Помоги проекту - поделись книгой:
Каттарская Бокка — цѣлая цѣпь озёръ-заливовъ, соединенныхъ между собою узкими проливами и капризно извивающихся у подножія окружающихъ горъ. Три крупныя osepa-залива въ свою очередь вдаются въ эти сдавливающія ихъ отовсюду горы многочисленными бухточками, и это придаетъ ихъ ландшафту особенное очарованіе. Мы въѣхали въ первый заливъ съ юга прямо на сѣверъ, потомъ повернули рѣзво на востокъ во второй заливъ, изъ второго опять на сѣверъ, тамъ опять на востокъ и наконецъ — также рѣзко на югъ. Это даетъ нѣкоторое понятіе о томъ, насколько капризны и неожиданны изгибы Бокки Каттарской.
Когда мы очутились по срединѣ перваго громаднаго плёса Бокки Каттарской, въ этой, такъ сказать, прихожей комнатѣ ея, я съ забавнымъ недоумѣніемъ оглядывался кругомъ, стараясь угадать, откуда же это пришли мы, и куда долженъ сейчасъ направиться нашъ дальнѣйшій путь? Но ни входа, ни выхода изъ этого громаднаго голубого бассейна, прекраснаго и тихаго, какъ горное озеро Швейцаріи, — не было видно ни впереди, ни сзади, ни направо, ни налѣво. Хорошенькіе городки, деревеньки, монастыри разбросаны по берегамъ этого мирнаго озера, ярко вырѣзаясь освѣщенными солнцемъ бѣлыми домиками, колокольнями, красными крышами на зелени своихъ садовъ. На каждой вершинѣ горы, какъ бы ни было высоко, непремѣнно сверкаетъ на солнцѣ какая-нибудь старинная православная часовенька. Здѣсь, въ сосѣдствѣ съ Черногоріей, православное населеніе значительно многочисленнѣе католическаго, составляя по меньшей мѣрѣ 2/3 всѣхъ жителей Бокки… Старинныя башни, тоже раскинутыя довольно обильно по холмамъ и верхушкамъ горъ, съ своей стороны еще выразительнѣе напоминаютъ близость воинственной Черной-Горы…
Налѣво отъ насъ на берегу городъ Новый, — больше извѣстный подъ своимъ итальянскимъ именемъ Кастель-Нуово. Направо, противъ него, другой городокъ — Норте Розе. Хорошее шоссе проведено изъ Рагузы въ Кастель-Нуово, одинъ изъ самыхъ торговыхъ и богатыхъ уголковъ Бокки и, вмѣстѣ съ тѣмъ, несмотря на свое имя, одно изъ старѣйшихъ здѣшнихъ поселеній, такъ какъ онъ былъ построенъ еще въ XIV вѣкѣ боснійскимъ королемъ Стефаномъ Твартко, изгнавшимъ изъ Бокки Каттарской властвовавшихъ здѣсь венгровъ.
Топла составляетъ родъ его пригорода, а Милинье — его гавань. Впрочемъ, весь этотъ заливъ-озеро — одна прекрасная колоссальная гавань. Здѣсь могъ бы безъ труда помѣститься чуть не весь военный флотъ всей Европы. Недавно еще и Кастель-Нуово, и вся Бокка отрѣзались отъ остальной австрійской Далмаціи узкою полосою турецкой земли — Сутториною, протиснувшейся издревле между Рагузою и Боккою, вплоть до самаго залива. Рагузская республика, постоянно тѣснимая Венеціей, до того боялась имѣть съ нею общія границы, дававшія частые поводы къ столкновеніямъ, что рѣшилась лучше уступить Турціи полосу земли, отдѣлявшую ея владѣнія отъ Бокки, подвластной въ то время венеціанцамъ. Но съ такъ-называемою «оккупаціею» Босніи, Сутторина, разумѣется, перестала быть турецкою землею и разобщать австрійскія владѣнія.
Австрійскій флотъ имѣетъ свои обычныя стоянки у Кастель-Нуово, или, вѣрнѣе, у Топлы. Мало кому извѣстно, что и наши русскіе корабли когда-то владѣли живописною Боккою и стояли у Кастель-Нуово.
Адмиралъ Сенявинъ, во время войны съ французами въ 1806 г., захватилъ подъ свою власть, съ помощью храбрецовъ черногорцевъ, и Которъ, и Новый, я всѣ береговые городки Каттарскаго залива, но тильзитскій миръ прискорбной памяти передалъ Бокку французамъ, въ великому негодованію черногорцевъ, которые не хотѣли помириться съ такою несправедливостью, и уже одни, безъ русскихъ, съ нѣкоторою только помощью Англіи, опять отобрали отъ пришельцевъ-французовъ почти родную имъ область… Когда я читалъ въ дѣтствѣ стихотвореніе Пушкина:
то, признаюсь, недоумѣвалъ, гдѣ это французы могли встрѣчаться съ черногорцами? Навѣрное, Пушкинъ взялъ сюжетъ своихъ стиховъ просто изъ головы, вопреки всѣмъ историческимъ фактамъ. Только здѣсь, на мѣстѣ, и уже очень поздно узналъ и въ первый разъ, что французы дѣйствительно вели войну съ геройскою кучкою черногорскихъ «орловъ», и что черногорцы дѣйствительно били и побѣждали славныя дружины Наполеона. Между мелинскою гаванью и городомъ Новымъ лежитъ въ апельсинныхъ и лимонныхъ рощахъ, среди прекраснѣйшей мѣстности, древній Саввинскій монастырь, пребываніе православнаго епископа, весь наполненный дарами русскихъ. Но пароходъ нашъ не заходилъ въ Кастель-Нуово, и мы только издали полюбовались на него и на его живописный монастырь.
Кастель-Нуовскій плёсъ, круглый какъ озеро, въ который мы вошли съ моря, повернувъ прямо на сѣверъ, изливается узкимъ проливомъ Батеней въ слѣдующій плёсъ Бокки-Баттарской, или во второе отдѣленіе ея, совершенно на востокъ… Проливъ этотъ мы увидѣли только тогда, когда пароходъ нашъ уже прорѣзалъ сто волны, — такъ долго прячутъ его отъ взоровъ прилегающія въ нему скалы. Венеціанцы, былые господа Бокки, всегда недовѣрчивые и осторожные, запирали Батеней желѣзною цѣпью съ одного берега на другой, чтобы не пропускать чужіе корабли торговать съ городками Бокки. Хорошъ и этотъ второй, еще болѣе обширный плёсъ Бокки, отъ котораго отдѣляется въ югу глубоко вдавшаяся въ землю живописная бухта Теода; но когда пароходъ нашъ прорѣзалъ его насквозь и опять повернулъ черезъ новый проливъ на сѣверъ, то видъ сдѣлался просто волшебнымъ: горы здѣсь еще выше, еще разнообразнѣе, еще зеленѣе; деревеньки еще уютнѣе и красивѣе, воды залива еще болѣе чудной лазури. Какой-то сонъ на яву, невѣроятныя картины изъ громаднаго живого альбома. Тутъ и быстро чередующіяся перспективы Босфора, и тихіе, поэтическіе омуты озера Четырехъ-Бантоновъ.
