто креста онъ вдругъ самъ сорвался сверху и разбился на смерть. Пораженные турки сочли это за наказаніе Божіе и въ суевѣрномъ ужасѣ не посмѣли больше прикоснуться къ святому дому христіанъ.

* * *

Послѣ посѣщенія митрополита милый спутникъ нашъ повелъ насъ въ домъ русскаго посольства, познакомиться съ нашимъ здѣшнимъ министромъ-резидентомъ — К. Э. Аргиропуло.

Г. Аргиропуло хотя и носитъ греческое имя Кимона, но въ душѣ глубоко русскій человѣкъ, искренно проводившій русскую идею въ этомъ важномъ для насъ уголкѣ Балканскаго полуострова [5]. Онъ уже 11 лѣтъ жилъ въ Цетиньѣ и знаетъ Черногорію, какъ свою комнату. И князь, и черногорцы очень уважаютъ и любятъ его. Онъ сжился съ ними, какъ съ роднымъ народомъ. Насъ онъ встрѣтилъ съ большимъ радушіемъ. Рѣдкіе пріѣзды русскихъ земляковъ всегда нѣсколько оживляютъ довольно однообразную жизнь здѣшней маленькой русской колоніи. Въ бесѣдѣ съ нами о Сербіи г. Аргиропуло, между прочимъ, не мало озадачилъ насъ, увѣряя, будто намъ, русскимъ, не слѣдуетъ вовсе вмѣшиваться въ сербскую Политику, а достаточно только наблюдать и слѣдить… Я никакъ не хотѣлъ согласиться съ такимъ печальнымъ выводомъ нашего дипломата, котораго многолѣтняя Опытность въ балканскихъ дѣлахъ, Однако, невольно заставляетъ задумываться Надъ его словами: Посланники другихъ государствъ хотя аккредитованы при черногорскомъ князѣ, но живутъ не въ Цетиньѣ; а въ Рагузѣ, и Только въ нужныхъ случаяхъ наѣзжаютъ сюда.

— У никъ тутъ въ Черногоріи ровно никакого дѣла нѣтъ, — замѣтилъ съ улыбкою нашъ посланникъ, — Но они считаютъ необходимымъ слѣдить за нами и мѣшать намъ въ чемъ только могутъ. Вотъ ихъ единственная здѣсь обязанность и занятіе!

Мы исходили пѣшкомъ вмѣстѣ съ милымъ «Павло Руссомъ» рѣшительно всѣ уголки Цетиньи, съ удовольствіемъ выслушивая его горячія восхваленія Возлюбленной ему Черногорія и черногорцевъ и узнавая черезъ него многое, что необходимо намъ было узнать для будущихъ нашихъ поѣздокъ по Черногоріи. Ровинскій высоко ставитъ умъ и благородство духа князя Николая. По его словамъ, прежде князь держалъ себя гораздо проще и доступнѣе, на манеръ старыхъ владыкъ; всѣ, кому было нужно, шли къ нему во всякій часъ дня; но ради иностранныхъ посланниковъ пришлось держаться этикета, установить часы и порядокъ пріема; теперь уже необходимо заранѣе испросить аудіенцію, чтобы видѣть его. Черногорцы, встрѣчаясь, цѣлуютъ ему руку, европейцамъ онъ жметъ руки. Россія постоянно поддерживаетъ Черногорію денежными субсидіями, оружіемъ, хлѣбомъ. Австрія же только помогала Черногоріи при постройкѣ дорогъ, что было гораздо нужнѣе и полезнѣе для австрійскихъ купцовъ, продающихъ сюда всевозможные товары, чѣмъ для самихъ юнаковъ Черной-Горы. Россія вообще сдѣлала много добра Черногоріи: половина ея теперешней территоріи, самая плодоносная и доходная, присоединена къ Черногоріи послѣ турецко-болгарской войны только настояніями императора Александра II, который на берлинскомъ конгрессѣ отстаивалъ интересы этого вѣрнаго союзника своего Заботливѣе, чѣмъ свои собственные.

Благодаря Россіи, Черногорія добилась, наконецъ, насущно необходимаго ей выхода къ морю, обладая теперь двумя морскими портами, Антивари и Дульциньо; благодаря Россіи, она отобрала отъ турокъ самыя опасныя для нея и самыя ненавистныя ей крѣпости, оцѣплявшія ее съ юга и съ сѣвера и державшія словно въ вѣчныхъ оковахъ маленькую бѣдную землицу — Жаблякъ, Подгорицу, Спужь, Никшичъ.

