Славянская спарта

СЛАВЯНСКАЯ СПАРТА

ОЧЕРКИ

путешествія по Далмаціи и Черногоріи

I

Далматское побережье

Австрійскіе нѣмцы, систематически и тщательно стирающіе всякій признакъ славянства съ славянскихъ земель, славянскихъ городовъ, славянскихъ народовъ, перекрестили въ «Фіуме» славянскую «Рѣку». Впрочемъ, они не только перекрестили ее, они и дѣйствительно переродили этотъ важный приморскій портъ старой славянской земли въ цивилизованный нѣмецкій городъ, со всѣми удобствами и чистоплотностью современнаго европейскаго центра. Образцовыя мостовыя, прекрасное газовое освѣщеніе съ какими-то усовершенствованными горѣлками, дѣлающими его похожимъ на электрическое, прекрасные отели, рестораны, кофейни, магазины, громадные пяти-этажные дома по сторонамъ новыхъ широкихъ улицъ, словомъ, все устроено такъ, какъ того требуетъ теперь отъ большого города взыскательный европейскій туристъ. Мы прежде всего отправились на пароходъ заручиться билетами и сдать свой багажъ, а затѣмъ, свободные отъ всякихъ обязанностей, пошли бродить по городу.

Большой «ресторанъ Ллойда», куда мы зашли пообѣдать, быть полнёхонекъ жующаго, пьющаго и читающаго народа. На улицахъ вездѣ тоже толпы; всѣ тротуары заставлены стульями и столиками «потребляющей» публики кофеенъ и ресторановъ. Мы долго и съ искреннимъ наслажденіемъ гуляли по Корсо, длиннѣйшей улицѣ, широкой какъ любая площадь въ греческомъ городѣ. Мостовая ея — тотъ же паркетъ, выметенный до послѣдней былинки; это не камни и не плиты, а какой-то крѣпкій цементъ, покрывающій улицу сплошною гладкою бронею своего рода, безъ всякихъ швовъ, выбоинъ и трещинъ, по которому колеса каретъ и телѣгъ катятся безшумно и ровно, какъ по упругому ковру. Магазины были большею частью закрыты по случаю вечера субботы, и это еще болѣе переполняло ряды гуляющихъ, къ которымъ мы присматривались съ понятнымъ любопытствомъ. Ночевать, однако, отправились на пароходъ, который, къ счастью, здѣсь придвигается вплотную къ набережной, не вынуждая злополучныхъ путешественниковъ качаться въ яликахъ по волнамъ, моря среди ночного мрака. Съ насъ взяли до Каттаро сто франковъ золотомъ за одинъ только проѣздъ, безъ ѣды. Это довольно дорого сравнительно съ цѣнами греческихъ пароходовъ. Дали намъ отдѣльную каюту, помѣстительную и приличную. Мы уже заснули мирнымъ сномъ, когда пароходъ тронулся въ путь. Съ пяти часовъ утра задулъ сирокко, южный вѣтеръ, всегда разводящій легкую зыбь, и пароходъ закачало не на шутку. Но, слава Богу, лежа, даже моя слабая на качку голова страдала гораздо меньше. Это мы проѣзжали нелюбимое моряками Coro-Nero, «черное сердце», тотъ заливъ въ востоку отъ полуострова Истріи, въ глубинѣ котораго стоитъ Фіуме — единственный приморскій портъ венгерской половины Австро-Венгріи, точно такъ же, какъ Тріестъ, стоящій въ такой же пазухѣ залива съ западной стороны Истріи, — единственный торговый портъ австрійской половины этой двойственной монархіи.

Коронеро окруженъ высокими горами Мажоре, которыя незамѣтно сливаются съ далматійскимъ хребтомъ Велебича — отрогомъ такъ-называемыхъ Динарскихъ Альпъ, и въ немъ постоянно свирѣпствуютъ бури.

Проснулись утромъ — весь полъ каюты въ водѣ, хотя люки наши были крѣпко завинчены; чемоданы, книги, бѣлье, платье — все подмокло и попортилось. Насъ увѣряли, будто вода набралась къ намъ изъ сосѣдней каюты, гдѣ былъ открытъ люкъ, но, кажется, ихъ люки и запертые отлично пропускаютъ воду, если волна шлепаетъ въ бокъ парохода. Насъ перевели въ другую, сухую каюту, но осушить вещи было не легко. Какъ только прикрыли насъ справа гористые острова, обильно разбросанные по Адріатикѣ у береговъ Далмаціи, и мы вступили въ своего рода морской каналъ между этими островами и берегомъ, такъ качка утихла. Плоскіе берега Далмаціи покрыты садами, селами, католическими храмами, высящимися на каждомъ холмѣ. Сады эти — все больше оливковыя и фиговыя рощи.

Вотъ и 3аpa, старый славянскій Задаръ, одинъ изъ важнѣйшихъ и стариннѣйшихъ городовъ Далмаціи. Пароходъ нашъ входитъ глубоко въ его бухту, сзади которой тѣснится весь городъ. Времени у насъ было довольно, чтобы обѣгать его. Зара сохранила на себѣ весь средневѣковой характеръ приморскаго итальянскаго городка. Остатки крѣпостныхъ стѣнъ и могучихъ когда-то башенъ еще окружаютъ ее, уже на половину обращенные въ бульвары и цвѣтники. Громадныя каменныя лѣстницы широкими сходами спускаются къ пристани съ вершины стѣны, покрытой теперь тѣнистыми аллеями тополей и разныхъ южныхъ деревьевъ. Веселая толпа дѣтишекъ, вооруженныхъ деревянными ружьями и саблями, играетъ среди цвѣтниковъ этого бульвара, подъ сѣнью аллей, счастливо замѣнивъ собою суровыя фигуры былыхъ копейщиковъ и латниковъ, нѣкогда охранявшихъ подступы къ городу съ моря…

Сводистыя старыя ворота, увѣнчанныя крылатымъ львомъ св. Марка и разною аллегорическою скульптурою, художественно высѣченною по рисунку Санъ-Микели его ученикомъ и племянникомъ Жироламо, ведутъ сквозь нижнюю часть стѣны прямо въ лабиринтъ тѣсныхъ, будто ножомъ прорѣзанныхъ улицъ, иногда не больше 4-хъ аршинъ ширины. Въ этихъ узенькихъ, пересѣкающихся улицахъ, сдавленныхъ многоэтажными старинными домами, иногда закоптѣлыми и замшившимися до-черна, то и дѣло попадаются венеціанскія надписи, гербы, плиты со львами св. Марка, скульптированные фасады и входы. На каждомъ шагу — tratorii, кофеенки, лавчонки, цирюльни, какъ въ любомъ старинномъ городкѣ Италіи или Греціи, пропитанномъ обычаями и вкусами Востока. Старинные католическіе храмы тоже часты и этимъ также напоминаютъ Италію. На piazza del Duomo-огромный каѳедральный соборъ грубаго готическаго стиля, построенный еще въ XIII вѣкѣ знаменитымъ венеціанскимъ дожемъ Дандоло, послѣ того какъ онъ разграбилъ въ своемъ пресловутомъ крестовомъ походѣ вмѣстѣ съ французами одряхлѣвшую византійскую имперію, которой они считались союзниками, и овладѣлъ ея адріатическимъ побережьемъ.

Постройка тяжелая и безвкусная на мой взглядъ, изъ громадныхъ темныхъ камней, окруженная ради легкости рядами колонокъ, почти прилѣпленныхъ къ ея стѣнамъ. Огромная розетка, бѣдная узоромъ, въ верхней части фасада, и другая, еще большихъ размѣровъ — настоящее колесо съ каменными спицами — пониже, надъ самою дверью. Тутъ же духовная католическая семинарія, устроенная іезуитами на мѣстѣ бывшаго здѣсь прежде и потомъ, конечно, закрытаго славянскаго глаголитскаго училища. Рядомъ, въ очень старинномъ и характерномъ дворѣ, защищенномъ башнею и похожемъ на крѣпостцу своего рода, быть-можетъ уцѣлѣвшемъ еще со временъ римлянъ, — живетъ католическій архіепископъ, епархія котораго охватываетъ всю Далмацію и Истрію. 3аpa считается столицею Далмаціи, и въ ней вообще пребываютъ всѣ главныя власти этой провинціи, духовныя, свѣтскія и военныя. Другая католическая церковь Зары (св. Маріи), славящаяся своею картиною кисти Тиціана, еще старше собора и считаетъ за собою уже восемь столѣтій. Новая соборная колокольня изъ бѣлаго известняка съ мавританскими двойными колонками — безъ всякаго стиля. Въ общемъ это множество высокихъ колоколенъ, торчащихъ изъ тѣсно застроенныхъ старинныхъ кварталовъ, сообщаетъ городу характерную средневѣковую и католическую физіономію. Самый типическій памятникъ стараго венеціанскаго режима — это изгрызанная временемъ коринѳская колонна съ обломаннымъ крылатымъ львомъ и съ висящею у нея на ржавой цѣпи каменною плитою, на которой вырѣзанъ крестъ. Странный памятникъ этотъ стоитъ на крошечной piazza della Colonne и, по увѣренію старожиловъ, служилъ въ свое время позорнымъ столбомъ, къ цѣпи котораго приковывался преступникъ передъ казнью. Колонна повидимому — остатокъ римскихъ временъ, уже впослѣдствіи украшенная венеціанскимъ львомъ св. Марка. Зара была нѣкогда столицею римской провинціи Либурніи и называлась въ разное время то Ядерою, то Діодорою. До римлянъ здѣсь, безъ сомнѣнія, была еще эллинская колонія. Но обломки римскихъ построекъ неразличимо заложены теперь въ крѣпостныя стѣны, башни и дома венеціанцевъ. Сохранились только развалины древняго храма Юноны, но и тѣ до того застроены и, загромождены позднѣйшими постройками, что развѣ на вѣру можно признать ихъ римское происхожденіе.