Третій крупный заливъ Бокки уходитъ отъ пролива въ сѣверу, къ городку Ривано, открывая намъ заманчивую панораму своихъ туманно-синихъ горъ, куда не лежитъ, однако, нашъ путь; ми же повертываемъ изъ пролива рѣзво на востокъ въ четвертый и послѣдній плёсъ Бокки Баттарской. Передъ нами слѣва, у подножія пирамидальной горы Бассана, темнозеленой и курчавой отъ одѣвающихъ ее лѣсовъ, — прелестный городокъ Перасто, населенный уже не православными, какъ Кастель-Нуово, а ревностными католиками. Передъ городкомъ, среди залива, словноустановленные тамъ нарочно для эффектной декораціи, поднимаются изъ лона водъ два миніатюрныхъ островка, обращенные въ католическіе монастыри. Одинъ — во имя Мадонны della Sealpella, другой — во имя св. Георгія. Эти хорошенькія каменные игрушечки удивительно кстати разнообразятъ своимъ оригинальнымъ романтическимъ видомъ величественную картину горъ и водъ, которая кругомъ охватываетъ здѣсь васъ. И католики, и православные одинаково чтутъ эти крошечныя обители, затерянныя среди широкой глади залива, и окружаютъ ихъ благочестивыми легендами. Монастыри эти играли въ свое время роль и въ исторіи боккезовъ, служа имъ оплотомъ противъ вторженія враговъ, и еще недавно, въ дни французскаго владычества, были политы кровью храбрыхъ. Тѣсныя горныя ворота, за которыми стелется голубая гладь залива Ризано, поднимаются сейчасъ же около Перасто, съ его лѣвой стороны, и придаютъ много суровой живописности всему пейзажу. Самъ городовъ Ризано, построенный на мѣстѣ античной римской колоніи Рициніума; не виденъ намъ съ парохода, но въ глубинѣ залива поднимаются сквозь туманы, голыя мрачныя горы племени кривошіянъ, ближайшихъ сродниковъ и всегда готовыхъ союзниковъ ЧернойГоры, такихъ же, какъ черногорцы, безстрашныхъ, вольнолюбивыхъ и бранолюбивыхъ, — такихъ же кровныхъ ненавистниковъ, мусульманства, такихъ же православныхъ, какъ они, несмотря на многолѣтній гнетъ туровъ и австрійцевъ…
Голы и грозны не только горы видной вдали Кривошіи; весь, лѣвый берегъ залива, начиная отъ устья рязанской бухты — одна, громадная стѣна голыхъ хребтовъ, цѣликомъ опрокинувшихся внизъ головами въ глубокіе омуты залива и погрузившихъ его этимъ колоссальнымъ отраженьемъ своимъ въ какую-то таинственную темнозеленую полутьму; только лѣсистая пирамида Кассана весело выдѣляется своими зелеными кудрями и пестрыми домиками Перасто на этомъ мрачномъ фонѣ сѣрыхъ горъ.
Оглянитесь на правый берегъ — тамъ иная картина: тамъ, все зеленыя, мохнатыя отъ лѣсовъ пирамиды горъ, въ упоръ освѣщенныя солнцемъ и оттого, кажется, еще болѣе яркія и веселыя… Съ макушки первой горы пристально смотрятъ черезъ верхушки деревьевъ на устье пролива, на выходъ изъ бухты Ризано, на самый городокъ Перасто, лежащій какъ разъ напротивъ, — пушки двухъ, съ иголочки новыхъ, австрійскихъ фортовъ…
Но въ радостной картинѣ солнечнаго дня, голубяхъ водъ, зеленыхъ лѣсовъ — и эти гнѣзда смерти, забравшіяся подъ облака, кажутся живописными и милыми.
А отъ сосѣдней съ ними горы просто глазъ не оторвешь. Тамъ тоже взобрались высоко на обрывы скалъ ярко освѣщенные малочисленные домики Горнаго-Столива, въ то время какъ Дольній-Столивъ тѣснится своими бѣдными жильями у подножія тчзй же черной громады, совсѣмъ близко къ водѣ.
Деревеньки и сади вообще опоясываютъ почти сплошь, будто разноцвѣтнымъ поясомъ, подножія горныхъ массъ, обступившихъ здѣсь съ обѣихъ сторонъ прекрасный голубой заливъ. Вотъ онъ вдругъ поворачиваетъ уже не узкимъ проливомъ, какъ прежде, а всею своею привольною ширью — рѣзво на югъ, врѣзая мимоходомъ далеко въ толщи горъ хорошенькую бухточку между Перасто и селомъ Добрбтою… Теперь уже это послѣдній заворотъ парохода въ Каттаро, которое открывается, наконецъ, въ глубинѣ залива, на крайнихъ предѣлахъ его. Капитанъ нашъ считаетъ отъ Пунто д'Астро до Каттаро всего 25 верстъ по русскому счету; такова длина чудной Бокки Каттарской, этого Босфора Адріатики. Все время идемъ мы впередъ, шли сначала въ сѣверу, потомъ въ востоку, потомъ опять къ сѣверу, потомъ опять въ востоку, и вотъ теперь, оказывается, идемъ уже прямо къ югу, словно на встрѣчу самимъ себѣ… До того капризны и рѣзки изгибы каттарскихъ плесовъ…
И чѣмъ дальше, чѣмъ ближе въ Каттаро, тѣмъ все могучѣе и грознѣе дѣлается красота горъ. Отъ Перастской бухты пароходъ нашъ уже бѣжитъ въ суровой тѣни титанической черносѣрой стѣны, подпирающей облава небесныя. Стѣна эта загораживаетъ намъ здѣсь полнеба, она не даетъ ни одному лучу солнца пролить свой живительный золотой дождь на городки и деревеньки противоположнаго праваго берега. Стѣна эта тянется на цѣлыя версты, нигдѣ не разступаясь и не отступая, такая же сѣрая, такая же голая, такая же мрачная и неприступная отъ Перастской бухты до самаго Каттаро… Глядишь съ жуткимъ чувствомъ съ палубы своего низенькаго пароходика на эти первозданныя громады, уходящія въ небо, и кажешься самъ себѣ вмѣстѣ съ пароходомъ своимъ такою жалкою мошкою, копошащеюся у пяты этихъ каменныхъ исполиновъ; и самый заливъ, въ сущности еще очень широкій, по сравненію съ отѣнившими его колоссальными хребтами, невольно представляется какимъ-то узенькимъ водянымъ корридоромъ, обставленнымъ высокою стѣною…
— Это Черная-Гора! — какимъ-то словно обробѣвшимъ, стихшимъ голосомъ говоритъ мнѣ нашъ спутникъ австріецъ Вагнеръ, указывая рукою налѣво.
— Видите, это Черная-Гора! — крикнулъ мнѣ по-славянски сверху съ своего мостика капитанъ бокезецъ, и его черные глаза, и все его смуглое, сухое лицо вдругъ засверкали какихъ-то радостнымъ и самодовольнымъ огнемъ.
Такъ это, наконецъ, Черная-Гора!..
Я смотрѣлъ на нее съ безмолвнымъ благоговѣніемъ, недавно воспитаннымъ во мнѣ страстною симпатіею къ этому родному намъ племени сказочныхъ героевъ и богатырей, изумительнымъ образомъ уцѣлѣвшихъ на порогѣ ХХ-го столѣтія среди изнѣженной цивилизаціи современной Европы…
Такъ вотъ она, славная Черная-Гора! Привѣтъ тебѣ и земной поклонъ за доблести твои…
Титаническая каменная броня, одѣвающая молодецкую грудь. Черногоріи, со стороны, обращенной къ врагу, — служитъ на своемъ верхнемъ гребнѣ и оффиціальною границею между австрійскою имперіею и княжествомъ черногорскимъ. Объ этомъ свидѣтельствуютъ въ краснорѣчивомъ безмолвіи вдругъ забѣлѣвшій тамъ наверху австрійскій фортъ и казарма австрійскихъ пограничныхъ жандармовъ, стерегущихъ рубежъ земли цесарской…
Но «орлы» Черной-Горы не стѣсняются жандармами и пушками. Ихъ черныя струки свободно бродятъ по козьимъ тропамъ, этихъ головокружительныхъ высей, въ которыхъ они чувствуютъ себя какъ рыба въ водѣ, и въ былыя времена они уже не разъ — нельзя сказать — сбѣгали, а просто слетали съ своихъ дикихъ неприступныхъ утесовъ, сливались съ нихъ быстро и дружна внизъ, какъ волны горнаго водопада, и являлись какъ снѣгъ на голову среди перепуганныхъ жителей Бокки, гомерически-могучіе, гомерически-смѣлые, круша и руша передъ собою тогда еще дряблую австрійскую силу.