VI

Рѣчка Черноевича и градъ Ободъ

Мы еще съ вечера, по совѣту хозяина гостинницы, — онъ же и городской голова Цетинья, — послали телеграмму въ Рѣку, чтобы намъ приготовили тамъ лодку для прогулки по Скутарійскому озеру или «Скадрскому блату».

Пишу «телеграмму» и самъ не вѣрю себѣ. Черная-Гора, Цетинье, «башня головъ», — и вдругъ телеграфъ! Что-то такое совсѣмъ не подходящее одно къ другому, но тѣмъ не менѣе, — увы! — и телеграфъ, и шоссе, и театръ, и гимназія, и женскій институтъ, все уже теперь къ услугамъ юнаковъ Берды и Кривошіи, можно сказать, на-дняхъ еще не вѣдавшихъ никакихъ другихъ учрежденій, кромѣ ятагана и пистолетовъ.

Туриста съ романтическими вкусами, разсчитывавшаго на однѣ козьи тропы да верхового вони, это немного разочаровываетъ, но зато сильно облегчаетъ и дѣлаетъ гораздо покойнѣе его путешествіе, а особенно съ дамою.

Въ Рѣку тоже ведетъ шоссе, по которому и покатила наша коляска. Отъ Цетинья приходится сбѣгать все внизъ, поэтому и коньки наши, и нашъ извозчикъ въ особенно игривомъ настроеніи духа. А тутъ еще ясный голубой день, прохлада подъ тѣнью скалъ, на душѣ невольно дѣлается беззаботно и весело. Горы здѣсь все-таки нѣсколько зеленѣе, чѣмъ въ Нѣгошахъ. Молодой березнякъ, дубнякъ, грабъ, букъ, кусты «держи-дерева» одѣваютъ курчавою темнозеленою шерстью скалистые черепа этихъ известковыхъ горъ. По словамъ П. А. Ровинскаго, Черногорія была прежде вся покрыта густыми сплошными лѣсами, по которымъ собственно и прозвали ее «Черною-Горою». Есть надежда, что лѣса эти опять поднимутся по старому при строгомъ вниманіи къ нимъ княжескаго правительства. Молодые лѣски между Цетиньемь и Нѣгошами выросли уже на глазахъ Ровинскаго, который засталъ на мѣстѣ ихъ только голый камень. Мы ѣдемъ все время въ горахъ и скалахъ; среди нихъ то-и-дѣло попадаются такія же круглыя провалья, напоминающія кратеры, какъ и на дорогѣ изъ Нѣгошей. На двѣ одной такой котловинки, обращенной въ поле, мелкими разноцвѣтными голышами выложены буквами громаднаго размѣра имена какого-то Душана Станковича и другихъ хозяевъ этой крошечной землицы. Черногорцы, черногорки встрѣчаются поминутно, и всѣ пѣшіе, и всѣ почти, къ удивленію моему, подъ зонтиками, даже мужчины, а зонтики, конечно, австрійско-жидовскаго издѣлія; это совсѣмъ неожиданная для меня подробность въ домашнемъ бытѣ народа-героя. Идутъ они, конечно, не по шоссе, описывающему безконечные многоверстные зигзаги вокругъ всякаго выступа горы, а напрямикъ, черезъ пропасти и скалы, по издревле пробитымъ пѣшимъ тропкамъ и вырубленнымъ въ скалахъ ступенькамъ, легко, проворно, весело, не замѣчая ни подъема, ни спусковъ, словно слетая и взлетая на какихъ-то невидимыхъ крыльяхъ; такъ привыкли они съ дѣтства къ этимъ горнымъ странствованіямъ, такъ сильны и неутомимы ихъ стальные мускулы. Мужчины большею частью въ длинныхъ тяжелыхъ струнахъ, перекинутыхъ чрезъ плечо подобно шотландскимъ плэдамъ, въ цвѣтныхъ курткахъ, расшитыхъ снурами и золотомъ, въ неизмѣнныхъ своихъ плоскихъ и круглыхъ «Капицахъ» на головѣ, всѣ рослые, ловкіе, красивые, старики и молодежь. Черногорскія женщины, напротивъ того, приземисты, некрасивы и какъ-то скучны и староваты на видъ; у каждой непремѣнно на головѣ какая-нибудь ноша; удалые воины Черной-Горы въ этомъ отношеніи не далеко ушли отъ лезгина и чеченца; у нихъ женщина исполняетъ самыя тяжелыя полевыя и домашнія работы и играетъ подчасъ роль вьючнаго животнаго; въ военное время этотъ двуногій обозъ служилъ до послѣднихъ лѣтъ единственнымъ средствомъ продовольствія воюющихъ и единственнымъ ихъ госпиталемъ и перевязочнымъ пунктомъ. Слѣды хроническаго утомленія отъ непосильной работы замѣтны поэтому чуть не на каждой пожилой черногоркѣ. Кромѣ того, онѣ одѣваются въ дорогу довольно грязно, сберегая хорошія платья въ своихъ узлахъ для праздника, на который они спѣшатъ, а этотъ темный заношенный нарядъ ихъ дѣлаетъ ихъ фигуры еще болѣе неказистыми рядомъ съ всегда разодѣтыми, всегда веселыми и праздными не только черноволосыми, но и сѣдоусыми юнаками. Даже дѣвушки кажутся слишкомъ блѣдными и плоскими, мало подходящими къ типу горныхъ красавицъ, всегда живущихъ на вольномъ воздухѣ и бѣгающихъ по скаламъ какъ дикія козы. Не понимаешь, какъ же родятся отъ такихъ матерей эти рослые красавцы-богатыри. Зато женщины Черной-Горы цѣломудренны, какъ сама Веста; вы увидите это даже по лицамъ ихъ, скромнымъ, покорнымъ, безъ всякаго лукавства и кокетства. Правда, трудно и не быть здѣсь цѣломудренной, когда за малѣйшій проступокъ противъ заповѣди цѣломудрія, за малѣйшую попытку любовнаго романа, — бѣднягѣ грозитъ скорая и рѣшительная расправа тутъ же на мѣстѣ пистолетомъ или ятаганомъ ея благовѣрнаго.