Съ искреннимъ любопытствомъ скитался я по улицамъ Зары и любовался на ея оригинальную толпу. Всѣ эти улицы и переулочки, несмотря на свою тѣсноту и темноту, среди которыхъ такъ естественно гнѣздиться всякой грязи, вони и сырости, тѣмъ не менѣе удивительно чисты; всѣ они великолѣпно вымощены плотно притесаннымъ камнемъ, всѣ имѣютъ удобные стоки для воды и нечистотъ, всѣ постоянно метутся и поливаются, — и я увѣренъ, что это именно нѣмецкая аккуратность австрійцевъ изгнала изъ нихъ обычную нечистоплотность славянскихъ и итальянскихъ городовъ. Впрочемъ и то надо сказать, что во всемъ городѣ я не встрѣтилъ ни одного ослика, ни одной лошади, ни одного колеса. Здѣсь льется по улицамъ сплошными потоками одна только пѣшая людская толпа, такъ что кажется, будто вы гуляете по Венеціи. Не знаю, случайность ли это, или дѣйствительно тѣсныя улочки города вынуждаютъ жителей избѣгать экипажей и лошадей. Вѣроятно, мы попали въ базарный день, потому что иначе трудно объяснить себѣ движеніе и многолюдство, которое наполняетъ въ настоящую минуту этотъ старинный города. Просто не протолкаешься сквозь толпу красныхъ шапочекъ, тѣснящуюся въ каждомъ переулочкѣ, волною текущую по главнымъ торговымъ артеріямъ города. На piazza del' Erbe торговкамъ числа нѣтъ. У каждой въ кореянкѣ какая-нибудь кучка свѣжихъ фигъ, картофеля, гороховыхъ стручьевъ, вишенъ и т. под.,- всякаго товару на два гроша и унести можно въ хорошей пригоршнѣ. Кажется, здѣсь сколько людей, столько и продавцовъ. Кто держитъ за лапку одну курицу, соблазняя ею прохожихъ, кто — одно маленькое блюдцо съ какими-нибудь ягодами; какъ на мусульманскомъ востокѣ, здѣсь все наружу: и продаютъ, и мастерятъ, и пьютъ, и, ѣдятъ тутъ же, на глазахъ всѣхъ; вездѣ слышатся веселые крики бойкой торговли. На здѣшній народа не налюбуешься. Море и горный воздухъ поддержали здѣсь славянскую расу во всей ея красотѣ и мощи. Нѣтъ славянъ красивѣе далматинцевъ. Сосѣдство и вліяніе Италіи, а можетъ быть просто сходство природныхъ и бытовыхъ условій воспитали въ славянинѣ-далматинцѣ, росломъ и сильномъ, итальянскую грацію движеній, стройность фигуры и кокетливость наряда. Живописный красный беретъ съ кисточкой на черныхъ какъ смоль, курчавыхъ волосахъ; сѣрый суконный жилетъ, весь разукрашенный серебряными бляхами, цѣпочками, подвѣсками, рядами серебрянныхъ пуговицъ; станъ, перехваченный широкимъ турецкимъ кушакомъ, и удальски накинутая на одно плечо коричневая суконная курточка съ красными выпушками, красными отворотами, красными махрами, часто еще расшитая по красному золотымъ шнуркомъ — вотъ обычный нарядъ зарскаго далматинца. Сбоку у каждаго виситъ еще черезъ плечо тоже ярко расшитая ковровая сумка, вся въ кистяхъ и бахромѣ. Эти красныя мягкія шапочки такъ и переливаютъ сплошною волною по улицамъ и площадямъ Зары, точно вы двигаетесь по полямъ цвѣтущаго краснаго мака. Впрочемъ вы увидите тутъ въ толпѣ и другія, далеко не такія щегольскія и яркія фигуры, пожалуй еще болѣе характерныя, и уже во всякомъ случаѣ гораздо болѣе славянскія.

Ботъ, напримѣръ, протискивается сквозь толпу, съ какимъ-то тяжелымъ холщевымъ мѣшкомъ на спинѣ, сумрачный, плечистый богатырь въ бѣлыхъ холщевыхъ шароварахъ, бѣлой холщевой рубахѣ, засунутой въ штаны, и, несмотря на лѣто, въ бѣлой же овчинной курткѣ нараспашку. Поищите глазами, и вы найдете въ базарной сутолокѣ не одного такого молодца. Это — далматинскіе горцы, такъ-называемые морлаки, народъ суровый, бѣдный и полудикій, сохранившій среди своихъ трудно доступныхъ горныхъ дебрей въ чистотѣ отъ итальянскихъ и нѣмецкихъ искаженій свою старую сербскую рѣчь, свои старые сербскіе обычаи и даже отчасти свою старую православную вѣру, хотя вѣковыя насилія католическаго духовенства во время господства венеціанцевъ и австрійцевъ успѣли уже подчинить папизму большинство морлацкихъ селъ.

Морлаки, повидимому, произошли отъ тѣхъ средневѣковыхъ бѣглецовъ, или ускоковъ Сербіи и Босніи, которые не могли помириться съ турецкимъ порабощеніемъ ихъ родины, и искали свободы въ далекихъ отъ турецкой власти приморскихъ горахъ, гдѣ они заслужили потомъ славу заклятыхъ враговъ турка, и потому ими всегда старались пользоваться для защиты своихъ владѣній сосѣднія государства, враждовавшія съ Турціею, особенно Венеція.

Далматинки тоже одѣваются нарядно: изъ-подъ темной юбки алѣютъ красные чулки, а спереди ярко вырѣзается красный фартукъ; тальи перехвачены разноцвѣтными поясами; бѣлые рукава рубашки оттѣняются узкою цвѣтною безрукавкою и чѣмъ-то въ родѣ пестраго корсета, подвязаннаго подъ груди…

Вообще, къ удивленію путешественника, всеуравнивающая городская мода еще не коснулась, повидимому, этого приморскаго уголка, и, двигаясь по его тѣснымъ люднымъ улочкамъ у подножія темныхъ старинныхъ домовъ и темныхъ старинныхъ церквей, среди своеобразныхъ національныхъ одеждъ, среди деревенски-скромной торговли, — чувствуешь себя словно перенесеннымъ въ какой-нибудь глухой средневѣковой городовъ. Только телеграфная проволока да электрическія лампочки на своихъ желѣзныхъ баночкахъ, протягивающіяся надъ нашими головами съ одной стороны узенькой улицы на другую, напоминаютъ вамъ безпокойный вѣкъ цивилизаціи и нарушаютъ гармонію вашихъ впечатлѣній.

Если вы изъ лабиринта полутемныхъ переулковъ выберетесь, наконецъ, къ морю, то тамъ уже вы опять не въ средневѣковомъ, а въ современномъ европейскомъ городѣ. Тамъ все — удобство, свѣтъ, просторъ. Набережная, широкая какъ площадь, на мѣстѣ разрушенной стѣны, съ прекрасными тротуарами, съ чугунными колонками электрическихъ фонарей, съ сплошными рядами большихъ новыхъ домовъ, лишенныхъ всякаго стиля, окаймляетъ берегъ моря. Это — мѣсто обычныхъ гуляній здѣшней достаточной публики.

* * *

Нынѣшняя Зара совсѣмъ не отзывается ничѣмъ славянскимъ, и никто не узналъ бы въ ней старый сербскій Задаръ. Далматинская вѣтвь славянства словно самою исторіею осуждена была на поглощеніе Западомъ. Адріатика издревле ставила ее въ такое тѣсное общеніе съ Римомъ, съ Италіею, что она постоянно разсматривалась ими какъ нераздѣльная ихъ составная часть; какъ нарочно, противоположный ей берегъ Италіи бѣденъ удобными пристанями, голъ и непріютенъ; такъ что все манило обладателей Италіи къ этимъ соблазнительнымъ сосѣднимъ берегамъ, изрѣзаннымъ безчисленными бухточками, мысиками, полуостровами, островами, покрытыми богатою растительностью.

Наслѣдникъ Рима, императоръ Карлъ Великій, тоже протянулъ свою властительную длань въ уютнымъ далматинскимъ уголкамъ, и вовлекъ ихъ въ политическую сферу Запада, точно такъ, какъ римскіе папы захватили ихъ въ предѣлы своей церковной власти. Крѣпость Сирмій-на-Савѣ, давшая имя теперешнему Срему, или Сирміи, сдѣлалась франкскою крѣпостью, и по договору съ греческимъ императоромъ вся Далмація была признана, въ 811 г. по P. X., франкскою областью.

Этимъ захватамъ Запада больше всего помогло то, что на далматскомъ побережьѣ сохранились до самыхъ среднихъ вѣковъ, среди занявшаго это побережье въ VII вѣкѣ нашей эры славянскаго деревенскаго населенія, старинныя богатыя римскія колоніи ея Либуриской провинціи въ Діодорѣ (Зарѣ), Аспалатумѣ (Спалатѣ), Раузіумѣ (Рагузѣ), Салонѣ, Тетрангуріумѣ (Трогирѣ) и др. городахъ Далмаціи, которые и послужили надежнымъ оплотомъ и естественнымъ ядромъ западно-римскаго вліянія всякаго рода, могучимъ проводникомъ чуждаго славянству языка, чуждыхъ нравовъ, чуждой вѣры, чуждыхъ интересовъ. Разрозненная, невѣжественная и слабосильная деревня не могла успѣшно бороться съ дисциплинированными культурными силами своихъ городовъ, и спасалась отъ враждебныхъ ей стихій только отливомъ въ глубь страны, замыканіемъ себя въ горныя дебри, что, конечно, не помѣшало побережью, въ которомъ сосредоточивались богатство и сила страны, проникнуться мало-по-малу западными вліяніями и даже войти въ составъ западныхъ государствъ, навсегда отдѣливъ свою историческую судьбу отъ судебъ остального славянства…

Владѣли Далмаціею въ разное время и венгры, и венеціанцы, и французы, и австрійцы, но вѣковѣчными обладателями ея нужно считать венеціанцевъ, утвердившихся на берегахъ Далмаціи еще съ Х-го вѣка, а уже особенно прочно съ половины ХІІ-го вѣка, и потерявшихъ ее окончательно только къ началу нынѣшняго столѣтія, когда вѣнскій конгрессъ присудилъ отдать Далмацію подъ власть Австріи. Венеціанцы вездѣ и на всѣхъ клали свою желѣзную руку, съ безпощадною суровостью вводя свои законы, свою рѣчь, свои церковные обряды — въ подвластные имъ народы. Ихъ нравственный и матеріальный гнетъ до сихъ поръ памятенъ славянамъ насильственно объитальяненной ими Далмаціи. Австрія подражала въ этомъ отношеніи венеціанскимъ притѣснителямъ, и въ своей традиціонной ненависти къ славянству, сдѣлавшись владыкою Далмаціи, стала всецѣло на сторону ничтожнаго итальянскаго меньшинства ея населенія и продолжала систематически итальянизировать его, чувствуя свое безсиліе его онѣмечить.