Все подножіе Черной-Горы, какъ и другихъ горныхъ береговъ Бокки, одѣто внизу садами оливокъ, смоковницъ, орѣховъ, усѣяно деревеньками и хуторками. Тутъ Мота, Доброта и много другихъ селъ, а противъ нихъ на правомъ берегу большое красивое мѣстечко Перчань. Добрбта — одно изъ самыхъ богатыхъ селеній Бокки; ея большіе двухъ-этажные каменные дома придаютъ ей видъ изряднаго городка. А такъ какъ жители ея не православные, а все католики, то въ прежнее время, когда между Австріей и Черною-Горою то-и-дѣло возникали пограничныя ссоры и столкновенія, — набѣги черногорскихъ юнаковъ прежде всего обрушивались на голову злополучныхъ добротянъ, — этихъ самыхъ близкихъ и самыхъ заманчивыхъ по зажиточности своей сосѣдей безплодной и бѣдной Черной-Горы, все-таки болѣе щадившей своихъ единовѣрцевъ…
Каттаро, славянскій Которъ, хорошо виденъ только тогда, когда вплотную подъѣдешь въ нему. Тамъ, гдѣ горы праваго берега Бокки совсѣмъ готовы сойтись съ утесистыми стѣнами Черной-Горы, — узкая тѣснина, вся заросшая садами, раздѣляетъ ихъ своею глубокою сѣдиною. У начала этого ущелья, на низкомъ берегу, почти вровень съ водою, толпится группа домовъ и церквей, осѣненныхъ сзади отвѣсною голою скалою. Это и есть Которъ, главный административный и торговый центръ Бокки Которской, когда-то столица свободной республики бокезовъ…
Которъ разглядишь хорошо, когда вплотную подъѣдешь въ нему. На набережной хорошенькій садикъ, горящій цвѣтами олеандровъ и золотыми яблоками недозрѣлыхъ еще лимоновъ, бульвары, кофейня, лавочки; нѣсколько кораблей причалили прямо въ пристани; въ Которскомъ заливѣ даже у самыхъ береговъ море такъ глубоко, что большіе пароходы могутъ приставать къ нимъ безъ всякой опасности; это дѣлаетъ Которсвій заливъ идеальнымъ рейдомъ и для военнаго, и для торговаго флота. Но, подъѣхавъ въ Котору, вы уже не въ силахъ смотрѣть ни на набережную его, ни на его пристань. Вы всецѣло поглощены и поражены чисто-фантастическою декораціею, которая развертывается теперь передъ вашими глазами. Надъ этою узкою полоскою земли чуть не вровень съ моремъ, надъ тѣсно скученными старинными домами и колокольнями города, лѣпящагося по подножію горы, поднимается, словно какой-нибудь волшебный замокъ титановъ, капризно источенная стихіями, сѣрая отвѣсная скала огромной высоты, вся ощетинившаяся камнями, обрывами, утесами, увѣнчанная сверху, на пикѣ своемъ, настоящимъ неприступнымъ валкомъ, на которомъ горделиво развѣвается австрійскій флагъ. Зубчатыя стѣны и башни безконечною тесьмою сбѣгаютъ съ вершины этой скалы-крѣпости, отъ бойницъ этого владычествующаго надъ всѣмъ замка, по обрывистымъ краямъ скалы, извиваясь то вправо, то влѣво, внизъ въ подошвѣ горы, къ самой набережной моря, видныя отсюда снизу едва не въ темя свое — до такой степени отвѣсно спускаются онѣ, становясь пятами верхнихъ чуть не на головы нижнихъ, образуя мѣстами могучіе бастіоны, скрѣпляющіе связь этой спалзывающей внизъ каменной ограды. Это — старинная венеціанская крѣпость св. Джіованни. Глядя на ея безчисленные зубцы, всѣ открытые вашему взору, вы представляете себѣ издали, будто какая-то безконечная лѣстница громадныхъ каменныхъ ступеней спускается съ высоты скалы въ волнамъ моря… Здѣсь нижняя зубчатая стѣна, вся заросшая плющомъ и равными ползучими растеніями, подпертая массивными круглыми башнями, отдѣляетъ набережную и пристань отъ города. Другая, параллельная ей, сдавливаетъ городъ нѣсколько выше съ противоположной стороны, разобщая его совершенно съ внутренностью отвѣсной скалы-крѣпости. Но и черезъ эту пустынную внутренность зачѣмъ-то проведены такіе же отвѣсно спускающіеся зигзаги стѣнъ и башенъ, а на половинѣ подъема скалы виденъ среди этихъ стѣнъ старой крѣпостной соборъ, въ уныломъ одиночествѣ торчащій среди голыхъ камней и обрывовъ, скорѣе прилѣпленный къ скалѣ, чѣмъ стоящій на ней… Городъ внизу зажатъ между охватывающими его стѣнами, и дома набиты въ немъ какъ сельди въ боченкѣ…
Этотъ ни съ чѣмъ несравнимый оригинальный видъ Каттаро врѣзывается неизгладимо въ память; но только кисть талантливаго живописца способна передать сколько-нибудь наглядно и вѣрно его поразительную романтическую красоту, которою я досыта наслаждался потомъ со всевозможныхъ сторонъ и въ самые разнообразные часы дня.
Вотъ мы, наконецъ, и вылѣзли изъ своего парохода, съ палубы котораго мы долго не рѣшались двинуться, словно заколдованные представшею вдругъ передъ нами чудною картиною. Любезный австріецъ Вагнеръ, какъ законный хозяинъ этихъ мѣстъ, оказывалъ намъ самую радушную помощь. Молодчина-черногорецъ, явившійся въ роли носильщика, легко вскинулъ на спину пятипудовый сундукъ и за полтора гульдена доставилъ чуть не бѣгомъ на своихъ на двоихъ въ недалеко лежавшую гостинницу весь нашъ порядочно сложный багажъ. Гостинница достаточно приличная, достаточно чистая; намъ дали за три гульдена просторный номеръ съ двумя постелями. Кельнеръ оказался тоже черногорецъ, говорящій не только по-сербски и итальянски, какъ говорятъ здѣсь всѣ бокезы, но еще и по-французски, и даже чуточку по-русски.
Къ удивленію нашему, въ Кйттаро оказалась таможня, и нашъ багажъ потребовали-было къ осмотру, но я увѣрилъ австрійскаго стража, что потерялъ ключи отъ своихъ сундуковъ, и тѣмъ избавилъ себя отъ досадной и совсѣмъ ненужной обязанности въ который уже разъ перерывать свой совершенно невинный багажъ.
Подкрѣпивши себя чѣмъ слѣдовало, мы пошли бродить по набережной. Хотя только конецъ іюня, лавки завалены всякими спѣлыми фруктами, арбузами, абрикосами, грушами, мѣстными апельсинами — со шкуркою страннаго цвѣта, на половину желтаго, на половину кроваво-краснаго. Въ саду, въ кофейняхъ, на базарѣ, на пристани — вездѣ солдаты, офицеры; военная форма совсѣмъ заслоняетъ собою мирную штатскую. Половина города — казармы, военные склады, госпитали. Ясно, что Каттаро — прежде всего и больше всего крѣпость, — порубежный оплотъ Австріи противъ удалыхъ сыновъ Черной-Горы, что съ такимъ суровымъ видомъ нависла надъ этимъ лазурнымъ заливомъ и надъ этими благодатными деревеньками.
На плацу производилось солдатское ученье, и нѣмецкая команда, послушно двигавшая ряды рослыхъ славянскихъ воиновъ, громко раздавалась по набережной. Мы изъ любопытства зашли въ казарму зарскаго, или задрскаго, полка, расположенную сейчасъ же за садомъ. Все тамъ очень просто, но и очень чисто, какъ никогда не бываетъ въ нашихъ русскихъ казармахъ. У всякаго солдата желѣзная кровать грубаго издѣлія, тюфякъ, одѣяло; вездѣ вентиляція, вездѣ хорошій воздухъ и соблюденіе всякихъ санитарныхъ условій.
Мы прошли въ городъ съ дальняго конца по цѣпному подъемному мосту, перекинутому черезъ крѣпостной ровъ, или, скорѣе, каналъ, наполненный водою изъ моря. Четыре тяжелѣйшихъ ядра, висящія на цѣпяхъ и блокахъ, служатъ противовѣсомъ при подъемѣ моста. У всѣхъ воротъ города строгій военный караулъ, потому что и городъ заключенъ въ стѣнахъ крѣпости. Но въ настоящую крѣпость никого не пускаютъ. Часовой у моста оказался сербъ, и я завелъ съ нимъ разговоръ, на половину по-русски, на половину по-сербски, что, однако, было для него достаточно понятно. Вѣроятно, австрійцы не требуютъ отъ своихъ часовыхъ обѣта молчанія, какъ это водится въ другихъ войскахъ.
Я спросилъ его, между прочимъ, какъ же лазаютъ на верхъ по этой отвѣсной скалѣ, когда отсюда на ней ни одной тропинки. Солдатъ увѣрялъ меня, что ходы въ верхнюю крѣпость идутъ въ стѣнѣ и даже подъ землею, такъ что осаждающій крѣпость непріятель совсѣмъ не видитъ передвиженій гарнизона въ крѣпости. Но зачѣмъ эта сама по себѣ неприступная скала, окруженная страшными пропастями, обнесена еще такими длинными, высокими и дорого стоющими каменными стѣнами, — воинъ-сербъ объяснить мнѣ не могъ.