Черногорцы очень привѣтливы и общительны съ чужестранцами. Кто ни встрѣтится, всѣ вѣжливо кланяются, всѣ провожаютъ васъ радушнымъ: «добра ни срѣтя!» и всѣ непремѣнно заговариваютъ если не съ вами, то съ вашимъ кучеромъ. Появленіе посторонняго человѣка, европейца въ штатскомъ платьѣ, а ужъ особенно дамы въ шляпкѣ, въ этой глухой пастушечьей пустынѣ, населенной средневѣковыми воинами, бросается въ глаза какъ огонь въ темную ночь и возбуждаетъ въ простодушныхъ обитателяхъ горъ самое живое и вполнѣ понятное любопытство. Слово «руссъ» производило на этихъ добрыхъ людей впечатлѣніе какого-то радостнаго удивленія, они сочувственно улыбались и кланялись намъ, бормотали неизмѣнное «бога ми!» и долго потомъ оглядывались на насъ недоумѣвающимъ взглядомъ.

* * *

Добрско-сёло смотритъ маленькимъ городкомъ на днѣ своей глубокой котловины, обставленной кругомъ горами, а мы смотримъ на его краснокрышіе двухъэтажные домики съ высоты своего шоссе, что лѣпится по скалистымъ выступамъ этихъ каменныхъ громадъ, словно съ крыльевъ птицы. Круглая плодородная долина вся въ кукурузникахъ, въ поляхъ ржи и картофеля; красиво выстроенная церковь святой «Петки» поднимается среди довольно большихъ каменныхъ домовъ селенія, а въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ нея, у самаго подножія горы, цѣлый живописный монастырь, во имя Успенія Богородицы, — «Добрска келья», какъ его зовутъ черногорцы; въ монастырѣ этомъ раньше было постоянное пребываніе цетинскихъ митрополитовъ. Тамъ между прочимъ и погребенъ владыка Савва Очиничъ.