Даже итальянскій языкъ былъ объявленъ оффиціальнымъ языкомъ этой славянской страны, подвластной нѣмецкому государству.

Австрія также систематически убивала матеріальное благосостояніе Далмаціи, облагая ее непосильными податями, строя въ ней мпожество укрѣпленій, словно въ какой-нибудь враждебной странѣ, ссоря помѣстныхъ владѣльцевъ съ народомъ и старательно разоряя старинные богатые роды вліятельныхъ славянъ. Для развитія торговли и промысловъ Австрія не дѣлала ровно ничего; дороги устраивала только въ цѣляхъ стратегическихъ, для сообщенія гарнизоновъ одной своей крѣпости съ другой, а народное образованіе подавила совершенно, отдавъ славянскія школы въ безконтрольное распоряженіе итальянскихъ іезуитовъ.

Введеніе въ Австріи конституціонныхъ порядковъ было своего рода спасеніемъ для Далмаціи. Отдѣльныя національности, даже самыя придавленныя, получили хотя какую-нибудь возможность громко заявлять о своихъ законныхъ потребностяхъ и о вопіющихъ несправедливостяхъ къ нимъ. Далматинцы тоже подняли энергическій протестъ противъ порабощенія полумилліоннаго славянскаго населенія горстью итальянскихъ пришлецовъ и мало-по-малу отвоевали законныя права своему родному языку, своей славянской школѣ, своей народной литературѣ…

* * *

Лѣтъ тридцать тому назадъ суда еще должны были ночевать въ Зарѣ, подчиняясь безконечнымъ процедурамъ недовѣрчивой и придирчивой австрійской полиціи, видѣвшей во всякомъ появленіи новыхъ людей покушеніе на государственную безопасность Священной имперіи. Русскіе же военные корабли, которыхъ наша сосѣдка спеціально заподозривала въ политическихъ интригахъ среди ея порабощеннаго славянства, не смѣли даже входить иначе какъ по одному въ гавани Далмаціи, и пока не ушелъ изъ этой гавани одинъ русскій корабль, другого не впускали ни подъ какимъ предлогомъ, хотя бы онъ погибалъ отъ бури или оставался безъ питья и ѣды.

Къ счастью, всѣ эти жестокіе порядки отошли теперь въ область преданій, и мы совершенно свободно вышли изъ тихой Зарской бухты опять въ безпокойное Адріатическое море.

Опять двигаемся среди настоящаго архипелага острововъ, набросанныхъ въ волны моря гораздо гуще и тѣснѣе, чѣмъ въ греческомъ архипелагѣ. Всѣ эти островки и сосѣдніе съ ними мысики, бухточки, полуострова населены природными моряками, безстрашными и ловкими, которые смѣло бороздятъ во всѣхъ направленіяхъ своими «трабакулами» бурныя воды Адріатики, и изъ которыхъ вербуютъ своихъ матросовъ всѣ южныя пароходныя компаніи и военный флотъ Австро-Венгріи. Эти-то отважные славянскіе моряки, а вовсе не австрійцы и не венгерцы, расколотили въ прахъ флотъ итальянцевъ въ памятной еще всѣмъ намъ битвѣ при Лиссѣ. Островъ Лиссу мы тоже проѣзжаемъ въ числѣ безчисленнаго множества живописныхъ, хотя большею частью пустынныхъ прибрежныхъ острововъ Далмаціи. Всѣ эти острова итальянцы давно перекрестили изъ ихъ прежнихъ славянскихъ именъ въ свои новыя итальянскія названія.

Островъ Хваръ прозвали Лезиной, Корчулу — Бурцолой, Ластовъ — Лагостой, Млѣть — Меледой, Врачъ — Браццой, а Висъ — Лиссою, и эти итальянскія прозвища закрѣплены теперь за славянскими островами во всѣхъ географіяхъ и морскихъ картахъ, точно такъ, какъ австрійское искаженіе чисто славянскаго, вполнѣ понятнаго и русскому, и сербу, и чеху, прозвища знаменитаго религіознаго вождя чеховъ, Ивана Гуся, получило даже въ русскихъ учебникахъ исторіи право гражданства подъ чуждымъ именемъ какого-то Іоанна Гусса.

Когда-то въ лабиринтѣ этихъ островковъ, словно въ непроходимомъ лѣсу, укрывались отчаянные морскіе разбойники, набиравшіеся изъ бѣглецовъ сосѣднихъ славянскихъ странъ, которыхъ не въ силахъ былъ преслѣдовать въ этихъ запутанныхъ каналахъ и каналъ чикахъ, заливахъ и заливчикахъ, среди этихъ скалъ и подводныхъ камней, никакой военный корабль. На многихъ скалистыхъ островахъ еще виднѣются въ грозной живописности башни и стѣны былыхъ гкмковъ и крѣпостей, изъ которыхъ, впрочемъ, нѣкоторыя поддерживаются и теперь.

Островки особенно часты, проливы особенно узки, когда проходишь около стариннаго городка Шебеника, или Себенико, и выговору итальянцевъ. Здѣсь на каждомъ шагу подводные камни, и капитаны пароходовъ должны не зѣвать. Еще раньше Себеника мы миновали старую Зару, — «Zara vecchia», римскую Діодору, — и потомъ живописный маленькій городъ Врану, нѣкогда извѣстное гнѣздо рыцарей-храмовниковъ, державшихся здѣсь со временъ крестовыхъ походовъ болѣе двухсотъ лѣтъ…

Въ Себенико, красиво лѣпящійся своими укрѣпленіями по крутизнамъ берега, мы не заѣзжали, а видѣли его только издали.

Въ Сплетъ, или, по-итальянски, въ Сполато, мы пришли въ 5 часовъ вечера. На пароходѣ мы познакомились съ однимъ любезнымъ жителемъ Вѣны, по фамиліи Вагнеръ, который вызвался познакомить насъ со всѣмъ, что есть интереснаго въ городѣ. Какъ только пароходъ остановился у пристани, мы съ женою и нѣмцемъ отправились пѣшкомъ бродить по городу. Сейчасъ же отъ пристани, по берегу моря, тянется широкая, отлично вымощенная набережная съ электрическими фонарями, по которой свободно можетъ прогуливаться какая хотите толпа.

Съ этой комфортабельной современной набережной вы можете охватить однимъ взглядомъ характерную физіономію интереснѣйшаго древняго города.

Прямо передъ вами громадное, чуть не сто-саженное зданіе, поражающее васъ сразу какимъ-то хаотическимъ смѣшеніемъ античнаго художества и казарменной безвкусицы, — не то крѣпость, не то жилье, — не разобрать сразу. Но когда вы всмотритесь поближе, вы чувствуете въ этомъ колоссальномъ четырехугольникѣ стѣнъ, охватывающихъ цѣлый большой кварталъ, еще не стертые вполнѣ слѣды строгаго архитектурнаго стиля; вы съ удивленіемъ замѣчаете остатки изящныхъ фасадовъ и портиковъ, мастерскую скульптуру оконъ, стройныя коринѳскія колонны, вдѣланныя въ стѣну, мраморныя плиты съ древними гербами и надписями. Вы тогда только догадываетесь, что стоите передъ знаменитымъ нѣкогда дворцомъ римскаго императора Діоклетіана, непримиримаго гонителя первыхъ христіанъ. Въ теченіе почти 16-ти вѣковъ, которые протекли съ тѣхъ поръ, роскошная резиденція римскаго цезаря, конечно, претерпѣвала безчисленныя передѣлки, и у венеціанцевъ играла роль блокгауза и солдатской казармы, въ громадныхъ дворахъ которой могло укрыться отъ вражескихъ нападеній населеніе цѣлаго города.

Четыре башни поднимались по угламъ этого укрѣпленнаго каменнаго четырехугольника, но нѣкоторыя изъ нихъ теперь уже совсѣмъ разрушились и исчезли. Дворецъ обращенъ теперь въ сплошныя жилища, и стѣны его пробиты нѣсколькими ярусами оконъ самой прозаической и пошлой формы, какъ любая солдатская казарма или гостинница дешеваго пошиба.

У западнаго края дворца — настоящая венеціанская Piazzetta, площадка, отлично вымощенная чуть ли не мраморными плитами и окруженная тоже настоящими венеціанскими постройками. Въ большомъ, красивомъ зданіи, когда-то занятомъ городской) думою венеціанцевъ, — съ характерною галереею изъ острыхъ арокъ внизу, съ характерными стрѣльчатыми окнами, напоминающими дворецъ дожа, помѣщается теперь гостинница для пріѣзжающихъ. Старая католическая церковь монастыря капуциновъ тоже смотритъ совсѣмъ по-итальянски. Въ монастырѣ сохранились кое-какія интересныя древности, но сколько ни хлопоталъ для насъ братъ-привратникъ, онъ никакъ не могъ отыскать ключей отъ помѣщенія, гдѣ спрятаны эти древности, очевидно никого здѣсь не интересующія. По срединѣ Piazzetta-большой, роскошный фонтанъ, среди котораго многолюдная толпа мраморныхъ тритоновъ и наядъ, верхомъ на бѣшеныхъ коняхъ, отчаянно трубитъ въ рогатыя морскія раковины, такъ что кажется — сами боги вѣтровъ вылетаютъ во всѣ стороны изъ гудящихъ трубъ этого буйнаго воинства водныхъ пучинъ… Фонтанъ подаренъ городу императоромъ Францемъ-Іосифомъ, который, впрочемъ, только обновилъ древній римскій и венеціанскій фонтанъ.