Какъ ни живописенъ городъ Которъ, а жить въ немъ избави Богъ! Тѣснота въ немъ такая, что дышать нечѣмъ. Площади его — перешагнуть можно, улицы — чистыя трещины между каменныхъ стѣнъ. Часто вмѣсто улицъ какіе-то крытые корридоры подъ сводами домовъ, какія-то каменныя лѣсенки не то на чердакъ, не то на колокольню. Вездѣ тьма и сырость, въ кофейняхъ, харчевняхъ, лавчонкахъ, жилыхъ домахъ, переулкахъ, но какъ вездѣ во владѣніяхъ Австріи — образцовая чистота, всякій закоулочекъ превосходно вымощенъ и выметенъ. Жители, конечно, пріучились давно и въ этой тѣснотѣ, и въ этой темнотѣ, и въ этому сидѣнью взаперти подъ вѣчнымъ карауломъ солдатъ, но мнѣ было бы тошно среди этой духоты и затхлости, одинаково давящей и духъ, и тѣло, въ этихъ узкихъ Kegelbahn'ахъ, въ этихъ мрачныхъ конурахъ безъ солнечнаго луча, безъ зелени дерева, безъ вольной струи воздуха. Лошади, колеса — тутъ не увидите нигдѣ, потому что экипажу тутъ повернуться негдѣ. Къ унынію темноты и тѣсноты прибавляется еще уныніе тишины. Городъ такъ тихъ, словно вымеръ. Въ глубокихъ и тѣсныхъ каменныхъ корридорахъ звуки шаговъ рѣдкихъ прохожихъ его глохнутъ какъ въ могилѣ. Лѣтомъ въ Которѣ нестерпимо жарко и отъ скученности каменныхъ строеній, мѣшающихъ всякому движенію воздуха, и отъ тѣсной близости крѣпостной скалы, поднимающейся стѣною надъ городомъ, которая накаляется солнцемъ, какъ кухонная плита, и цѣлый день льетъ сверху на городъ свой сухой каленый жаръ. А зимою, какъ говорили мнѣ жители, здѣсь непрерывные дожди и грязь.
Которъ, кажется, застылъ въ томъ своемъ видѣ, въ какомъ онъ процвѣталъ еще въ средніе вѣка. Дома его почти всѣ старинные. То-и-дѣло видишь венеціанскія окна, венеціанскіе балкончики, венеціанскіе гербы. Узенькіе мезонины съ каменными балюстрадами балкончиковъ замѣняютъ въ этихъ старыхъ, потемнѣвшихъ отъ времени, домахъ — вторые этажи ихъ. Нерѣдко встрѣчаешь на нихъ интересныя скульптурныя украшенія, а кое-гдѣ даже цѣлыя статуи давнихъ временъ. Магазиновъ настоящихъ нѣтъ, большихъ торговыхъ складовъ тоже — только небольшія лавчонки, которыя ясно говорятъ о паденіи былой цвѣтущей торговли Котора. На одной изъ тѣсныхъ площадокъ старый католическій соборъ подъ стать окружающимъ его старымъ домамъ, изъ потемнѣвшихъ отъ времени тесанныхъ камней, съ огромною входною аркою, изобильно украшенною скульптурою, съ огромною рѣзною розеткою надъ аркою, какъ во всѣхъ готическихъ храмахъ; должно быть, тоже отъ старости, онъ, какъ старикъ на костыли, опирается на поддерживающіе его со всѣхъ сторонъ каменные контрфорсы, безцеремонно упершіеся концами въ стѣны сосѣднихъ домовъ. Въ церкви, въ сторонѣ отъ входа, древній каменный саркофагъ, и надпись на немъ гласитъ, что онъ воздвигнутъ благодарными которцами нѣкіимъ супругамъ, доблестнымъ гражданамъ города, исправившимъ и возобновившимъ храмъ въ 1340 году; при чемъ прибавлено, что первоначальный храмъ былъ построенъ еще много раньше. Въ городѣ есть и другія старинныя церкви, и вообще много стараго, почти все старое, словно онъ пролежалъ цѣлыя столѣтія гдѣ-нибудь подъ землею и потомъ его откопали. Есть нѣсколько и греческихъ церквей. Мы побесѣдовали потомъ за столомъ съ вашимъ словоохотливымъ австрійскимъ спутникомъ, Herr'омъ Вагнеромъ, о причинахъ бросавшагося намъ въ глаза застоя въ общественной и торговой жизни Котбра, — въ свое время бойкаго центра мореходства и коммерціи. Но вѣнскій патріотъ, вмѣсто объясненія, сталъ распространяться, въ очень цвѣтущихъ нѣмецкихъ фразахъ, о жертвахъ, которыя великодушная Австрія принесла на пользу этого славянскаго края, о неисчислимыхъ убыткахъ оккупаціи Босніи и Герцеговины, о цивилизаціи, богатствѣ, порядкѣ, счастіи, которые посыпались на эти жалкія невѣжественныя страны изъ рога изобилія нѣмецко-австрійской культуры, такъ что теперь даже люди перестали здѣсь быть похожими на прежнихъ людей, и въ концѣ концовъ въ весьма мажорномъ тонѣ далъ понять своимъ русскимъ собесѣдникамъ, что эти когда-то славянскія страны теперь окружены китайскою стѣною своего рода отъ всякихъ вредоносныхъ иноземныхъ вліяній, что по границамъ ихъ воздвигнуты самыя неприступныя крѣпости, и австрійская власть охраняется въ нихъ самыми непобѣдимыми войсками, съ чѣмъ мы отъ души поздравили и его, Herr'а Вагнера, и его великую австрійскую монархію.
Черногорцы, давно уже зорко глядящіе на крѣпкостѣнный Которъ и чудную бухту его съ высоты своихъ заоблачныхъ утесовъ, имѣютъ, однако же, совсѣмъ другія мнѣнія и насчетъ священныхъ правъ на Которъ габсбургской монархіи, и насчетъ наливаемыхъ ею благъ, и даже насчетъ неприступности и непобѣдимости ея здѣшнихъ твердынь. Черногорцы искренно считаютъ Котбръ природною пристанью Черной-Горы и ея законною собственностью. Хотя, благодаря Россіи, Черногорія, до сихъ поръ запертая со всѣхъ сторонъ чужими землями и совершенно отрѣзанная отъ моря, получила теперь въ свое владѣніе два морскихъ порта — Дулъциньо и Антивари, посредствомъ которыхъ она можетъ, наконецъ, свободно сообщаться съ остальнымъ міромъ, не завися отъ доброй воли своей враждебной и опасной сосѣдки Австріи, но все-таки, и по близости своей, и по удобству, и по торговому значенію, теперешніе черногорскіе порты не могутъ идти въ сравненіе съ великолѣпнымъ рейдомъ Которской бухты.
Которъ и всю Бокку черногорцы считаютъ своею не потому только, что въ средніе вѣка маленькая которская республика была долгое время подъ покровительствомъ Сербіи, какъ бы младшимъ братомъ ея, пока она, по разрушеніи сербскаго царства, не перешла, въ XV столѣтіи, подъ такое же покровительство могущественной сосѣдки своей Венеціи. Помимо этого, Которъ съ своею бухтою былъ еще въ очень недавнее время (въ 1806 году) отвоеванъ у французовъ мечомъ и кровью черногорцевъ въ союзѣ съ русскими, а потомъ, когда по тильзитскому миру русскіе уступили Которъ Наполеону, черногорцы уже сами, безъ помощи русскихъ, еще разъ отняли, въ 1813 г., у французовъ чуть не всю Бокку-Которскую. Ихъ князь-поэтъ, владыка Петръ Нѣгошъ, или Петръ I, котораго черногорцы называютъ не иначе, какъ «Святопочившій Петръ» — поселился-было въ «своемъ» Которѣ, и когда новая несправедливость дипломатовъ передала на вѣнскомъ конгрессѣ эту законную боевую добычу черногорскихъ орловъ, не спрашивая ихъ и даже не предупреждая, невѣдомо за какія услуги, во власть Австріи, которая не пожертвовала для этого ни однимъ солдатомъ, ни однимъ гульденомъ денегъ, то храбрый владыка и юнаки его стали-было стѣною на защиту необходимаго имъ морского порта, и отказались впускать въ эти естественныя укрѣпленныя ворота своей горной родины — историческихъ враговъ славянства — австрійцевъ. Только настоятельные совѣты русскаго двора вынудили глубоко огорченныхъ черногорцевъ опустить свои побѣдоносные ятаганы и уйти, скрѣпи сердце, опять далеко отъ моря, въ свои безплодныя горы, оставивъ милый имъ Которъ и родныхъ имъ по крови, вѣрѣ и рѣчи бокезцевъ на произволъ нѣмецкихъ пришельцевъ… Этой обиды и этой неправды черногорцы не могутъ забыть до сихъ поръ.