Гора Доброштакъ охватываетъ слѣва котловину Добрска-сёла, Вертличка — справа. Отвѣсные обрывы скалъ нависаютъ надъ дорогою при каждомъ ея поворотѣ. На той сторонѣ отъ насъ черезъ ущелья горы Вертлички спускается по страшнымъ кручамъ дерзкими головоломными зигзагами старая цетинская дорога въ Рѣку. Въ 1690 году на этой горѣ сложилъ свою удалую голову вмѣстѣ съ тридцатью своими товарищами дружинниками воспѣваемый до сихъ поръ въ народныхъ пѣсняхъ Черногоріи герой Байо Пивлянинъ, защищавшій отъ грознаго скадрскаго паши Сулеймана дорогу въ Цетинье.

Горы скоро задвинули отъ насъ Добрскую котловину, но, объѣхавъ ихъ, мы очутились опять надъ новою котловиною, также тѣсно обставленною горами, и также глубоко провалившеюся у нашихъ ногъ вправо отъ дороги. По подошвѣ горы, по дну долины, разбросаны въ зеленыхъ садахъ, среди сплошныхъ зеленыхъ полей, большіе каменные дома селенія Цеклинъ, ярко и весело сверкающіе на солнцѣ своими красными черепичными крышами. Село это богатое и людное, тоже смахивающее на городокъ; а плодоносная Цеклинская долинка, какъ и ея сосѣдка Добрская, и другія, что спускаются ниже къ Рѣкѣ,- слывутъ житницею Черногоріи. Опять заслонъ изъ горныхъ громадъ, опять мы крутимся вокругъ нихъ и объѣзжаемъ ихъ. На горѣ, какъ бы посрединѣ новой котловины, стоитъ старинная церковь Іоанна Крестителя, куда на 29-е августа стекается все Цеклинье. Теперь мы на горѣ Коштелъ, съ которой открывается намъ чудный видъ на долину Рѣки; гора Коштелъ отдѣляетъ эту нижнюю долину отъ верхнихъ; названа она такъ по имени дерева коштела, напоминающаго намъ дикій каштанъ. На горѣ и кафана, въ которой можно немножко отдохнуть и полюбоваться красивымъ видомъ. «Рѣка» извивается глубоко внизу, пока не загораживаетъ ей пути и не поворачиваетъ ея теченіе Зеленая гора «града Обода» съ его бѣлыми домиками и высокою колокольнею наверху; на первомъ планѣ нашемъ голая какъ кость обрывистая гора Костодина. Далеко бѣлѣются внизу, среди кукурузныхъ полей, итальянскихъ тополей и виноградниковъ, змѣистыя колѣна шоссе; за широкимъ разливомъ рѣки опять загораживаютъ ее громоздкіе выступы горъ, и выше ихъ, надъ ихъ головами, видна ярко освѣщенная приподнятая въ самому горизонту, низина плодоносной Зеты, блѣдно голубая гладь Скутарійскаго озера и за нимъ, словно въ воздухѣ нарисованные, далекіе хребты Хотскихъ и Костенскихъ «Проклятыхъ» горъ, — обиталище вѣковѣчныхъ враговъ Черногоріи, албанцевъ-мадисоровъ. Въ ясные дни, какъ увѣряли меня черногорцы, отсюда можно видѣть даже и самый городъ Скутари. Скутарійское же озеро, албанскія горы и знаменитую въ черногорской исторіи крѣпость Жаблякъ на ея пирамидальной скалѣ мы видѣли, хотя и не такъ хорошо, какъ отсюда, чуть не отъ самаго Цетинья, по крайней мѣрѣ отъ того домодѣльнаго павильона, который устроенъ надъ первымъ крутымъ спускомъ шоссе, какъ разъ на старинной грани, гдѣ кончается Катунская нахія и начинается Рѣчьская. Это мѣсто такъ и зовется у черногорцевъ «граница», и жители Цетинья по вечерамъ обыкновенно ходятъ туда пѣшкомъ, чтобы полюбоваться издали на Скадрское блато и Рѣку.

Старая черногорская дорога отъ Цетинья въ Рѣку видна намъ и здѣсь. Она сползаетъ красножелтою змѣею черезъ лѣса и утесы горы Коштела, словно опасная лѣстница съ поднебесья; а давно ли по ней беззаботно ходилъ и ѣздилъ въ свои лѣтнія резиденціи самъ черногорскій князь, съ дочерьми, женою и всѣмъ домашнимъ скарбомъ.

* * *

Въ боковомъ ущельѣ «Рѣки», подъ горами, бѣлѣетъ длинное одноэтажное зданіе единственнаго оружейнаго завода Черногоріи.