Но самая драгоцѣнная древность Діоклетіанова Аспалатума — это превосходно сохранившійся великолѣпный храмъ Юпитера, вблизи отъ его же дворца. Этотъ храмъ-ротонда, разумѣется, давно обращенъ въ каѳедральный католическій соборъ, и поэтому первоначальная архитектура его уже значительно искажена позднѣйшими приспособленіями и передѣлками. Но все существенное, однако, уцѣлѣло въ утѣшенію цѣнителей древностей.

Колоннада громадныхъ коринѳскихъ колоннъ темнаго мрамора окружаетъ темныя мраморныя стѣны ротонды, увѣнчанной благороднымъ римскимъ куполомъ. Внутри круглаго храма — опять цѣлая галерея колоннъ, обходящая двумя ярусами всю окружность его. Большинство колоннъ — подлинныя римскія. На фронтонахъ множество скульптурныхъ изображеній въ ростъ человѣка, гдѣ статуи Діаны и разныхъ божествъ, сохранившіяся отъ классическихъ временъ, перемѣшаны съ фигурами святыхъ христіанскихъ. Особый перистиль, осѣненный коринѳскими колоннами, — этимъ излюбленнымъ украшеніемъ римской архитектуры, — ведетъ къ Тевердской колокольнѣ, сильно напоминающей теперь обычныя campanilla Венеціи и въ настоящую минуту совсѣмъ застроенной лѣсами. Когда-то вся площадь передъ храмомъ Юпитера была охвачена сплошною галереею такихъ же мраморнымъ колоннадъ, которыя оканчивались на противоположномъ концѣ маленькой площади другимъ круглымъ храмомъ Зскулапа. Развалины его еще очень интересны и могутъ дать понятіе о необыкновенномъ изяществѣ и роскоши его былой архитектуры.

Вообще вся эта площадка полна остатковъ старины. Тутъ нѣсколько фасадовъ съ древними коринѳскими колоннами, съ надписями, гербами, статуями. Одинъ изъ этихъ фасадовъ принадлежитъ между прочимъ дому католическаго епископа. Сейчасъ видно, что въ прежнія времена здѣсь было самое сердце городской жизни…

Діоклетіанъ былъ далматинецъ изъ Діоклеи, когда-то славнаго римскаго города, котораго развалины мы видѣли потомъ около Подгорицы вблизи Скутарійскаго озера; родился онъ, какъ предполагаютъ, въ Салонѣ, еще болѣе богатомъ и знаменитомъ римскомъ городѣ, стоявшемъ на берегу моря всего верстахъ въ трехъ отъ Сполато. Понятно, что онъ не щадилъ средствъ на украшеніе этихъ родныхъ городовъ своихъ и наполнялъ ихъ великолѣпными храмами, театрами, дворцами.

Потомокъ раба, простой солдатъ-легіонеръ, одушевленный предсказаніемъ жреца, что онъ будетъ носить вѣнецъ императора, Діоклетіанъ дѣйствительно добился своею настойчивою волею до власти надъ всѣмъ тогдашнимъ міромъ, до божескихъ почестей, воздававшихся ему раболѣпнымъ сенатомъ Рима, но послѣ двадцатилѣтняго владычества надъ людьми почувствовалъ всю пустоту и тягость пресыщеннаго властолюбія и ушелъ назадъ, въ мирную жизнь частнаго человѣка, на цвѣтущіе берега Адріатики, навсегда отказавшись отъ сана императора, и тихо погаснулъ въ той же неизвѣстности, изъ которой онъ такъ удивительно вышелъ.

Хотя до развалинъ Салоны (Соленъ), гдѣ теперь ведутся дѣятельныя археологическія раскопки, отъ Сполато всего полчаса ѣзды, но мы побоялись упустить свой пароходъ и не надѣялись, что успѣемъ осмотрѣть при наступавшемъ уже вечерѣ довольно обширные останки родины Діоклетіана и древней столицы всей Далмаціи.

Поэтому мы ограничились осмотромъ только самаго Сполато. Его старинныя улицы, кажется, еще уже и темнѣе, чѣмъ улицы Зары, и то-и-дѣло ныряютъ подъ сплошными сводами домовъ. Это настоящій глухой уголокъ Италіи. Такія же маленькія лавчонки и тратторіи, такая же безцеремонность всѣмъ открытой уличной жизни. Какъ въ Италіи, здѣсь то-и-дѣло попадаются надъ входными дверями домовъ, въ карнизахъ оконъ, въ стѣнахъ — старинныя плиты съ надписями, камни съ высѣченными на нихъ гербами, обломки колоннъ или скульптуры. У фонтановъ, гдѣ моютъ бѣлье, вы встрѣтите вмѣсто корыта какой-нибудь древній мраморный саркофагъ съ отбитыми углами; больше всего, конечно, попадается остатковъ венеціанскаго времени, духомъ котораго насквозь пропитана архитектура старыхъ здѣшнихъ домовъ и старыхъ здѣшнихъ улицъ. Только чистота улицъ здѣсь, какъ и въ Зарѣ, истинно — нѣмецкая. Всѣ онѣ превосходно вымощены и выметены, вездѣ удобные стоки для нечистотъ, вездѣ проведены желоба для поливки улицъ…

Мы осмотрѣли въ Сполато и маленькій археологическій музей, помѣщающійся, кажется, въ одной изъ древнихъ башенъ. Тамъ собраны исключительно предметы римской древности, откопанные въ Салонѣ и Сполато: мраморные и каменные саркофаги съ скульптурными изображеніями, надгробныя плиты съ надписями, статуи, обломки колоннъ, монеты, печати, орудія, посуда и всякія домашнія вещи древнихъ римлянъ. Тутъ же и довольно богатая археологическая библіотека.

Находившись пѣшкомъ до устали по лабиринту темныхъ сводистыхъ улицъ и тѣсныхъ баварчиковъ, мы зашли въ знакомую нашему нѣмцу пивную — выпить хваленаго имъ пильзенскаго пива. Тамъ возсѣдала среди благоговѣйно взиравшихъ на нее посѣтителей недоступно-величественная, роскошная какъ Юнона, красавица нѣмка, племянница хозяина, которая, какъ кажется, своимъ могучимъ бюстомъ и своимъ классическимъ профилемъ привлекала въ эту скромную пивную и нашего вѣнскаго нѣмца, и всю остальную публику, гораздо больше, чѣмъ весьма сомнительный пильзенскій нектаръ ея почтеннаго дядюшки.

Когда мы, изрядно утомленные, возвратились на морской берегъ, широкая, освѣщенная фонарями набережная была залита гуляющимъ народомъ. Въ открытой полукруглой бухтѣ, отгороженной отъ моря справа искусственною каменной дамбою, а слѣва природною каменистою косою, качалось нѣсколько новыхъ судовъ, только-что причалившихъ къ ночи въ гавань, а на маякѣ, торчавшемъ у самаго конца косы, около небольшого австрійскаго укрѣпленія, уже горѣлъ сигнальный огонь.

Мы сѣли на одну изъ скамеекъ бульвара и стали глазѣть на продвигавшуюся мимо публику, бесѣдуя со своимъ малосвѣдущимъ нѣмцемъ о Сполато и далматскихъ славянахъ.

Славянства, увы, осталось очень мало въ этомъ австрійско-итальянскомъ городѣ, едва ли болѣе, чѣмъ римскихъ развалинъ временъ Діоклетіана, по крайней мѣрѣ, на первый взглядъ. Конечно, названія улицъ и надписи вывѣсокъ писаны здѣсь не только по-итальянски, но и по-славянски, хотя тѣми же латинскими буквами; конечно, вы слышите здѣсь на каждомъ шагу славянскую рѣчь; но уже весь строй здѣшней жизни, всѣ нравы и обычаи здѣшнихъ жителей до того похожи на жизнь и обычаи прибрежныхъ городовъ Италіи и остальной западной Европы, что странно было бы даже и отыскивать въ нихъ какихъ-нибудь характерныхъ слѣдовъ славянства. Славянство и здѣсь, какъ въ Зарѣ, ушло въ глубь страны, въ горныя деревни и глухіе хутора, хотя и туда проведена теперь желѣзная артерія отъ Сполато до Книна, по которой западно-европейское вліяніе проникаетъ мало-по-малу и въ деревенскую жизнь далматинца. Сполато уже давно, еще бывши славянскимъ Сплетомъ, сослужило далматинскому славянству роковую службу, сдѣлавшись средоточіемъ латинства и религіознаго, и политическаго. Въ ІХ-мъ вѣкѣ, когда господствовавшіе въ Далмаціи франки довели своею жестокостью до возстанія, этотъ добровольно подчинившійся имъ народъ, когда, по выраженію императора Константина Багрянороднаго, «франки даже грудныхъ младенцевъ убивали и бросали на съѣденіе псамъ», Терпиміръ, правившій въ это время далматскими хорватами, все-таки не хотѣлъ разрывать ни съ римскою церковью, ни съ западной римской имперіей, и признавая, хотя бы только въ теоріи, политическую власть надъ Дадмаціею франкскаго короля Лотарія, особенно старался усилить значеніе сплетской, или солинской, церкви, этого главнаго тогда редута папизма и латинства на берегахъ Балканскаго полуострова. Сохранилась грамота Терпиміра, писанная этимъ славянскимъ княземъ уже на латинскомъ, а не на родномъ языкѣ, въ которой

Терпиміръ обезпечиваетъ обширными землями, жатвами и десятинными сборами церковь Салоцы, древней столицы Далмаціи, которая называлась славянами Солинъ, и изъ которой, послѣ разрушенія ея, митрополія была перенесена съ прежнимъ титуломъ салонской церкви въ сосѣдній Сплетъ. Хотя и на короткое время греко-восточная церковь опять привлекла въ себѣ далматскихъ хорватовъ подъ вліяніемъ проповѣди Кирилла и Меоодія, но эта связь съ Греціей) постоянно порывалась настойчивыми усиліями папства и городскихъ жителей Далмаціи, говорившихъ латинскимъ языкомъ и проникнутыхъ преданіями Рима. Наконецъ, въ 492 году такъ-называемый сплетеній соборъ окончательно рѣшилъ поглощеніе далматской церкви Римомъ.