Не забыли ихъ и сами бокезы, — изъ которыхъ огромное большинство православные, — горячо сочувствуютъ черногорцамъ, и говорятъ, по крайней мѣрѣ, въ деревняхъ тѣмъ se языкомъ черногорцевъ и сербовъ, хотя и съ небольшою примѣсью итальянскихъ словъ. Только въ городахъ, подъ многолѣтнимъ католическимъ вліяніемъ Венеціи на нихъ, и черезъ постоянныя торговыя сношенія съ Италіей, утвердилась на ряду съ родною славянскою и чуждая итальянская рѣчь.
IV
Подъемъ на Черную-Гору
Услужливый вѣнецъ любезно помогъ намъ и въ предстоявшей поѣздкѣ въ Цетинье. Онъ привелъ намъ въ отель просторную коляску парою, нанятую имъ за девять австрійскихъ гульденовъ до самаго Цетинье, что мнѣ показалось очень милостиво, если принять во вниманіе, на какія сказочныя кручи мы должны были подниматься вмѣстѣ съ своимъ багажомъ. Впрочемъ, мы разочли, что путешествовать по дебрямъ Черногоріи съ сундуками и большими чемоданами было бы уже слишкомъ по-русски и слишкомъ по-барски, а потому рѣшились оставить весь тяжелый свой грузъ въ Которѣ у хозяина гостинницы, захвативъ съ собою въ коляску только самое необходимое.
Встали въ 4 часа утра, напились кофе съ молокомъ въ кофейнѣ сада на набережной, гдѣ въ этотъ ранній часъ все уже было готово, и въ пять тронулись въ путь. Надо отдать честь австрійцамъ, — они провели вездѣ въ своихъ горныхъ владѣніяхъ отличныя шоссированныя дороги. Конечно, они провели ихъ для своихъ пушекъ и кавалерійскихъ отрядовъ, а не для удобства туристовъ, которыхъ здѣсь почти не бываетъ, и не для выгодъ мѣстной торговли, которая едва ли окупила бы такія крупныя затраты своими ничтожными оборотами. Сначала дорога идетъ легкими изволоками, кидая длинныя петли то впередъ, то назадъ, я крутясь около однѣхъ и тѣхъ же возвышенностей, такъ что кажется, будто мы все вертимся на одномъ и томъ же мѣстѣ, словно бѣлка въ своемъ колесѣ. Сады фигъ, орѣховъ, айланта провожаютъ нѣкоторое время эту дорогу, но она скоро совсѣмъ вылѣзаетъ изъ ущелья и начинаетъ лѣпиться по ребрамъ горъ. Кучеръ нашъ Божо, черногорецъ, давно переселившійся въ Каттаро и совсѣмъ обратившійся въ австрійца, такъ что изрядно теперь болтаетъ по-нѣмецки, покивалъ намъ снизу на рѣзкіе и смѣлые зигзаги, которыми словно разлинеена до самой макушки своей стоявшая надъ нашими головами подоблачная сѣрая стѣна; но мы вѣрить не хотѣли, чтобы дѣйствительно можно было подниматься въ экипажѣ на эту отвѣсную стѣну, загородившую собою полъ-неба. А между тѣмъ это несомнѣнно была предстоявшая намъ дорога, которая искусно одолѣла недоступныя горныя кручи своими безчисленными изворотами, прорѣзанными по груди горы и казавшимися намъ издали и снизу какими-то ступенями титановъ, поднимающимися на самое небо… Пока еще прохладно въ горахъ, на водахъ залива еще неподвижно лежатъ тѣни ночи, и только-что отошедшій отъ пристани пароходъ бороздитъ его своею пѣнистою чертою, словно остріе алмаза темнозеленое стекло… Вотъ мы и на перевалѣ св. Троицы. Неожиданно выросъ сбоку насъ и надъ головами нашими австрійскій фортъ св. Троицы. Пушки наведены на бухту, на море, ружейныя бойницы — прямо на дорогу. Немного ниже форта обильный фонтанъ, обсыпанный кругомъ черногорками водоносицами. Черногорецъ здѣсь вообще обычный поденный рабочій. Черногорскія женщины одѣваются очень траурно: черныя юбки, черные фартуки, на головѣ — свернутые по-сицилійски, черные платки, на ногахъ — бѣлые чулки, да на плечахъ бѣлая чуня — въ родѣ бешмета, закрывающая только спину; словомъ, одно только черное да бѣлое. Женщины эти терпѣливо набираютъ воду въ большіе плоскіе бочонки и тащатъ ихъ потомъ версты за двѣ на крутую гору Вермачь, въ новостроящуюся тамъ крѣпость, которая отлично видна намъ отсюда, и которая — вмѣстѣ съ существующими уже на Вермачѣ двумя баттареями — должна представить, по расчетамъ австрійцевъ, неодолимую твердыню для защиты береговъ отъ непріятельскихъ кораблей и для отпора черногорцамъ въ случаѣ ихъ попытки овладѣть Боккою Которской.
Отъ форта св. Троицы дорога перебѣгаетъ совсѣмъ на другую сторону горы, и мы вдругъ очутились на узкомъ горномъ карнизѣ, у ногъ котораго проваливалась глубоко внизу просторная прибрежная равнина, покрытая кукурузниками и оливковыми деревьями.
— Это Крстольское поле! — сообщилъ намъ говорливый Божо. — Оно тянется на пять часовъ пути отъ моря. А вонъ та мощеная дорога, что бѣлѣется по серединѣ, ведетъ въ Будву, въ другому берегу моря…
На Крстольскомъ полѣ въ прежнее время битва страшная была у бокезовъ съ французами; 3.000 черногорцевъ помогали тогда бокезамъ. Много тутъ народу полегло, и французовъ, и бокезовъ, а ужъ особенно французовъ. Ну, да у нихъ сила большая была, — забрали они и крѣпость Которскую, и всю Бокку, потому что въ Боккѣ почти и людей тогда совсѣмъ не осталось, — всѣхъ перебили. Церковь, что въ крѣпости, въ пороховой магазинъ обратили французы, святыхъ повыкинули. Богъ сейчасъ se и наказалъ ихъ: стали они по ночамъ неизвѣстно отчего умирать. Вотъ майоръ, начальникъ ихній, и пошелъ самъ ночью крѣпость караулить, чтобы узнать, отчего это войско его умираетъ. Божія Матерь явилась ему и объявила, что это она французовъ убиваетъ, и чтобы они на другой же день убирались вонъ. Проснулся майоръ, а ужъ онъ — вмѣсто крѣпости — внизу лежитъ. Ну, онъ тутъ же всѣмъ своимъ уходить приказалъ. Сколько оружія, припасовъ въ крѣпости бросили! Народъ бокезскій собрался опять, выгналъ французовъ изо всѣхъ своихъ мѣстъ.
— Не отъ однихъ французовъ, я думаю, и отъ австрійцевъ порядочно доставалось бокезцамъ? — замѣтилъ я.