Тамъ сейчасъ же и истокъ «Рѣки». Она вытекаетъ изъ безконечно длинной и обширной сталактитовой пещеры, красоту которой нѣкоторые путешественники ставятъ выше самыхъ извѣстныхъ сталактитовыхъ пещеръ Европы. Но намъ было неудобно терять на ея осмотръ нѣсколько часовъ, такъ какъ необходимо было вернуться въ тотъ же день въ Цетинье, гдѣ съ утра долженъ былъ начаться великій народный праздникъ — Петровъ день.

Кіи же къ шоссе, у самыхъ ногъ нашихъ, большія каменныя зданія водяной мельницы покойнаго Мирно Петровича, отца князя Николая, кажется, первая построенная въ Черногоріи. За нею шоссе сбѣгаетъ почти совсѣмъ на дно узкой долины. Тутъ уже настоящій югъ: итальянскіе тополи, виноградники, сады гранатника, фигъ, черешенъ… Тепло и влажно какъ въ паровой банѣ. Зеленое ущелье все время лѣпится по берегу «Рѣки», испареніямъ которой некуда дѣться изъ каменнаго корридора окружающихъ ее горъ. Вотъ стали появляться по обѣ стороны дороги и домики селенія Рѣки, кафаны, лавочки… Штукъ 40 или 50 ободранныхъ бараньихъ тушекъ, завяленныхъ на солнцѣ, висятъ рядкомъ на жердочкахъ въ придорожной лавочкѣ мясника, будто повѣшенные преступники. Это пресловутая «кострадина», — чуть ли не главный предметъ вывозной торговли скудной Черногоріи. Толпы народа идутъ намъ на встрѣчу, тѣснятся въ узкой улочкѣ. Черногорки въ своихъ траурныхъ будничныхъ костюмахъ, одѣтыя въ черныя юбки, въ черныя куртки, повязанныя чернымъ, странно выдѣляются среди щеголеватыхъ и яркихъ одеждъ мужчинъ. Вотъ дорога рѣзко поворачиваетъ вмѣстѣ съ рѣкою направо, я мы останавливаемся на широкой деревенской набережной, вдоль которой у подножія горы вытянулись вольнымъ строемъ домики Рѣки, съ своими грошевыми лавчонками и кафанами. Прямо передъ нами и передъ селеніемъ, за рѣкою, на обрывистой лѣсистой горѣ, охваченной съ двухъ сторонъ водами рѣки, бывшая крѣпость, «градъ Ободъ» знаменитаго родоначальника князей черногорскихъ, Ивана Вега Черноевича. Древній градъ Черноевича, и теперь смотритъ какимъ-то средневѣковымъ замкомъ своею тѣсно сбившеюся наверху кучкою бѣлыхъ каменныхъ домовъ, съ массивными стѣнами и рѣдкими окнами. Въ немъ съ конца XV вѣка существовала славная во всемъ славянствѣ первая славянская «штампарія», на четырехъ-сотлѣтнюю годовщину которой съѣзжались недавно ученые слависты изо всѣхъ странъ Европы и политическіе люди балканскаго славянства. «Штампарня» эта много послужила въ свое время дѣлу славянства и православія. Православный храмъ съ высокою колокольнею очень кстати и очень живописно вѣнчаетъ этотъ старый градъ, цѣлые вѣка стоявшій на своей горной вершинѣ, на самомъ рубежѣ славянства и туречины, словно передовой стягъ сербскаго народа. Налѣво отъ насъ, на самомъ берегу рѣки, на этой сторонѣ ея спускается по скату горы небольшой садикъ и въ немъ простенькій лѣтній домъ князя Николая. Другой чей-то домикъ, весь окруженный ульями пчелъ, стоитъ чуть не на головѣ этой непритязательной сельской резиденціи черногорскаго владыки.

Телеграмма городского головы возъимѣла свое дѣйствіе, и насъ сейчасъ же встрѣтилъ хозяинъ кафаны, уже приготовившій намъ лодку по порученію любезнаго цетинскаго мэра.

Немного отдохнувъ подъ деревомъ у порога кафаны, напившись кофе и закусивъ чѣмъ было можно въ этой буколической гостинницѣ, мы поспѣшили усѣсться въ лодку, чтобы успѣть не торопясь сдѣлать предположенную прогулку и засвѣтло вернуться въ Цетинье.