Сплетъ и другіе старые римскіе города составляли тогда изъ себя независимыя общины и постоянно вносили раздоръ въ жившее кругомъ славянское населеніе, то по поводу избранія въ епископы и священники славянина, а не латина, то по поводу желанія славянъ совершать богослуженіе въ славянскихъ городахъ и селахъ на славянскомъ, а не на латинскомъ языкѣ, какъ этого требовало духовенство, по большей части латинское. Чтобы положить конецъ этимъ непрекращавшимся распрямъ, тогдашній князь хорватскій Томиславъ обратился къ папѣ Іоанну X, который и прислалъ двухъ итальянскихъ епископовъ «съ медоточными своими письмами», какъ выражается лѣтописецъ, устроить порядокъ въ далматской церкви. Къ посланіи въ архіепископу сплетскому и епископамъ сплетской митрополіи папа укорялъ далматинскія духовныя власти, что въ ихъ епархіи «множится другое ученіе, котораго мы не обрѣтаемъ въ св. книгахъ», именно, «ученіе Меѳеодіево», и увѣщевалъ ихъ «за одно съ нашими епископами Іоанномъ и Львомъ все исправить въ землѣ славянской, дабы въ ней совершалось священное служеніе по обычаю римской церкви, то-есть на латинскомъ, а не на чужомъ, ибо сынъ не долженъ говорить и знать другаго, какъ то, чему учитъ его отецъ».

«Кто, будучи такимъ особливымъ чадомъ римской церкви, какъ вы, станетъ имѣть охоту на варварскомъ, или славянскомъ языкѣ возносить жертву Богу»? — говорилъ между прочимъ папа въ своемъ посланіи.

Присланные легаты собрали въ Сплетѣ «епископовъ и судей, составили торжественный соборъ», который опредѣлилъ, чтобы ни одинъ епископъ въ сплетской митрополіи «не смѣлъ поставлять въ какой бы то ни было священный санъ кого-либо служащаго на славянскомъ языкѣ».

Со сплетскаго собора начинается постепенное отчужденіе далматинскихъ славянъ отъ судебъ сербовъ, болгаръ и остального православнаго славянства.

II

Дубровникъ, итальянская Рагуза

Мы опять въ бездоходномъ архипелагѣ острововъ… Пароходъ бѣжитъ не моремъ, а какими-то водяными корридорами, извивающимися то между мысами и полуостровками берега, то между скалами острововъ. Бачки здѣсь не чувствуешь; направо и налѣво — готовыя картины. Альмиссу съ ея неприступнымъ замкомъ, это старое гнѣздо пиратовъ, съ которыми такъ долго и безплодно боролись галеры венеціанцевъ, мы проѣхали ночью.

Я проснулся рано, когда мы были у острова Лезины; славяне называютъ его Хварь, но я думаю, что и имя Лезина тоже славянское, — Лѣсина. И Лезина, и недалекій отъ нея островъ Лисса (тоже, должно быть, славянскій «лисъ», лѣсъ), пересѣкающій морской путь изъ Тріеста въ Бриндизи и Грецію, сильно укрѣплены, особенно Лисса, играющая большую стратегическую роль. Недаромъ, падкіе на такіе выгодные пункты, англичане пробовали одно время захватить навсегда въ свою власть этотъ островъ и уже было-устроили на немъ свои склады и укрѣпленія.

Отъ Лезины широкій заливъ, почему-то величаемый Нарентскимъ проливомъ, уходитъ глубоко въ материкъ, отдѣляясь отъ моря длиннымъ полуостровомъ Плѣшацомъ, больше извѣстнымъ подъ итальянскимъ своимъ именемъ Сабіончелло. Изъ этого залива самый удобный естественный доступъ въ Боснію по многоводной рѣкѣ Неретвѣ, или Нарентѣ, впадающей въ заливъ и составляющей главную артерію юго-западной Босніи, на которой стоятъ Метковичъ и Мостаръ. Когда-то по Неретвѣ жило самое воинственное и безпокойное изъ далматскихъ племенъ, долѣе всѣхъ защищавшее свою независимость отъ Рима и отъ франковъ и тревожившее своими отчаянными набѣгами латинскіе прибрежные города и латинскихъ жителей далматскихъ островковъ. Настоящее имя имъ было неретвяне, по имени ихъ рѣки, но звали ихъ обыкновенно «погане», — вѣроятно, за ихъ упорное язычество.

Императоръ Константинъ Багрянородный говоритъ про нихъ: «Погане же, которыхъ римляне зовутъ арентинами, скрытые въ своей недоступной гористой странѣ, чуждались крещенія: Погане на славянскомъ языкѣ значитъ именно: „не крещеные“.

Намъ не приходится, однако, углубляться въ Нарентскій заливъ, а нужно круто повернуть, мимо устья его, въ большому острову Корчулѣ, по-европейски Курцолѣ. Этотъ островѣ еще до сихъ поръ обиленъ лѣсами, изъ которыхъ въ свое время выстроена была вся подводная Венеція, всѣ корабли ея флота. Корчула интересна для насъ еще тѣмъ, что въ 1806 г. наши русскіе моряки съ помощью черногорцевъ два раза отнимали ее у французовъ и только по тильзитскому миру уступили имъ назадъ этотъ всѣмъ лакомый островъ. Англичане тоже владѣли имъ нѣкоторое время, пока вѣнскій конгрессъ не отсудилъ его вмѣстѣ со всею Далмаціею въ собственность Австріи, счастливой, какъ извѣстно, на подарки и браки, — tu, Austria felix, nube [1].

Знаменитый средневѣковой путешественникъ по дальней Азіи, венеціанецъ Марко Поло взятъ былъ въ плѣнъ генуэзцами въ жестокой морской битвѣ при Курцолѣ, и только благодаря скукѣ своего плѣна, невыносимой для его дѣятельной натуры купца и путешественника, рѣшился заняться отъ нечего дѣлать тѣмъ описаніемъ своего путешествія къ Белиному Моголу, которое сдѣлалось потомъ незамѣнимымъ сокровищемъ для историковъ и географовъ Европы… Генуэзцы XIII вѣка были уже настолько просвѣщенны, и настолько сочувствовали энергіи и предпріимчивости смѣлаго венеціанца, что, восхищенные книгою его, отпустили его безъ выкупа на свободу [2].

* * *

Проѣхали мимо другого большого острова Млѣта (Меледа, по-итальянски), который долго провожалъ насъ справа, въ то время какъ съ лѣвой руки тянулся безконечный полуостровъ Сабіончелло. Млѣтъ въ древности назывался Мелитою; у его береговъ апостолъ Павелъ претерпѣлъ, по преданію, то крушеніе, которое описано въ Дѣяніяхъ Апостольскихъ.

Тутъ уже начались бывшія владѣнія рагузской республики, которой, впрочемъ, принадлежали когда-то и Корчула, и Лезина, и Врачъ, и Ластово, и другіе прибрежные острова. Собственно Далмація здѣсь кончается, — потому что отъ Неретвинскаго канала вплоть до Еаттарской бухты вся береговая полоса — въ 150 милъ длины и въ 15 ширины — искони составляла независимую республику Дубровника, или Рагузы, а прибрежье Каттарской бухты — такъ-называемой Бокка-ди-Каттаро, — тоже не принадлежало къ Далмаціи, а всегда считало себя независимою общиною, населенною особымъ племенемъ сербскихъ славянъ — бокезами, которые, впрочемъ, почти ничѣмъ существеннымъ не отличаются отъ другихъ далматинскихъ серббвъ. Тѣмъ не менѣе бокезы и уже подавно самолюбивые рагузяне, гордящіеся своею многовѣковою независимостью, ни за что не назовутъ себя постылымъ для нихъ именемъ далматинцевъ, бывшихъ постоянно подъ властью Италіи или какого-нибудь другого государства.

Въ самомъ дѣлѣ, прожить вольною и богатою республикою цѣлыхъ 1.500 лѣтъ, какъ прожилъ Дубровникъ, — что-нибудь да. стоитъ, и съ такими историческими преданіями народъ не распростится скоро.

Берега, мимо которыхъ мы двигаемся, мало интересны съ точки зрѣнія красоты. И берегъ материка слѣва, и островки справа, — все это большею частью голые каменистые холмы, иногда разграфленные, будто линейкою, террасами виноградниковъ, и только у подножія окруженные садами. Маленькія деревеньки изъ бѣлыхъ и сѣрыхъ каменныхъ домиковъ, крытыхъ красною черепицею, мелькаютъ среди этихъ садовъ въ устьяхъ долинокъ и у береговыхъ заливчиковъ, и между ними снуютъ по голубому морю, стихшему здѣсь какъ расплавленное стекло, парусныя лодочки и игрушечные пароходики. Настоящіе пароходы не приближаются къ этимъ опаснымъ берегамъ, усѣяннымъ рифами и мелями и изрѣзаннымъ скалистыми мысами. На островкахъ то-и-дѣло бѣлѣютъ башенки маяковъ и сбившіяся къ водѣ кучки рыбацкихъ домиковъ, которые одни только нарушаютъ безлюдье этихъ каменистыхъ оазисовъ земли, разбросанныхъ по пустынѣ, моря [3].