— Не отъ австрійцевъ, а отъ венгерцевъ! — тономъ непоколебимаго убѣжденія объяснилъ мнѣ Ббжо. — Венгерцы стали насильно брать бокезцевъ въ военную службу, а Бокка никогда не была ни завоевана, ни куплена австрійскимъ императоромъ, а по добровольному договору подъ него Отдалась, и договоръ былъ — въ службѣ не принуждать; вотъ оттого и возставали бокезцы два раза — въ 69 и въ 82 году. Императоръ не хотѣлъ брать ихъ въ солдаты, а венгерцы хотѣли. Іовановичъ въ 69-мъ году съ 30.000 въ Бокку пришелъ, а ушелъ назадъ всего съ 5-ю! Много битвъ было съ нимъ, даже въ самой крѣпости которской, да и въ другихъ крѣпостяхъ, хоть бы ротъ въ Гораздѣ, гдѣ мы сейчасъ будемъ…
Горазду мы увидѣли очень скоро. Она возвышалась на плоской вершинѣ одиноко стоявшей обрывистой горы въ видѣ земляного холма съ черными жерлами бойницъ — крѣпость искусственная на крѣпости природной! Круглая желѣзная вращающаяся башня, вооруженная двумя колоссальными орудіями, поднимается изъ середины этого холма, на далёко обстрѣливая и море, и горы. Все жилье гарнизона и всѣ его склады — внутри холма; когда мы поднялись потомъ выше и видѣли уже съ птичьяго полета и Вермачь, и Горазду, и Которскую бухту, вамъ было ясно видно, что изъ зеленаго холма торчатъ множество трубъ, доставляющихъ свѣжій воздухъ внутрь подземныхъ казематовъ.
— Сильнѣе на свѣтѣ нѣтъ крѣпости, какъ Горазда! — повѣствовалъ намъ Божо. — Тамъ артиллеристовъ однихъ сколько, пушекъ, пѣхоты цѣлый полкъ, и припасовъ всякихъ сложено на 10 лѣтъ, а кругомъ ея ровъ глубокій выкопанъ, полный воды… До войны 82 года въ Боккѣ было 12 австрійскихъ крѣпостей, а теперь ихъ здѣсь до 50-ти!
Дѣйствительно, куда ни взглянешь, вездѣ видишь торчащіе по горамъ австрійскіе форты. Три такихъ форта забрались очень высоко на вершину голаго хребта за Которскою бухтою, около самой границы Черногоріи. Что' могли стоить всѣ эти укрѣпленія, и стоитъ ли вообще такихъ затратъ вся маленькая Бокка Которская, — это ужъ пусть рѣшаютъ сами австрійцы. Правда, Бокка — это своего рода ключъ во всей Далмаціи, по увѣренію бокезовъ, но я думаю, что довѣрчивымъ отношеніемъ къ поморскимъ славянамъ и предоставленіемъ имъ. такой же свободы внутренней жизни, какою пользуются Венгрія и Австрія, габсбургская монархія гораздо вѣрнѣе обезпечила бы себѣ и прочность, и доходность своихъ далматійскихъ владѣній, чѣмъ многочисленными пушечными гнѣздами, которыя она съ такими усиліями и жертвами свила себѣ на вершинахъ этихъ горъ.
А отвѣсная сѣрая стѣна все угрюмѣе, безотраднѣе и грознѣе выростаетъ надъ нашею головою. Одна мысль — лѣзть на нее — кажется безумною дёрзостью. Однако коляска наша продолжаетъ катиться все впередъ, все вверхъ, и мы незамѣтно одолѣваемъ одинъ зигзагъ дороги за другимъ, гораздо легче во всякомъ случаѣ, чѣмъ обыкновенно привыкли взбираться въ своихъ тарантасахъ и каретахъ на такъ-называемыя «горы» нашихъ родимыхъ проселочныхъ дорогъ, — горы, которыя бы не удостоились здѣсь даже названія холмика. Мало-по-малу Бокка Которская, показывавшая намъ по очереди то одну, то другую бухточку свою, стала открываться вся цѣликомъ, распростертая внизу, подъ нашими ногами, какъ на громадной ландкартѣ, со всѣми своими прихотливыми мысиками, полуостровками, заливчиками, со всѣми своими хорошенькими городками, деревеньками и садами… Проворными водяными паучками бѣгаютъ тамъ внизу впередъ и назадъ по голубому зеркалу ея быстроногіе пароходы, бѣлыми мотыльками вырѣзаются на синевѣ ея водъ паруса лодокъ. Вотъ и солнце выбралось-таки изъ-за хребтовъ, загородившихъ небо, и озолотило сначала вершины горъ, потомъ ихъ скаты, потомъ загорѣлось огнями на бѣленькихъ домикахъ деревень, пріютившихся у подножія горъ, и наконецъ широко и ярко залило своими золотыми потоками весь сіявшій нѣжною лазурью Которскій заливъ.
Только суровые обрывы Черной-Горы, изъ-за которыхъ поднималось солнце, оставались такими же мрачными и непривѣтливыми, погруженные еще съ головою въ тѣни ночи…
Пирамидальный утесъ, на которомъ всего только часъ тому назадъ такъ высоко торчала надъ нашими головами средневѣковая крѣпость Котора, кажется намъ теперь спрятаннымъ гдѣ-то глубоко на двѣ пропасти, и все ничтожество микроскопическихъ человѣческихъ твердыней передъ могучими твердынями природы дѣлается здѣсь до поразительности яснымъ. Чѣмъ выше поднимаемся мы, тѣмъ шире и великолѣпнѣе, тѣмъ глубже и дальше разстилается подъ нашими ногами невыразимая, невѣроятная красота этого райскаго уголка міра божьяго. Ясное голубое небо, ясное голубое море и ласкающая прохлада горнаго утра наполняютъ душу какимъ-то весеннимъ чувствомъ счастья и жизненной радости.
Не только Которскій заливъ со всѣми своими изгибами и бухтами, во и Крстольское поле, и другой берегъ моря у Будвы, и само море на огромное пространство — все разомъ видно намъ отсюда; крѣпость Горазду и крѣпость Вермачь мы видимъ теперь будто съ крыльевъ орла или изъ корзины воздушнаго шара, прямо въ темя, хоть сейчасъ планъ снимай. Бѣлые зигзаги шоссе, избороздившіе невѣроятную вручу, которую мы только-что одолѣли, тоже видны теперь подъ нашими ногами всѣ до послѣдняго, ясно какъ на чертежѣ.
На половинѣ горы насъ нагнала черногорская почта. Молодой почтальонъ, въ неизбѣжной черногорской «Капицѣ» съ особымъ металлическимъ знакомъ, везъ въ Цетинье какую-то машину, выписанную изъ Тріеста. Отъ скуки онъ очень мило наигрываетъ на дудочкѣ простодушныя черногорскія пѣсенки. Нашъ возница вступаетъ съ нимъ, конечно, въ оживленную бесѣду.
— Стой! — возница нашъ съ важнымъ видомъ останавливаетъ лошадей и слѣзаетъ съ козелъ. Останавливается слѣдующій за нами почтальонъ и тоже слѣзаетъ съ козелъ.
— Что такое?
Оказывается, мы уже проѣхали половину пути до Нѣгушей… тутъ обыкновенно даютъ маленькій роздыхъ лошадямъ отъ безконечнаго подъема въ гору.
Возница и черногорскій почтальонъ при этомъ случаѣ даютъ и себѣ маленькій роздыхъ, осуществляя его въ видѣ стаканчика живительной ракіи, за которымъ они заходятъ въ гостепріимный домъ дорожнаго смотрителя. Пятеро дѣтишекъ этого смотрителя, малъ-мала меньше, съ своей стороны, очевидно, тоже хотятъ воспользоваться счастливымъ случаемъ и окружаютъ коляску иностранныхъ туристовъ, далеко не частыхъ на этой дорогѣ, протягивая намъ крошечные пучки горныхъ цвѣтовъ. Въ этой странѣ безплодныхъ камней приходится, кажется, больше насыщаться поэзіею красивыхъ видовъ, чѣмъ прозаическимъ хлѣбомъ, и бѣдная дѣтвора имѣла поэтому вполнѣ законныя основанія обращаться въ кошельку праздношатающихся путниковъ.
Стали попадаться по дорогѣ худые, смуглые черногорцы, — все народъ рослый и сильный; ихъ руками проведены черезъ отвѣсныя неприступныя скалы всѣ эти покойныя шоссе, по которымъ мы катимъ теперь какъ по аллеямъ какого-нибудь Булонскаго-Лѣса. Они и теперь мостятъ и исправляютъ здѣсь дорогу, вооружившись ломами и кирками. Дорога эта проведена австрійцами съ чисто-стратегическими цѣлями. Строилась она года три и стоила очень дорого. Черногорцы съ своей стороны продолжили эту удобную дорогу черезъ горный хребетъ, еще больше австрійцевъ нуждаясь въ ней для своихъ торговыхъ сношеній съ Которомъ, Рагузою и Тріестомъ. Но князь безденежнаго княжества устроилъ это патріархальнымъ способомъ: онъ отпускалъ своимъ рабочимъ только кукурузу для ѣды, а за трудъ ихъ никакихъ денегъ не полагалось. Дорога нужна была для народа, поэтому она и должна была работаться собственными силами народа. Приказывалось коротко и ясно, изъ какого села сколько выслать рабочихъ на дорогу, — вотъ вамъ и вся государственная смѣта дорожныхъ сооруженій черногорскаго государства. Да откуда было бы и взять ему денегъ?