Большая грузная лодка оказалась не особенно ходка; четверо здоровенныхъ гребцовъ-черногорцевъ «утерли не мало поту» надъ нею. Трое изъ нихъ все время гребли стоя, какъ венеціанскіе гондольеры, а четвертый сидѣлъ на носу, направляя лодку. Считая насъ съ женою и нашимъ толмачемъ Божо, всего народу въ лодкѣ набралось, стало быть, цѣлыхъ семь человѣкъ. Рѣка «Рѣка», давшая имя и селенью, и всей этой долинѣ, и даже цѣлой нахіи, — очень своеобразная рѣка. Она совсѣмъ не течетъ, за отсутствіемъ какого бы то ни было уклона, а скорѣе стоитъ въ своихъ берегахъ. Въ ущельѣ между горъ она довольно узка и не показна, но по мѣрѣ того, какъ горы раздвигаются и отступаютъ въ стороны, она дѣлается все шире и грандіознѣе, такъ что гораздо болѣе похожа на заливъ Скутарійскаго озера, чѣмъ на обыкновенную рѣку. Это сходство усиливается еще неподвижностью ея водъ и сплошными зарослями камыша и кувшинки, покрывающими почти всю поверхность ея. Только по срединѣ, на такъ-называемомъ стремени, по которому постоянно двигаются лодки, видна еще узкая полоса чистой воды. Но и она въ иныхъ мѣстахъ съуживается въ такую тоненькую ленточку, что, сидя въ лодкѣ, вамъ кажется, что вы плывете по какому-то сказочному зеленому дугу, усѣянному бѣлыми чашами махровыхъ нимфей. Этотъ болотный характеръ «Рѣки» очень вредно вліяетъ на климатъ ея низменныхъ прибрежій, на которыхъ въ туманные и холодные дни болотистыя испаренія, стѣсненныя горами, стоятъ съ утра до ночи. Даже и теперь, въ знойный солнечный день, по серединѣ лѣта воздухъ надъ рѣкою насквозь пропитанъ болотными міазмами. Лихорадки и всякія гнилостныя болѣзни свирѣпствуютъ въ этомъ роскошномъ на видъ уголкѣ.

На мой вопросъ: е-ли добра вода?

Старый лодочникъ, нахмурившись, отвѣтилъ:

— Въ Рѣкѣ вода не здрава. Пить не здрава, купаться не здрава.

А между тѣмъ, будь у черногорцевъ больше средствъ и знаній, эта прекрасная водная артерія могла бы быть обращена въ настоящій судоходный каналъ; нѣмцы, разумѣется, скоро съумѣли бы и увеличить паденье воды и расчистить отъ зарослей русло Рѣки. Лодочникъ увѣрялъ насъ, будто черезъ мѣсяцъ вся эта широкая скатерть рѣки, заросшая камышами и кувшинкой, высохнетъ до-суха, и останется для проѣзда только одно серединное стремя, въ которомъ, по его словамъ, въ иныхъ мѣстахъ глубина достигаетъ до десяти нашихъ саженей.

Понятно, почему старинные люди, имѣвшіе въ своихъ рукахъ еще менѣе способовъ борьбы съ природою, чѣмъ нынѣшніе черногорцы, старались селиться здѣсь, какъ Иванъ-Бегъ Черноевичъ въ своемъ градѣ Ободѣ, на вершинахъ горъ, куда не достигали болотные туманы. Мы долго любовались этимъ древнимъ градомъ, провожавшимъ насъ съ высоты своей зеленой пирамиды, у подножія которой тяжело плыла наша лодка.

Геройскимъ именемъ Ивана-Бега Черноевича полна Рѣка, полна вся Черногорія. До него рѣка называлась просто Ободомъ, также какъ и городъ на ней; послѣ него черногорцы не называютъ ее иначе какъ «Рѣка Иванъ-Бегова-Черноевича», до того свята и крѣпка среди жителей память этого основателя черногорской независимости. Послѣ Коссовскаго побоища, разгромившаго славное и могущественное сербское царство, Черногорія съ Зетою, тоже входившія въ его составъ какъ области, населенныя сербами, хотя и управлявшіяся полу-самостоятельными жупанами, оторвались отъ побѣжденнаго царства и остались въ рукахъ зятя злополучнаго царя Лазаря, князя Баоши, женатаго на его дочери. Баоша не поспѣлъ на помощь тестю на Коссово поле и, узнавъ объ измѣнѣ Бука Бранковича и о смерти Лазаря, повернулъ домой свои полки, чтобы по крайней мѣрѣ въ своихъ неприступныхъ горахъ отбиваться отъ страшнаго турчина, сокрушавшаго одного за однимъ славянскіе народы Балканъ.