Гравоза — старый славянскій Гружъ — спряталась въ самой глубинѣ узкой бухты, между гористымъ мысомъ, отдѣляющимъ бухту отъ моря, и такимъ же гористымъ берегомъ. Тутъ, въ этой природной теплицѣ, загороженной отъ вѣтровъ, накаляемой солнцемъ, увлажаемой моремъ, — растительность уже гораздо болѣе южная. Черные зонтики кипарисовъ тутъ въ первый разъ выступаютъ какъ характерное дерево пейзажа. Долина рѣки Омблы, которая впадаетъ тутъ въ море, черезъ это дѣлается одною изъ самыхъ живописныхъ. Гравоза — торговый портъ Рагузы, просторный и спокойный въ самое бурное время. Къ самой Рагузѣ большія суда приставать не могутъ. На берегу цѣлые ряды каменныхъ складовъ, таможня, отель. Но городокъ на видъ совсѣмъ не важный.

Мы н&скоро позавтракали и поспѣшили въ Дубровникъ. Наняли хорошую коляску съ парою крупныхъ лошадей и покатили себѣ по превосходному, широкому и мягкому шоссе, обсаженному всякими южными деревьями, устроенному еще во времена кратковременнаго французскаго владычества.

Отъѣхавъ всего четверть версты, мы сразу очутились словно въ другомъ мірѣ. Вокругъ насъ — чарующая красота. Это уже не безплодныя скалы, не скучные холмы съ однообразными террасами виноградниковъ, — кругомъ насъ роскошная, цвѣтущая Италія изъ окрестностей какого-нибудь Неаполя или Палермо. Чудные виды на горы, чудные виды на море, и не знаешь, куда обращать радостно изумленные глаза. Надъ нами и подъ нами — ряды прелестныхъ дачъ, потонувшихъ въ цвѣтахъ и садахъ: балкончики, лѣстницы, террасы, статуи — бѣлѣютъ своими мраморами среди густыхъ шапокъ цвѣтущихъ олеандровъ, красныхъ, розовыхъ, желтыхъ, бѣлыхъ; все это виситъ вавилонскими садами своего рода съ высоко поднятыхъ стѣнъ. Пальмы, латаніи, кактусы, алоэ, съ четырехсаженными упругими стволами своихъ цвѣтныхъ ножекъ, розово-желтые пушистые султаны мимозъ исполинскаго роста, цвѣтущія катальпы, магноліи, увѣшанныя по всѣмъ вѣтвямъ огромными бѣлыми чашами своихъ цвѣтовъ, — переносятъ воображеніе на далекій знойный югъ, и вмѣстѣ съ глубокою синевою неба, вмѣстѣ съ нѣжнымъ голубымъ бархатомъ застывшаго моря, и ярко облитыми утреннимъ солнцемъ рѣзкими изломами скалъ, уходящихъ изъ-подъ нашихъ ногъ къ морскимъ безднамъ, создаютъ вокругъ насъ какую-то неописуемую феерію.

А выше всѣхъ этихъ дачъ, садовъ и скалъ хмурится слѣва, забравшись на недоступную вершину горы, въ одно и то se время и надъ Гравозою, и надъ Рагузою, еще съ иголочки новая, сильная австрійская крѣпость, съ пушками огромнаго калибра, господствующая надъ всѣми этими голубыми бухтами и живописными мысиками, обстрѣливающая изъ своего орлинаго гнѣзда всѣ подступы берега…

Рагуза и сама — одна крѣпость. Въѣхали мы въ нее черезъ романтически-живописную старую воротную башню, всю во мхѣ и ползучихъ растеніяхъ, увитую плющомъ, съ изгрызенными временемъ зубцами, съ уступами, на которыхъ успѣли вырости цѣлыя деревья фигъ и олеандровъ. Башня эта только одно звено обширной крѣпости съ массивными высокими стѣнами, съ глубокими и широкими рвами, съ грозными когда-то бойницами. Стѣны и башни крѣпости карабкаются вверхъ по горѣ, спускаются глубоко къ морю, огораживая своими сплошными колоссальными ширмами каждый выступъ и каждую впадину скалы, на которой угнѣздился древній Дубровникъ. Эти маститыя укрѣпленія Дубровника живутъ уже очень длинный рядъ вѣковъ; стѣны, что у самаго моря, построены были еще въ VII вѣкѣ, другія — въ XI, XII, XIV-мъ… Даже съ послѣдняго возобновленія ихъ прошло по 300 и по 400 лѣтъ! Ворота подъ башнею — цѣлая неприступная твердыня, съ обычнымъ поворотомъ внутри, — этою страшною западнею для вторгнувшагося врага; такъ всегда строились входы въ древнія крѣпости; на улицахъ, отлично вымощенныхъ, вездѣ виднѣются надъ дверями домовъ скульптурные гербы старинныхъ мѣстныхъ фамилій, статуи святыхъ въ нишахъ по католическому обычаю. Окна, карнизы, фронтоны крышъ тоже всѣ въ старинныхъ, потемнѣвшихъ отъ времени, орнаментахъ. Старые католическіе храмы особенно богаты скульптурою; на ихъ уступахъ, фронтонахъ, фасадахъ — цѣлое населеніе каменныхъ святыхъ, каменные цвѣты и деревья, затѣйливые каменные завитки колоннъ, каменныя надписи, каменные гербы… Мы заходили въ самые древніе храмы и изумлялись ихъ множеству богатыхъ алтарей, ихъ пестрымъ мраморамъ и мозаикамъ, ихъ прекраснымъ картинамъ итальянской кисти. Храмы эти и внутри наполнены статуями, словно капшца идолопоклонниковъ.

Въ главномъ соборѣ службы не было, но человѣка четыре пожилыхъ патеровъ, въ бѣлыхъ кружевныхъ стихаряхъ, не то сидѣли, не то возлежали въ своихъ рѣзныхъ ложахъ за алтаремъ, уставясь сонливыми глазами въ страницы требниковъ, и врядъ ли слушая съ особеннымъ вниманіемъ монотонное чтеніе на память извѣстныхъ имъ молитвъ сидѣвшаго впереди собрата. Колѣнопреклоненныя фигуры женщинъ и стариковъ виднѣлись въ разныхъ углахъ храма, передъ статуями Мадонны и святыхъ, тускло освѣщенными огоньками лампадокъ…

Храмы Дубровника соперничаютъ своею древностью съ его стѣнами и башнями. Самый старый и самый историческій храмъ св. Власія, патрона Рагузы, основанный въ Х-мъ вѣкѣ, по случаю чудеснаго явленія этого святого священнику Стойку и отраженія рагузцами коварнаго нападенія венеціанцевъ, — правда, перестроенъ въ XVII-мъ столѣтіи совсѣмъ заново и совсѣмъ на итальянскій манеръ, такъ что отъ прежняго славянскаго стиля слѣдовъ не осталось; точно такъ же „возобновленъ“ былъ въ XVIII-мъ столѣтіи и другой историческій соборъ св. Маріи, построенный еще въ 1050 г. хорватскимъ княземъ Стефаномъ, современникомъ нашего Ярослава Мудраго, и до сихъ поръ хранящій въ себѣ много древнихъ реликвій; но все-таки сѣдая древность этихъ святилищъ сообщаетъ имъ особенно интересный характеръ.

Теперь вы чувствуете себя въ Рагузѣ какъ въ настоящей Италіи, а вовсе не въ коренномъ славянскомъ поморьѣ. Венеція, хотя всегдашняя соперница и злѣйшій врагъ рагузской республики въ теченіе многихъ вѣковъ тѣснаго сосѣдства и борьбы, наложила на нее незыблемо-крѣпко характерную печать своихъ вкусовъ и обычаевъ. Тутъ и стиль домовъ, и убранство церквей, и внѣшній видъ улицъ — чисто венеціанскіе. А ужъ особенно главная площадь передъ префектурою — прямо уголокъ Венеціи; недостаетъ только воды вмѣсто мостовыхъ и гондолъ вмѣсто фіакровъ. Домъ префектуры — бывшій „дворецъ ректоровъ республики — выстроенъ еще въ XV-мъ столѣтіи въ явное подражаніе „дворцу дожей“, съ неизмѣнными острыми арками, раздѣленными парочкой сомкнутыхъ колонокъ, съ обычными сквозными рѣшотками балконовъ. Подъ арками въ холодкѣ устроены каменныя сидѣнья съ рѣзьбою въ два яруса для бывшихъ гражданъ республики, имѣвшихъ надобность до властей. Внутренній дворъ этого дворца ректоровъ тоже весь обнесенъ потемнѣвшими отъ времени колонками; старинная массивная лѣстница, высѣченная изъ камня, съ рѣзьбою и скульптурными украшеніями, ведетъ нѣсколькими поворотами наверхъ. Отовсюду смотрятъ характерныя островерхія венеціанскія окна, вездѣ надъ входами статуи папъ и святыхъ въ нишахъ, и неизбѣжныя статуи св. Власія, патрона города, вездѣ въ промежуткахъ между колоннъ узенькіе каменные балкончики съ балюстрадою…

На главной площади — другой такой же точно домъ, съ гербами, арками, венеціанскими окнами и балкончиками. Это бывшая таможня, — постройка XVI вѣка.

Тутъ же, на площади — довольно безхитростный памятникъ какого-то, изъ камня высѣченнаго, средневѣкового рыцаря съ поднятымъ мечомъ, XIII-го или XIV-го столѣтія, безъ сомнѣнія одного изъ немногихъ былыхъ защитниковъ этой совсѣмъ не воинственной торговой республики. Гораздо болѣе интересный и знаменательный памятникъ стоитъ на фруктовомъ рынкѣ Дубровника — прекрасная бронзовая статуя знаменитаго славянскаго поэта XVII вѣка, рагузянина Франческо Гундулича, перекрещеннаго итальянцами въ Франческо Гондоло. Онъ изображенъ съ перомъ въ рукѣ, въ костюмѣ Гёте, съ задумчиво-восторженнымъ выраженіемъ лица, въ моментъ поэтическаго творчества… На бронзовыхъ доскахъ кругомъ пьедестала представлены сцены изъ его патріотическихъ и фантастическихъ стихотвореній.