Божо, въ своемъ наивномъ невѣжествѣ и въ своемъ благоговѣніи передъ могуществомъ Австріи, увѣрялъ насъ, будто черногорскому князю на все деньги даетъ «наша Австрія».
— Оружіе, деньги, все имъ отъ императора австрійскаго присылается, — болталъ онъ. — Черногорцамъ же неоткуда взять! Горы у нихъ однѣ, камень. И противъ туровъ тоже имъ императоръ всегда помогаетъ: «наши» артиллеристы и разныя другія войска, переодѣтыя, изъ Бокки къ нимъ въ Черногорію отправлялись и вмѣстѣ дрались противъ туровъ. Даже у князя на дворцѣ знамя австрійское виситъ. Турки какъ увидѣли это знамя, сейчасъ же отступили…
— Отчего же черногорцы такъ не любятъ австрійцевъ, если тѣ помогаютъ имъ во всемъ? — иронически спросилъ я Божо.
Божо пожалъ въ недоумѣньи плечами и развелъ руками.
— Богами! — не знаю ужъ съ чего…
— Ну, а боснякамъ развѣ лучше стало при австрійцахъ? — продолжалъ я.
— Конечно, лучше, какое же сравненье!
— Почему же въ Босніи всѣ такъ недовольны и постоянно жалуются императору?
— Турки недовольны, а христіане довольны! — не совсѣмъ увѣренно старался меня разубѣдить Божо. — Императоръ австрійскій прекрасный человѣкъ; и онъ, и вся семья, очень любятъ Бокку. Покойный Рудольфъ даже не хотѣлъ короноваться австрійскою короною, а славянскою. Онъ былъ славянинъ душою: бокезцевъ, черногорцевъ, всѣхъ славянъ любилъ гораздо больше нѣмцевъ. Когда нѣмцы на берлинскомъ конгрессѣ хотѣли отдать Австріи Новый-Базаръ, Рудольфъ явился къ нимъ и объявилъ:- Не нужно! Никто кромѣ меня не будетъ владѣть Новымъ-Базаромъ! — Какъ же ты возьмешь его? Откуда наберешь войско? — спрашиваютъ его нѣмцы. — А онъ отвѣчаетъ:- Мнѣ ничего не нужно, только лошадь да саблю, всѣ славяне сами за мною пойдутъ!.. Вотъ онъ каковъ былъ, Рудольфъ. За это его нѣмцы и застрѣлили! — прибавилъ съ непоколебимымъ убѣжденіемъ Божо.
Я долженъ замѣтить здѣсь, что и въ королевствѣ сербскомъ слышалъ такого же рода глубоко укоренившуюся въ народѣ легенду о погибшемъ наслѣдномъ принцѣ Австріи.
Сербы тоже считаютъ его горячимъ другомъ славянъ, мечтавшимъ создать изо всѣхъ славянъ Австріи и Балканскаго полуострова одну могучую славянскую имперію. Въ Сербіи меня серьезно увѣряли, будто его погубила прусская и іезуитская интрига, послѣ того какъ всѣмъ стали ясны его славянскія симпатіи и ого нескрываемая вражда къ нѣмцамъ; старый императоръ будто бы вынужденъ былъ дать свое согласіе на устраненіе отъ престола Габсбурговъ мятежнаго сына, шедшаго на перекоръ политикѣ своего отца…
Божо между тѣмъ продолжалъ:
— Въ 80-мъ году Рудольфъ пріѣзжалъ съ Стефаніей въ Цетинье черезъ наше Каттаро. Четверкою туда проѣхалъ, въ прекрасномъ экипажѣ, изъ Вѣны ему привезли; тамъ его князю Николаю подарилъ. До границы австрійская кавалерія его провожала, а на границѣ черногорцы встрѣтили во всемъ парадѣ! Никогда не было такихъ празднествъ, какъ въ то время. И простой какой былъ этотъ Рудольфъ: всякій черногорецъ ему руку жалъ. Тоже и эрцгерцогъ Іоаннъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Цетиньѣ жилъ, войска черногорскія пріучалъ въ солдатской службѣ.
— А изъ русскихъ кто бываетъ въ Цетиньѣ? — спросилъ я.
— Князь русскій Николай былъ; послѣ того каждый годъ, изъ Россіи полный пароходъ хлѣба въ Черногорію присылаютъ кукурузы и пшеницы; даже пароходъ имъ подарили.
— Русскій языкъ вѣдь похожъ на черногорскій? — спросилъ я.
— А какъ же! Я читалъ въ книжкѣ одной, что больше тысячи лѣтъ тому назадъ тутъ у насъ по всему берегу русскіе жили, потомъ ушли, а отъ нихъ ужъ бокезы произошли. Не одинъ говоритъ одно, другой — другое, трудно вѣрно знать, что было прежде! — довольно основательно разсудилъ Божо.
Небольшіе камушки, положенные на дорогѣ, означаютъ границу Черногоріи. Мы переѣзжаемъ ее, однако, съ какимъ-то особеннымъ волненіемъ. Дорога чертитъ теперь свои смѣлые зигзаги по каменной груди колоссальной горной стѣны какъ разъ надъ бездною, въ глубину которой провалился Каттаро съ своею голубою бухтою. Море намъ видно отсюда уже на огромномъ обхватѣ; нѣжно бархатистый цвѣтъ его сдѣлался невыразимо прелестнымъ; словно оно теперь таетъ въ знойной синевѣ воздуха и неба.
Божо показываетъ намъ частицу старой черногорской «лѣстницы», которую перерѣзаетъ наша дорога, и по которой де проведенія австрійцами шоссе поднимались изъ Каттаро въ Цетинье, а изъ Цетинье спускались въ Каттаро… Это что-то невообразимое по своей первобытности; козья тропа, карабкающаяся съ уступа на уступъ, съ камня на камень, по осыпямъ и гребешкамъ, на отвѣсныя кручи, надъ головокружительными безднами. Черногорцы, однако, до сихъ поръ предпочитаютъ въ своихъ сообщеніяхъ съ морскимъ берегомъ эту сравнительно короткую головоломную лѣстницу на облава небесныя — безконечнымъ зигзагамъ австрійскаго шоссе, и мы встрѣчали потомъ нагруженныхъ ношами черногорскихъ женщинъ и мальчишекъ, сбѣгавшихъ съ безпечностью и безстрашіемъ дикихъ козъ съ своихъ заоблачныхъ высей, словно по ступенямъ комфортабельной лѣстницы какого-нибудь аристократическаго дома, по неровнымъ выбоинамъ и угловатымъ ребрамъ камней прямо въ распростертую подъ ихъ ногами бездну на нѣсколько верстъ глубины.
Вообще въ черногорской части пути все дѣлается суровѣе, грознѣе, опаснѣе; пропасти налѣво, пропасти направо, одна, страшнѣе другой; черносѣрыя громады надвигаются и нависаютъ надъ головою, будто какіе-то враждебные титаны, стерегущіе заповѣдный рубежъ въ недоступное царство горъ…
А «старая черногорская тропа», то ныряющая между скалъ, то выползающая опять на голые обрывы, еще больше наводитъ на васъ ужасъ, наглядно показывая вамъ, по какимъ недоступнымъ кручамъ предстоитъ вамъ еще подниматься. Но ужасъ вашъ только отъ одного вашего воображенія, отъ обстоящей васъ со всѣхъ сторонъ картины обрывовъ, скалъ, пропастей; коляска же ваша безопасно и спокойно, хотя уже далеко не прытко продолжаетъ описывать свои надоѣдливо крутящіеся около одного и того же мѣста длинные зигзаги, которыми искусство инженеровъ обмануло и осилило мнимую неприступность горъ.
Недалеко еще то время, когда путешественникъ въ Черногорію былъ совсѣмъ въ иномъ положеніи, чѣмъ мы, грѣшные.