И Баоша, и его сынъ-богатырь Стратиміръ Черный, прототипъ нынѣшняго черногорца, своимъ исполинскимъ ростомъ и силою, прозвище котораго унаслѣдовало все потомство его, и внукъ Баоши, Стефанъ, — всѣ отказывались признавать власть султана и защищали независимость своей маленькой землицы. Стефанъ жилъ въ половинѣ XV-го вѣка, и былъ современникомъ и самымъ вѣрнымъ союзникомъ знаменитаго Георгія Кастріота, больше извѣстнаго, въ исторіи подъ именемъ Скандербега, послѣдняго геройскаго борца за свободу Балканскаго полуострова противъ непобѣдимыхъ еще тогда полчищъ османлисовъ, только-что завоевавшихъ, византійскую имперію. А Иванъ-Бегъ Черноевичъ былъ его старшимъ сыномъ и наслѣдникомъ не только земель его, но и неумолимой ненависти къ нему туровъ. Все кругомъ было тогда уже раздавлено. въ конецъ, даже сосѣднія Албанія и Герцеговина были въ рукахъ туровъ, и Ивану Черноевичу не на кого было опереться въ своей отчаянной борьбѣ съ непобѣдимымъ исламомъ во всѣхъ окрестныхъ греческихъ и славянскихъ земляхъ, порабощенныхъ азіатскими варварами. Его борьба была поистинѣ борьбою Давида съ Голіаѳомъ, босоногаго пастушенка съ исполиномъ, закованнымъ въ мѣдь. Напрасно Иванъ бросался къ западнымъ державамъ, умоляя ихъ придти на помощь погибающему балканскому христіанству. Никто не трогался на его призывы, и онъ одинъ съ ничтожною горстью своего храбраго народа долженъ былъ выдерживать весь напоръ варваровъ. Иванъ жилъ сначала въ Жаблинѣ, старомъ гнѣздѣ зетскихъ жупановъ, да берегу свѣтлаго Скадрскаго блата, не вынужденъ былъ уйти. изъ него подальше отъ сосѣдства туровъ въ недоступную глубь горъ, гдѣ основалъ теперешнее Цетинье и поселилъ тамъ митрополита Зеты. Тогда же онъ укрѣпилъ и этотъ свой «градъ Ободъ», защищавшій доступъ къ Цетинью и въ устью плодородной долины, кормившей его народъ. Кромѣ того, онъ обсыпалъ маленькими укрѣпленіями всѣ порубежныя горы, а своими горячими воззваніями до того одушевилъ свой маленькій геройскій народъ, что онъ поклялся воевать на жизнь и смерть съ врагами христіанства. Народная скупщина въ Цетиньѣ объявила преступникомъ и измѣнникомъ всякаго, кто будетъ уклоняться отъ войны съ турками; а кто бѣжитъ съ поля битвы, того постановлено одѣвать въ бабье платье и съ прялкою въ рукахъ водить по всѣмъ селамъ Черной-Горы на позоръ народа. И геройскій вождь черногорцевъ не только отстоялъ свою землю отъ страшнаго врага, но еще широко раздвинулъ границы Черногоріи и умеръ среди своего народа въ любви и славѣ… Сильно укрѣпленный «градъ Ободъ» сталъ въ то время оплотомъ Черногоріи и вмѣстѣ торговою пристанью ея на Скадрскомъ озерѣ, изъ котораго нагруженныя товаромъ рѣчныя суда могли свободно проходить по широкому руслу «Рѣки». Ободъ, или Рѣка сдѣлалась главнымъ торжищемъ черногорцевъ, куда горцы сгоняли свои стада, везли лѣсъ и покупали привозимые береговыми жителями Адріатики необходимые имъ товары. Это значеніе важнѣйшаго, если не единственнаго, черногорскаго рынка Рѣка сохраняла до послѣдняго времени, и отчасти сохраняетъ и теперь, хотя присоединеніе къ Черногоріи, усиліями Россіи, приморскихъ портовъ Антивари и Дульциньо естественно перенесло на берегъ моря центръ ея привозной и вывозной торговли.

И Иванъ Черноевичъ, и сынъ его Георгій жили по долгу въ Ободѣ, въ его укрѣпленномъ вышгородѣ, на который мы теперь любуемся. Георгій Черноевичъ обезсмертилъ свое имя и прославилъ Ободъ, устроивъ въ немъ первую славянскую типографію. Въ его время торжествующій исламъ соблазнялъ малодушныхъ, и многіе сербы, потурчившись изъ корыстныхъ видовъ, приносили большой вредъ народу. Чтобы поддержать православіе, Георгій купилъ въ Венеціи всѣ принадлежности типографіи и въ собственномъ домѣ, на вершинѣ Ободской горы, сталъ печатать и распространять въ народѣ церковныя книги. Въ 1495 г. вышла отпечатана имъ первая книга — Октоихъ. Георгій сдѣлалъ и другое очень важное нововведеніе въ жизни своего народа, невидимому, съ тою же цѣлью поддержки православія, которое онъ справедливо считалъ основою независимости Черногоріи, историческимъ знаменемъ, собиравшимъ вокругъ себя народъ и одушевлявшимъ его на отчаянную борьбу съ поработителями-магометанами. Утомленный трудами, Георгій рѣшился отказаться отъ власти и уѣхать на покой въ Венецію, на родину своей жены итальянки; но передъ отъѣздомъ онъ собралъ народъ и передалъ свою власть надъ нимъ митрополиту Герману, увѣщевая своихъ подданныхъ, что они не могутъ найти лучшихъ вождей, какъ духовные отцы ихъ.

«Прибѣгайте въ нему въ горѣ и радости, внимайте совѣтамъ его. Вручаю ему гербъ, который употребляли въ Бозѣ почившіе цари сербскіе, предки мои, и я самъ!»

Народъ съ рыданіями проводилъ до Котора своего любимаго князя, и съ тѣхъ поръ цѣлый рядъ владыкъ сталъ во главѣ Черногоріи; въ одномъ и томъ же лицѣ соединилась духовная и мірская власть, архипастыри стали полководцами и законодателями.

* * *

Сейчасъ же за горою, на которой высится «градъ Ободъ», также направо отъ насъ, другая гора, густо обросшая молодыми лѣсами и охваченная кругомъ всей вершины своеобразною оградою изъ наваленныхъ другъ на друга камней; это заповѣдный лѣсъ для охотъ князя, полный фазановъ, какъ и разной другой четвероногой и пернатой дичи.

Теченіе Рѣки необыкновенно извилисто; то справа, то слѣва выступающія горы постоянно загораживаютъ ей путь и ломаютъ ея русло. Оттого кажется, что васъ вездѣ окружаетъ какой-то стоячій, горами обставленный прудъ, а не ложе широкой рѣки. Намъ уже не одинъ разъ встрѣчались большіе, длинноносые «ландрасы», еще просторнѣе и грузнѣе той лодки, на которой мы ѣдемъ, биткомъ набитые мужчинами, женщинами и дѣтьми. Черногорокъ тутъ постоянно видишь за веслами; видно имъ ни по чемъ всякій мускульный трудъ, на которомъ ихъ въ дѣтствѣ воспитываетъ суровая школа жизни. Въ ландрасахъ этихъ можетъ помѣститься нѣсколько десятковъ человѣкъ, и на нихъ обыкновенно возятъ по субботамъ товары на базаръ Рѣки изъ разныхъ прибрежныхъ мѣстечекъ Скутарійскаго озера, и даже изъ Дульциньо и Антивари.

Гребцы наши громко перекликаются и переговариваются съ встрѣчными земляками, и устремленные на насъ любопытные взгляды краснорѣчиво поясняютъ намъ, что мы именно служимъ главною темою этихъ бѣглыхъ переговоровъ.

— Это все народъ въ Цетинье ѣдетъ, на завтрашній праздникъ! Изъ самаго Скутари ѣдутъ, изъ Виръ-Базара, изо всѣхъ мѣстъ! — не безъ хвастовства сообщилъ мнѣ старикъ-кормчій. — Не только черногорцы, и турки, и албанцы къ намъ въ этотъ день наѣзжаютъ; вотъ завтра увидите, сколько ихъ тамъ соберется!..