Рагуза производитъ впечатлѣніе не только итальянскаго, но еще и средневѣкового города. Отъ ея широкой главной улицы, обставленной сѣрыми высокими домами старинной архитектуры, да и отъ всѣхъ другихъ площадей и улицъ, идутъ въ обѣ стороны узенькіе и глубокіе, будто ножомъ прорѣзанные, переулочки, съ такими же сплошными рядами высокихъ и мрачныхъ темно-сѣрыхъ домовъ; сквозь устья этихъ переулочковъ видны то поднимающіеся въ горы, то спускающіеся къ береговымъ провальямъ цѣлые ярусы опрятныхъ каменныхъ лѣсенокъ, по которымъ двигаются, съ корзинами и кувшинами, къ фонтанамъ и рынкамъ рагузскіе горожанки и горожане. Они, по крайней мѣрѣ, еще не стали похожими ни на итальянцевъ, ни на нѣмцевъ. Мужи Дубровника — усатые, важные, толстые — даже скорѣе напоминаютъ своею внѣшностью турка, чѣмъ европейца. Красныя фески на всѣхъ, хотя и безъ обычной турецкой кисти; одна ярко-расшитая безрукавка-курточка поверхъ другой, рубаха съ такими же расшитыми рукавами перепоясана широкимъ кушакомъ, за которымъ заткнуты пистолеты, и совсѣмъ турецкія синія широкія шаровары, съ красною выпушкою, низко падающія на синіе чулки или ноговицы… Бабы же Дубровника одѣваются очень похоже на нашихъ, малороссіянокъ — въ черные и красные кафтанчики, запаски, платки. Кромѣ чиновниковъ и военныхъ, здѣшніе жители — сплошные славяне, очень мало отличающіеся отъ сосѣднихъ съ ними босняковъ и герцеговинцевъ, развѣ только нѣкоторою примѣсью къ своей рѣчи итальянскихъ словъ. Намъ пришлось насмотрѣться на населеніе Дубровника особенно удобно, потому что прибывшіе изъ Требинья (въ Босніи) музыканты-трубачи, устроившіе цѣлый концертъ подъ окнами префектуры, двинулись потомъ, трубя и гремя, по всѣмъ улицамъ Дубровника и собрали, конечно, вслѣдъ за собою толпы простого народа, словно нарочно для показа намъ.

Мы добросовѣстно объѣхали на своемъ покойномъ извозчикѣ всѣ уголки Дубровника. Подъѣзжали и къ греческой церкви, затиснутой Въ самую гущу старыхъ центральныхъ кварталовъ города, но она была заперта, и никто не могъ даже сказать намъ, гдѣ живетъ сторожъ церкви…

Вообще положеніе небольшой кучки православныхъ въ этомъ старомъ центрѣ приморскаго славянства — очень незавидно. Ихъ насчитывается всего нѣсколько сотъ человѣкъ на десятки тысячъ католиковъ; только недавно и послѣ большихъ усилій православнымъ удалось добиться разрѣшенія построить греческую церковь. До 1804 г., свободолюбивый Дубровникъ не допускалъ въ своихъ славянскихъ стѣнахъ православнаго исповѣданія, и только одни католики пользовались въ немъ, правами гражданства. Извѣстный въ нашей исторіи Савва Владиславовичъ, называвшій себя графомъ Рагузинскимъ, еще во времена Петра Великаго пытался построить въ Рагузѣ православную церковь, но не могъ добиться разрѣшенія на это отъ „отцовъ республики“, всецѣло тогда опутанныхъ сѣтями іезуитовъ.

Проѣхали мы и сквозь заднія ворота крѣпости къ самой гавани Рагузы, загроможденной камнями и утесами, и любовались тамъ живописною картиною древнѣйшихъ крѣпостныхъ стѣнъ, спускающихся почтя въ самое море, обвитыхъ зелеными простынями плюща, обросшихъ громадными деревьями…

Однако, несмотря на этотъ романтическій видъ, и башни, и стѣны, и ворота старой крѣпости поддерживаются въ отличномъ порядкѣ, и нигдѣ нѣтъ ни малѣйшаго слѣда разрушенія и запущенности. Нужно думать, что этотъ строгій порядокъ, точно такъ же, какъ повсемѣстная чистота улицъ, не исключая самаго тѣснаго переулка, — плоды нѣмецкаго вліянія австрійцевъ, а не наслѣдіе Италіи или вольной славянской республики, нѣкогда здѣсь властвовавшей…

Около въѣзда въ Рагузу, въ предмѣстьѣ Пилахъ, стоитъ на высокомъ утесѣ, среди прибоя моря, отдѣльный фортъ св. Лаврентія, построенный еще до временъ крестовыхъ походовъ и возобновленный въ XV-мъ столѣтіи; мы тоже заглянули туда. Низко въ скалѣ чернѣетъ тамъ отверстіе пещеры, сквозь которую, какъ увѣрялъ насъ возница, былъ въ старину подземный тайный проходъ изъ крѣпости къ морю.

Когда мы возвратились въ Гружъ и двинулись на своемъ пароходѣ дальше, по пути въ Каттаро, пришлось опять проплывать мимо Рагузы. Она видна была намъ вся, съ своими картинными зубчатыми стѣнами и башнями, среди своихъ садовъ и дачъ, на своихъ черныхъ скалахъ, обсыпанная и съ моря овалами и островками, съ высоко забравшеюся надъ головою ея новою австрійскою крѣпостью и раскиданными по вершинамъ горъ фортами…

Островокъ Лакрома, славянскій Крумъ, извѣстный еще въ средніе вѣка высадкою на него Ричарда Львиное-Сердце, возвращавшагося изъ крестовыхъ походовъ, тутъ же противъ Рагузы, и тоже увѣнчанъ фортомъ на своемъ центральномъ холмѣ; среди множества другихъ голыхъ и безпріютныхъ прибрежныхъ островковъ онъ глядитъ такъ заманчиво на насъ изъ глубокой синевы охватившаго его моря своимъ стариннымъ аббатствомъ и красивыми обрывами своихъ скалъ. Когда-то на этомъ островкѣ проводилъ свои дни бывшій адмиралъ австрійскаго флота, а потомъ злополучный мексиканскій императоръ Максимиліанъ, братъ нынѣшняго австрійскаго императора, который купилъ островокъ Крумъ и сталъ-было строить дворецъ изъ аббатства, разрушеннаго въ 1806 г. русскими войсками. Его библіотека и научныя коллекціи, говорятъ, долго хранились въ аббатствѣ [4]. Воспоминанія о злополучной судьбѣ самой Рагузы невольно заслоняютъ здѣсь воспоминанья о несчастномъ австрійскомъ принцѣ, погибшемъ жертвою безсмысленной затѣи Наполеона III.

Рагуза называлась такъ очень давно, когда она еще существовала какъ римская колонія. Всю остальную свою исторію она была славянскимъ Дубровникомъ. Мы проѣхали очень скоро мимо развалинъ этой Raguza Vecchia, „древней Рагузы“, всего часахъ въ трехъ ѣзды къ югу отъ теперешней. Эта древняя римская Рагуза, въ свою очередь, выросла на развалинахъ еще древнѣйшей эллинской колоніи Эпидавра, а когда восточные варвары, готы, славяне и всякія другія степныя орды, нахлынувшіе на Балканскій полуостровъ въ первые вѣка послѣ паденія западной римской имперіи, разрушили римскіе города далматскаго побережья, въ томъ числѣ Салону, Рагузу и проч., то жители этихъ колоній засѣли въ неприступныя скалы и въ необитаемыя дубровы сосѣднихъ островковъ и мысовъ, и основали тамъ себѣ новое гнѣздо, которое мѣстные славяне, ставшіе мало-по-малу главнымъ населеніемъ новаго города, и прозвали Дубровникомъ.

Но все-таки первоначальная римская закваска сказалась на всей дальнѣйшей судьбѣ этой славянской общины, на ея политическомъ и общественномъ устройствѣ, на ея тяготѣніи въ Риму и Италіи, на ея отчужденности отъ остального славянства. Баста патриціевъ, тѣхъ же венеціанскихъ нобилей, — по славянски властелей, — рано выдѣлилась изъ народа и захватила въ руки безконтрольную власть надъ нимъ, распоряжаясь его судьбами исключительно ради своихъ сословныхъ и коммерческихъ интересовъ. Ректоры, правившіе республикою, не могли ничего сдѣлать во благо народу, потому что ревнивые и подозрительные „властели“ выбирали своихъ главъ государства всего только на одинъ мѣсяцъ и окружали ихъ цѣлою сложною организаціею недовѣрія и ограниченія власти, точно такъ же, какъ это продѣлывали съ своими дожами и вѣчные соперники рагузцевъ — венеціанскіе патриціи, которымъ они рабски подражали.

Тѣмъ не менѣе славянскій духъ долго еще проявлялъ себя, и въ XIV вѣкѣ, напр., Дубровникъ сдѣлался разсадникомъ славянской литературы, славянскаго просвѣщенія.

Сербскій король Стефанъ Душанъ даже посылалъ въ Дубровникъ воспитываться сербскихъ юнаковъ и снаряжалъ сюда особое посольство съ просьбою прислать къ его двору двадцать благородныхъ молодыхъ людей, которые могли бы служить его сербскимъ придворнымъ образцомъ хорошо воспитанныхъ людей.

Мирный Дубровникъ не увлекался ни военными подвигами, ни завоеваніями, а строилъ школы и корабли, выписывалъ изъ Италіи учителей и распространялъ по всему доступному тогда свѣту свою морскую торговлю, ни съ кѣмъ не ссорясь, со всѣми заключая выгодные для себя торговые договоры, иногда даже торгуя въ чужихъ странахъ безъ всякихъ пошлинъ.

Къ началу XVI столѣтія, корабли дубровничанъ плавали по всѣмъ морямъ Европы, Азіи, Африки и Америки. На своихъ огромныхъ корабляхъ, смѣло переплывавшихъ океаны, дубровничаве помогали въ свое время испанцамъ завоевать Америку, за что многіе изъ знатныхъ дубровничанъ получили потомъ званіе испанскихъ грандовъ. Болѣе 3.000 кораблей Дубровника состояли на службѣ у императора Карла V-го. Много дубровничанъ перебралось по зову Петра Великаго и въ Россію, гдѣ одинъ изъ нихъ (Стулли) достигъ даже чина адмирала русскаго флота. „Въ Европѣ нѣтъ такой глухой и такой враждебной въ иностранцамъ страны, въ которой нельзя было бы найти дубровникскихъ купцовъ“, писалъ о нихъ одинъ итальянскій авторъ.

„По какимъ морямъ не плаваютъ дубровниксвіе купцы, по какимъ землямъ они не путешествуютъ, въ какія удаленныя и сокровенныя мѣста они не проникаютъ“? — такъ характеризовалъ ихъ другой современникъ.

Якутъ, арабскій географъ XIII вѣка, сообщаетъ, что въ Палермо былъ даже особый „Славянскій кварталъ“ для дубровникскихъ купцовъ, а въ другомъ мѣстѣ Сициліи до сихъ поръ существуетъ городъ Рагуза, очевидно, обязанный своимъ именемъ тѣмъ же предпріимчивымъ дубровникскимъ торговцамъ.

Правда, дубровничане не отличались особеннымъ рыцарствомъ и, чувствуя свою боевую слабость, всегда старались присосѣдиться въ сильнѣйшей сторонѣ, за что и получили прозванье „народа, который по семи разъ въ день мѣняетъ свой флагъ“. Но зато они и не злоумышляли противъ другихъ народовъ и не затѣвали нигдѣ смутъ, какъ это постоянно дѣлала коварная и гораздо болѣе могучая соперница ихъ — Венеція. Постоянный миръ и дѣятельная торговля наполняли Дубровникъ богатствомъ. Въ XVI вѣкѣ онъ славится уже какъ одинъ изъ самыхъ промышленныхъ и просвѣщенныхъ центровъ европейской жизни. Ювелиры его искусно обдѣлываютъ золото и серебро боснійскихъ рудниковъ; французскій король выписываетъ изъ Дубровника сукна къ своему двору; его шелковыя фабрики получаютъ общую извѣстность; 20 заводовъ льютъ въ немъ свѣчи, другіе — стеклянную посуду, третьи — пушки. Дубровникъ бойко торгуетъ кораллами Адріатики и Архипелага, солью изъ варницъ Неретвы, а еще бойчѣе — своими кораблями, заказы на которые сыплются отовсюду. Академія Дубровника привлекаетъ къ себѣ слушателей изъ чужихъ странъ, создаетъ славянскихъ ученыхъ и литераторовъ. Поэмы Гундулича переводятся на разные европейскіе языки и разносятъ вездѣ его имя.

Но олигархическое управленіе одной привилегированной касты кончается тѣмъ, чѣмъ всегда, — чѣмъ оно окончилось и въ Венеціи — грозной соперницѣ Дубровника, не поглотившей только его одного на всемъ побережьѣ Далмаціи. Безотвѣтственное своеволіе, безумная роскошь и постоянныя междоусобныя ссоры властелей — вмѣстѣ съ пагубнымъ вліяніемъ на нихъ все усиливавшагося іезуитства, — уничтожили мало-по-малу благосостояніе и силу этого трудолюбиваго счастливаго уголка, одареннаго климатомъ южной Италіи, въ садахъ котораго апельсины, лимоны и пальмы ростутъ какъ въ Неаполѣ, и въ развалъ зимы цвѣтутъ миндаль и розы.

Независимость Дубровника, пятнадцать вѣковъ охранявшаго свою свободу, погибла въ хаосѣ безконечныхъ европейскихъ войнъ, поднятыхъ роковымъ геніемъ Наполеона I. Французы вошли въ него въ качествѣ друзей и защитниковъ его отъ англичанъ и русскихъ, но потомъ безсовѣстно разорили этотъ богатый и роскошный городъ, въ которомъ еще въ средніе вѣка, по выраженію старой сербской пѣсни, было „99 ворогъ“, — взыскали съ него цѣлый милліонъ контрибуціи, ограбили государственную казну и общественный банкъ, монастыри и церкви.

Русскіе хотѣли наказать вѣроломныхъ рагузцевъ, нарушившихъ свои торжественныя обязательства, и осадили Дубровникъ вмѣстѣ съ черногорцами и бокезами. 20 дней продолжалась осада, всѣ окрестности были опустошены. Около 9 милліоновъ франковъ денегъ и жизни 2.000 человѣкъ стоила рагузцамъ и ихъ мнимымъ друзьямъ французамъ эта борьба съ русскими. Въ награду за нее Наполеоновъ маршалъ Мармонъ, возведенный потомъ за этотъ подвигъ въ „герцоги Рагузскіе“, явившись по-наполеоновски въ сенатъ Дубровника, безъ дальнѣйшихъ церемоній объявилъ республику уничтоженною, правительство и сенатъ распущенными. Это произошло въ 1808 году, а черезъ пять лѣтъ совѣтъ европейскихъ монарховъ рѣшилъ передать эту свободную республику во власть „счастливой“ Австріи, въ лонѣ которой она пребываетъ и донынѣ.

Рагузцы, надо сказать, никогда не отличались пристрастіемъ къ своимъ, русскимъ соплеменникамъ и скорѣе, чѣмъ всѣ другіе далматинцы, забыли свои славянскія преданія. Въ то время какъ, еще начиная съ Петра Великаго, многіе рагузцы находили себѣ въ Россіи радушный пріемъ, наживали тамъ деньги и достигали почестей, эта славянская республика, съ своей стороны, платила за русское гостепріимство другою монетою: при Екатеринѣ II-й рагузцы усердно поддерживали противъ насъ турокъ, снабжали ихъ припасами, управляли ихъ артиллеріей, какъ это оказалось, напр., при осадѣ нами турецкой крѣпости Корона на южномъ берегу Пелопоннеса, а два военныхъ корабля рагузцевъ даже прямо дѣйствовали вмѣстѣ съ турками противъ русскаго флота подъ Наполи-ди-Романіа. Точно такъ же относились эти объитальянившіеся славяне и къ своимъ кровнымъ братьямъ герцеговинцамъ, доставляя хлѣбъ турецкой арміи въ то время, какъ та огнемъ и мечомъ истребляла возставшихъ за свою свободу геройскихъ горцевъ…

3

Бокка-Каттаровая

Стало сильно покачивать, когда мы выбрались за Рагузою изъ архипелага прибрежныхъ острововъ и пошли открытымъ Адріатическимъ моремъ вдоль некрасиваго и однообразнаго гористаго берега. Но вотъ этотъ берегъ начинаетъ принимать капризныя и картинныя очертанія, и мало-по-малу передъ нами выросъ далеко выдавшійся въ море утесистый мысъ, самъ по себѣ достаточно неприступный, но сдѣланный еще болѣе неприступнымъ трудами человѣка. Мысъ этотъ, можно сказать, окованъ, какъ корабль бронею, гранитными стѣнами крѣпости, взбирающейся по уступамъ скалы отъ его подножія до его вершины, гдѣ живописно вырѣзается цѣлый замовъ съ башнями, укрѣпленныя казармы и бѣлая каланча маяка… Черные зѣвы бойницъ и черныя жерла тяжелыхъ пушекъ, стоящихъ на парапетахъ, очень недвусмысленно глядятъ на водную дорогу, которая вдругъ сворачиваетъ здѣсь узкимъ проливомъ влѣво отъ моря, внутрь материка. Съ другой стороны пролива, на другомъ гористомъ мысѣ — такая же крѣпость съ такими же жерлами и бойницами, обращенными съ такимъ же зловѣщимъ вниманіемъ на проходящіе по проливу корабли. Въ подспорье къ нимъ уже въ водахъ пролива, поближе къ правой, т.-е. южной крѣпости, еще маленькій фортъ, угнѣздившійся на подводной скалѣ. Лѣвая, главная крѣпость — это Пунто д'Остро, своего рода австрійскій Гибралтаръ далматскаго побережья. Другая крѣпость, на Пунто д'Арса, называется фортъ Мамула, въ память бывшаго здѣсь въ 50-хъ годахъ генералъ-губернатора генерала Мамулы, кажется, единственнаго православнаго, достигшаго этого званія въ ту эпоху, когда Австрія ухаживала за приморскими славянами. Съ 50-хъ годовъ началось и усиленное укрѣпленіе австрійцами этихъ грозныхъ воротъ въ Бокку-Каттарскую. На взглядъ не-военнаго человѣка нѣтъ, кажется, никакой возможности пробиться черезъ проливъ, со всѣхъ сторонъ обстрѣливаемый орудіями трехъ крѣпостей, но люди знающіе увѣряютъ, что теперешній броненосный флотъ разнесетъ въ щепы эти внушительныя стѣны и башни и пройдетъ цѣлою эскадрою мимо ихъ пушекъ.

Насъ тоже встрѣтили выстрѣлами съ обоихъ фортовъ, только не враждебными, а почетными. Оказалось, что съ нами ѣхалъ изъ Рагузы въ Каттаро австрійскій полковникъ, командиръ форта Мамулы, и солдаты столпились на площадкахъ его крѣпости и усердно махали флагами въ знакъ привѣтствія своему начальству.

Только пройдя проливъ и очутившись въ огромномъ кругломъ озерѣ своего рода, со всѣхъ сторонъ окруженномъ гористыми берегами, я понялъ, какое сокровище оберегаетъ Австрія своими бойницами и пушками. Признаюсь въ своемъ невѣденіи, я не имѣлъ раньше никакого представленія о томъ, что это такое Бокка Каттарская. Вѣдь вотъ даже люди, никогда не заглядывавшіе за границу своего отечества, а только кое-что читавшіе и слышавшіе, всѣ хорошо знаютъ, какъ красивъ Босфоръ или Неаполитанскій заливъ; но изъ нихъ, навѣрное, рѣдко кто слыхалъ самое имя Бокки Каттарской. А между тѣмъ красота Бокки-ди-Каттаро, по-русски залива Которскаго, не уступятъ своею поразительною оригинальностью никакимъ знаменитомъ мѣстностямъ міра. Это — сплошной рядъ чудныхъ и разнообразныхъ картинъ, отъ которыхъ восторгомъ наполняется сердце художника.