«Я уже изнемогалъ, а Ловчинъ возставалъ передо мною все выше и страшнѣй; едва переходили мы одну преграду, являлась другая, еще неприступнѣе; едва взбирались на утесъ, по выдавшимся камнямъ или индѣ изсѣченной лѣстницѣ, нерѣдко цѣпляясь за колючій кустъ, и опять скользили внизъ по осыпямъ; казалось, не было конца пути, а солнце, столь привѣтливое въ началѣ дня, дышало пламенемъ; лучи его становились отвѣсными; я задыхался отъ зноя и усталости»…
Вотъ мы, наконецъ, взобрались на какую-то просторную и ровную котловину, кругомъ которой, однако, опять громоздятся, высокія, снѣгомъ покрытыя горы. Вотъ и первыя хижины черногорцевъ и даже клочки полей, расчищенныхъ среди каменной осыпи. Дома у черногорцевъ низенькіе и длинные, конечно каменные въ этомъ царствѣ дарового камня; бѣлыя стѣны ихъ, крытыя черепицею, притулившіяся къ зеленому лѣску, все-таки нѣсколько веселятъ этотъ суровый и пустынный видъ…
Немного дальше мы наткнулись и на маленькую деревенскую гостинницу, гдѣ обыкновенно останавливаются для передышки экипажи, съ такимъ трудомъ одолѣвшіе подъемъ на гору. Мѣстечко это называется Крстацъ; отъ него до Нѣгушей — рукой подать. Мы, признаться, съ большимъ удовольствіемъ вышли изъ экипажа размять свои косточки и подышать горнымъ воздухомъ въ радостномъ сознаніи, что окончился наконецъ этотъ нестерпимый подъемъ. Антонъ Рашваничъ, хозяинъ скромнаго отеля — субъектъ сомнительной національности, говоритъ по-нѣмецки к увѣряетъ, что у него можно получить всякія жаркія и горячія, но пока — устраиваетъ намъ завтракъ изъ яичницы съ ветчиною, овечьяго сыру и бутылки кислаго черногорскаго вина. Мы, впрочемъ, довольны и этимъ нежданнымъ благополучіемъ, и съ искреннимъ аппетитомъ истребляемъ горячую яичницу. Скоро въ этому заоблачному постоялому двору причаливаютъ и другіе путники: молодецъ «байрактаръ», т.-е. княжескій знаменоносецъ, изъ Цетинья, съ серебрянымъ значкомъ своего званія на круглой красной шапочкѣ, въ компаніи съ нѣсколькими черногорскими войниками; потомъ, коляска изъ Каттаро съ какимъ-то богатымъ далматинцемъ, одѣтымъ по-черногорски въ красное и золотое; съ нимъ хорошенькая дама, повидимому жена его, а на козлахъ важный пузатый туровъ за лакея. Они ѣдутъ въ Цетинье на народный праздникъ Петрова дня. Мы поболтали съ ними немного на ломаномъ сербскомъ языкѣ и скоро тоже двинулись въ путь.
Справа у насъ двѣ огромныя горы — Штировнивъ поближе, а подальше — славная въ лѣтописяхъ Черногоріи и дорогая всякому черногорскому сердцу гора Ловчинъ, именемъ которой называютъ обыкновенно весь горный кряжъ, отдѣляющій Каттаро отъ Черногоріи.
На самой высокой вершинѣ Ловчина, еще бѣлѣющей снѣгами во всѣхъ впадинахъ своихъ, на такъ называемомъ Язерскомъ Верхѣ, мелькаетъ, поминутно прячась въ облавахъ, маленькая часовня…
Это — могила владыки и князя Черногоріи Петра И-го, — вѣрнѣе, Радо Нѣгоша, какъ называютъ его до сихъ поръ черногорцы, и какъ дѣйствительно назывался онъ въ домѣ своего отца Томы Нѣгоша, пока ему не выпалъ жребій стать владыкою Черногоріи послѣ смерти дяди его Петра І-го. Этотъ государь-поэтъ завѣщалъ своему народу похоронить себя въ самой поэтической могилѣ, какую только могла изобрѣсти фантазія поэта, и какую только могъ пожелать вождь черногорцевъ, страстно любившій свою страну. Петру хотѣлось удалиться подальше отъ суеты мірской, повыше въ небу, и въ то же время оставаться въ дорогой его сердцу родинѣ, среди ея дикихъ горныхъ пустынь, на самой высокой и самой любимой народомъ вершинѣ ея, откуда можно однимъ взглядомъ окинуть всѣ нахіи Черногоріи, всѣ ея долины и горы, отъ «Скадрскаго Блата» и береговъ Адріатики до хребтовъ Босніи.
Полна такой же величественной поэзіи, какъ эта могила, была и самая смерть владыки Петра. Красавецъ собою, высокій, статный, могучій — этотъ молодой черногорскій Геркулесъ умеръ всего 38 лѣтъ, сгорѣвъ отъ какой-то загадочной болѣзни, отъ которой онъ неудержимо таялъ съ каждымъ днемъ. Ни Италія, ни Вѣна, ни врачи Европы, не спасли его, и, увѣрившись въ ихъ безсиліи, онъ безропотно уѣхалъ умирать въ свою милую бѣдную родину. Когда онъ почувствовалъ, что пришелъ его часъ, онъ велѣлъ созвать къ себѣ народъ свой, поднялся съ постели въ кресло и, пріобщившись торжественно Св. Таинъ, сталъ наставлять собравшихся всему тому добру, которое онъ съ такимъ самоотверженіемъ старался ввести въ родной ему бытъ во все продолженіе своего княженія. Такъ умиралъ, поучая народъ, и славный предмѣстникъ его — его дядя, «святопочившій» Петръ І-й.
Горькія рыданія сѣдоусыхъ воеводъ и сердарей, удалыхъ юнаковъ, не знавшихъ ни страха, ни состраданія въ ежедневной рѣзнѣ съ врагами, мѣшались со слезами прощавшагося съ ними князя…
— Не плачьте, а молитесь за меня и похороните меня на вершинѣ Ловчина! — произнесъ Петръ, приказалъ поправить постель, подошелъ въ ней и, какъ срубленный сѣкирою дубъ, вдругъ упалъ на нее мертвый…
Долго не могли исполнить его завѣщанія: сначала проливные дожди, потомъ глубокіе снѣга не давали возможности даже такимъ смѣлымъ и сильнымъ горнымъ лазунамъ, какъ черногорцы, взобраться съ своею драгоцѣнною ношею на отвѣсныя вручи Ловчина, и гробъ владыки простоялъ съ осени до лѣта въ тѣсномъ храмикѣ цетинскаго монастыря, пока, наконецъ, съ огромными трудами не взнесли его на облюбленную имъ нерукотворную пирамиду заоблачной горы, откуда онъ теперь смотритъ на насъ сверху своею трогательною бѣленькою часовенькой.
Туда поднимаются досужіе путешественники, чтобы полюбоваться широкою панорамою горъ и моря, попозже лѣтомъ, когда совсѣмъ стаютъ снѣга. Туда собираются и черногорцы въ день кончины владыки служить по немъ панихиды. Князь съ семьею тоже бываетъ тамъ.
У подножія Язерскаго Верха — обильный старинный колодезь, извѣстный своею холодною водою и прозываемый оригинальнымъ именемъ «Иванова-корыта»; онъ устроенъ, по преданію, еще первымъ основателемъ черногорскаго княжества Иваномъ-Бегомъ Черноевичемъ, которому черногорскій народъ приписываетъ происхожденіе всего полезнаго, уцѣлѣвшаго съ глубокой старины.
Владыка Петръ, похороненный на Ловчинѣ, не даромъ свѣтитъ тамъ наверху, высоко надъ всею Черною-Горою и Бердою, своей поднятой къ небу бѣленькой часовенькой. Это быль дѣйствительно свѣточъ Черногоріи, призывавшій ее къ миру, закону и знанію послѣ долгихъ вѣковъ кровавой борьбы. Геройскій предшественникъ его, «святопочившій Петръ», провелъ все княженье свое въ такомъ водоворотѣ постоянныхъ войнъ и опасностей, былъ настолько поглощенъ борьбою за свободу Черногоріи противъ разнородныхъ враговъ ея, что ему не оставалось ни силъ, ни времени думать о мирномъ устройствѣ своей родины.
Поделиться книгой: