Ган Исландец

— Какъ, и вы тутъ, досточтимый пастырь! По правдѣ сказать, я совсѣмъ не разсчитывалъ имѣть удовольствіе снова видѣть сегодня вашу кислую испуганную физіономію.

Священникъ подавилъ возникшее въ немъ чувство отвращенія; черты его лица приняли серьезное, спокойное выраженіе.

— А я, сынъ мой, радуюсь случаю, приведшему пастыря къ заблудшей овцѣ, безъ сомнѣнія, для того, чтобы возвратить ее въ стадо.

— Ахъ, клянусь висѣлицей Амана, — возразилъ тотъ, покатываясь со смѣху: — еще въ первый разъ слышу я, чтобы меня сравнивали съ овцой. Повѣрьте, отецъ мой, если вы хотите польстить ястребу, не зовите его голубемъ.

— Сынъ мой, тотъ, кто обращаетъ ястреба въ голубя, тотъ утѣшаетъ, а не льститъ. Ты думаешь, что я боюсь тебя, между тѣмъ какъ я только тебя жалѣю.

— Должно быть, у васъ большой запасъ жалости, святой отецъ. А я вѣдь думалъ, что вы его весь истощили на томъ бѣднягѣ, предъ которымъ держали вы сегодня свой крестъ, чтобы закрыть отъ него мою висѣлицу.

— Этотъ несчастный, — возразилъ священникъ: — внушалъ менѣе сожалѣній, чѣмъ ты; онъ плакалъ, а ты смѣешься. Блаженъ, кто въ минуту смерти познаетъ, какъ могущественно слово Божіе сравнительно съ руками человѣческими.

— Ловко сказано, святой отецъ, — подхватилъ хозяинъ башни съ ужасающей иронической веселостью. — Блаженъ, кто плачетъ! А нашъ сегодняшній плакса и виноватъ то былъ только въ томъ, что до такой степени чтилъ короля, что дня не могъ прожить, не выбивъ изображенія его величества на маленькихъ мѣдныхъ медалькахъ, которыя потомъ искусно золотилъ, чтобы придать имъ болѣе привлекательную наружность. Нашъ милостивый монархъ не остался въ долгу и вознаградилъ его за такую преданность прекрасной пеньковой лентой, которая, да будетъ извѣстно моимъ достойнымъ гостямъ, возложена на него сегодня на главной площади Сконгена, мною, великимъ канцлеромъ ордена Висѣлицы, въ присутствіи находящагося здѣсь верховнаго жреца означеннаго ордена.

— Замолчи, несчастный! — вкричалъ священникъ. — Развѣ можетъ наказывающій забыть о наказаніи? Ты слышишь громъ…

— Ну, что же такое громъ? Хохотъ сатаны.

— Великій Боже! Онъ только что видѣлъ смерть и богохульствуетъ!..

— Оставь свои поученія, старый безумецъ, — вскричалъ хозяинъ раздражительно: — если не можешь проклинать дьявола, который дважды свелъ насъ сегодня на повозкѣ и подъ одной крышей. Бери примѣръ съ твоего товарища-отшельника, который молчитъ, потому что желаетъ вернуться въ свой Линрасскiй гротъ. Спасибо тебѣ, братъ отшельникъ, за благословенія, которыя шлешь ты проклятой башнѣ, проходя каждое утро на холмѣ; но, сказать по правдѣ, мнѣ казалось, что ты выше ростомъ и борода твоя не такъ черна… Но ты, конечно, Линрасскій отшельникъ, единственный отшельникъ Дронтгеймскаго округа?…

— Дѣйствительно единственный, отвѣтилъ отшельникъ глухимъ голосомъ.

— Ты забываешь меня, — возразилъ хозяинъ: — мы съ тобой два отшельника во всемъ округѣ… Эй! Бехлія, поторопись съ твоей бараниной, я проголодался. Я замѣшкался въ деревнѣ Бюрлокъ, по милости проклятаго доктора Манрилла, который не хотѣлъ мнѣ дать болѣе двадцати аскалоновъ за трупъ. Даютъ же сорокъ этому адскому сторожу Спладгеста въ Дронтгеймѣ… Э! Господинъ въ парикѣ, что это съ вами? Вы чуть не опрокинулись навзничь… Кстати, Бехлія, покончила ты съ скелетомъ отравителя Оргивіуса, этого знаменитаго колдуна. Пора отослать его въ Бергенскій музей рѣдкостей. Посылала ты одного изъ твоихъ поросятъ за долгомъ къ синдику Левича? Четыре двойныхъ экю за кипяченіе въ котлѣ колдуньи у двухъ алхимиковъ и за уборку балочныхъ закрѣпъ, безобразившихъ залу трибунала; двадцать аскалоновъ за снятіе съ висѣлицы Измаила Тифена, жида, на котораго жаловался преподобный епископъ; и одинъ экю за новую деревянную рукоять къ городской каменной висѣлицѣ.

— Плата еще у синдика, — рѣзко отвѣтила женщина: — твой сынъ забылъ захватить съ собой деревянную ложку, а ни одинъ изъ слугъ судьи не хотѣлъ отдать ему деньги прямо въ руки.

Мужъ нахмурилъ брови.

— Пусть только ихъ шея попадетъ въ мои лапы, увидятъ они нужна ли мнѣ деревянная ложка, чтобы прикоснуться къ нимъ. Съ синдикомъ впрочемъ не надо ссориться. Воръ Иваръ подалъ ему жалобу, говоритъ, что при допросѣ пыталъ его я, и ссылается на то, что до осужденія онъ не можетъ считаться лишеннымъ чести… Кстати, жена, не позволяй твоимъ ребятамъ баловаться съ моими клещами и щипцами; они такъ иступили мои инструменты, что сегодня я не могъ употребить ихъ въ дѣло… Гдѣ эти маленькіе уроды? — продолжалъ онъ, приближаясь къ вороху соломы, на которомъ Спіагудри почудилось три трупа. — А вотъ они, спятъ, не обращая вниманія на шумъ, какъ снятые съ висѣлицы.

По этимъ словамъ, ужасъ которыхъ составлялъ разительный контрастъ съ хладнокровіемъ и дикой веселостью говорящаго, читатель быть можетъ узналъ уже кто былъ хозяинъ башни Виглы. Спіагудри тоже сразу узналъ его, такъ часто видалъ при зловѣщемъ обрядѣ на Дронтгеймской площади, и чуть не обмеръ отъ страха, вспомнивъ вдругъ обстоятельство, заставившее его со вчерашняго дня избѣгать встрѣчи съ этой непріятной личностью.

Нагнувшись къ Орденеру, онъ прошепталъ ему прерывающимся голосомъ:

— Это Николь Оругиксъ, палачъ Дронтгеймскаго округа!

Невольно пораженный ужасомъ, Орденеръ вздрогнулъ и пожалѣлъ, что попалъ въ такое общество. Но въ ту же минуту какое-то необъяснимое любопытство овладѣло имъ и, сочувствуя смущенію и трусости стараго проводника, онъ въ то же время сталъ внимательно слѣдить за словами и дѣйствіями страшнаго существа, находившагося у него передъ глазами, подобно тому какъ жители городовъ жадно прислушиваются къ лаю гіены или рычанью тигра, привезеннаго изъ пустыни.

Несчастный Бенигнусъ пришелъ въ такое настроеніе духа, что не могъ съ своей стороны заняться психологическими наблюденіями. Спрятавшись за Орденеромъ, онъ завернулся въ плащъ, поддерживая дрожащей рукой пластырь, нахлобучилъ подвижной парикъ еще ниже на лобъ и затаилъ дыханіе.

Между тѣмъ хозяйка поставила на столъ большое блюдо съ жареной бараниной, хвостъ которой раньше примѣченъ былъ Спіагудри. Палачъ сѣлъ напротивъ Орденера и его проводника между священниками; а жена его, подавъ кружку сладкаго пива, кусокъ rindebrodа [12] и пять деревянныхъ тарелокъ, занялась у очага оттачиваніемъ зазубрившихся щипцовъ своего мужа.

— Вотъ почтенный отецъ, — сказалъ Оругиксъ со смѣхом: — овца подчуетъ тебя бараниной. А вы, господинъ въ парикѣ, ужъ не вѣтеръ-ли нахлобучилъ вамъ на лобъ вашу прическу?

— Вѣтеръ… милостивый государь, буря… — пробормоталъ Спіагудри, дрожа.

— Да ободритесь же, старина. Вы видите, что господа священнослужители и я славные малые. Повѣдайте намъ кто вы такой и кто вашъ молодой молчаливый спутникъ. Потолкуемъ немного и познакомимся. Если ваши рѣчи подтвердятъ то, что обѣщаетъ ваша наружность, вы должно быть весельчакъ большой руки.

— Вы шутите, — сказалъ смотритель Спладгеста, искрививъ губы, показывая зубы и скосивъ глазъ, чтобы изобразить улыбку: — я не болѣе какъ бѣдный старый…

— Старый ученый, старый колдунъ, — насмѣшливо перебилъ его палачъ.

— О! милостивый государь, ученый, но не колдунъ.

— Тѣмъ хуже, колдунъ дополнилъ бы нашъ веселый синедріонъ… Ну, гости, выпьемъ, чтобъ развязать языкъ стараго ученаго, который позабавитъ нашу компанію. За здоровье нашего висѣльника, братъ проповѣдникъ! Что это! Отецъ отшельникъ, вы отказываетесь отъ моего пива!

Отшельникъ дѣйствительно вынулъ изъ за пазухи большую тыквенную бутылку съ чистой водой и наполнилъ ею стаканъ.

— Чортъ возьми! Линрасскій отшельникъ, — вскричалъ палачъ: — если вы не хотите отвѣдать моего пива, я отвѣдаю этой воды, которую вы предпочитаете пиву.

— Изволь, — отвѣтилъ отшельникъ.

— Снимите сперва вашу перчатку, почтенный братъ, возразилъ палачъ: — пить даютъ только голой рукой.

Отшельникъ отрицательно покачалъ головой.

— Это обѣтъ, — сказалъ онъ.

— Ну, наливайте, — согласился палачъ.

Поднеся стаканъ къ губамъ, Оругиксъ поспѣшно оттолкнулъ его, между тѣмъ какъ отшельникъ опорожнилъ свой однимъ глоткомъ.

— Клянусь чашей Христа, почтенный отшельникъ, что это за адская жидкость? Я не пробовалъ ничего подобнаго съ тѣхъ поръ, какъ чуть не утонулъ, плывя изъ Копенгагена въ Дронтгеймъ. Воля ваша, это не вода Линрасскаго источника; это морская вода…

— Морская вода! — повторилъ Спіагудри съ испугомъ, который росъ при видѣ перчатокъ отшельника.

— Ну такъ что же, — спросилъ палачъ, съ хохотомъ обращаясь къ нему: — все тревожитъ васъ здѣсь, мой старый Авесаломъ, даже питье святаго отшельника, умерщвляющаго свою плоть.

— О! Нѣтъ, хозяинъ… Но морская вода!.. Только одинъ человѣкъ…

— Ну, вы не знаете что сказать, господинъ ученый, ваше смущеніе свідѣтельствуетъ или о нечистой совѣсти, или о презрѣніи…

Слова эти, произнесенныя съ досадой, заставили Спіагудри преодолѣть свой страхъ. Желая польстить своему страшному собесѣднику, онъ призвалъ на помощь свою обширную память и собралъ послѣдніе остатки храбрости.

— Мнѣ презирать васъ, милостивый государь! Васъ, одно присутствіе котораго въ этомъ округѣ доставляетъ ему merum іmperіum [13]! Васъ, исполнителя, мечъ общественнаго правосудія, щитъ невинности! Васъ, котораго Аристотель въ шестой книгѣ, въ послѣдней главѣ своей Политики помѣстилъ въ число членовъ судейскаго сословія, и которому Парисъ де-Путео въ трактатѣ своемъ Dе Sуndісо, опредѣлилъ окладъ жалованья въ пять золотыхъ экю, о чемъ свидѣтельствуетъ слѣдующее мѣсто: Quinque аurеоs mаnіѵоltо! Васъ, товарищи котораго въ Кронштадтѣ дѣлаются дворянами, отрубивъ триста головъ! Васъ, чьи страшныя, но почетныя обязанности съ гордостью исполняютъ: во Франконіи новобрачный, въ Ретлингѣ самый молодой совѣтникъ, Штединѣ послѣдній поселившійся въ городѣ человѣкъ. Развѣ не извѣстно мнѣ, добрый хозяинъ, что собратья ваши во Франціи пользуются правомъ взимать подать съ каждой больной въ Сентъ Ладрѣ, съ каждой свиньи и пирога наканунѣ крещенья! Могу-ли я не питать къ вамъ глубокаго уваженія, когда Сентъ Жерменскій аббатъ ежегодно присылаетъ вамъ свиную голову въ день святаго Викентія и позволяетъ вамъ идти во главѣ процессіи…

Тутъ ученое рвеніе его грубо было прервано палачомъ.

— Клянусь честью, я этого и не подозрѣвалъ! Ученый аббатъ, о которомъ вы упомянули, почтеннѣйшій, до сихъ поръ утаивалъ отъ меня эти прекрасныя права, такъ обольстительно обрисованныя вами… Но господа, — продолжалъ Оругиксъ: — оставивъ въ сторонѣ нелѣпости стараго сумасброда, карьера моя дѣйствительно не удалась. Теперь я не болѣе какъ бѣдный палачъ бѣднаго округа, а между тѣмъ было время, когда я могъ затмить славу Стиллисона Дикаго, знаменитаго палача московитовъ. Повѣрите-ли вы, что именно мнѣ двадцать четыре года тому назадъ поручено было привести въ исполненіе приговоръ надъ Шумахеромъ.

— Надъ Шумахеромъ, графомъ Гриффенфельдомъ! — вскричалъ Орденеръ.

— Это васъ удивляетъ, господинъ нѣмой. Да, надъ Шумахеромъ, котораго судьба можетъ опять толкнуть въ мои руки, въ случаѣ если король вздумаетъ отмѣнить отсрочку… Опорожнимъ по кружечкѣ, господа, и я разскажу вамъ какимъ образомъ начавъ такъ блистательно, я кончаю такъ скромно свою дѣятельность.

«Въ 1676 году служилъ я у Рума Стуальда, королевскаго палача въ Копенгагенѣ. Въ то время какъ осужденъ былъ графъ Гриффенфельдъ, хозяинъ мой захворалъ и, благодаря протекціи, мнѣ поручено было замѣстить его при исполненіи приговора. 5-го іюня — никогда не забуду этого дня — съ пяти часовъ утра я воздвигъ при помощи плотника большой эшафотъ на площади цитадели и обилъ его трауромъ въ знакъ уваженія къ осужденному. Въ восемь часовъ представители дворянства окружили эшафотъ и шлезвигскіе уланы сдерживали напоръ толпы, тѣснившейся на площади. Кто не возгордился бы на моемъ мѣстѣ! Съ топоромъ въ рукѣ прохаживался я по эстрадѣ. Взгляды всѣхъ были устремлены на меня: въ эту минуту я былъ самое важное лицо обоихъ королевствъ. Карьера моя обезпечена, — говорилъ я себѣ: — что подѣлала бы безъ меня вся эта знать, поклявшаяся низвергнуть Шумахера? Я уже воображалъ себя титулованнымъ королевскимъ палачомъ, имѣлъ уже слугъ, привиллегіи… Чу! Въ крѣпости пробило десять часовъ. Осужденный вышелъ изъ тюрьмы, прошелъ площадь твердыми шагами, спокойно поднялся на эшафотъ. Я хочу связать ему волосы, онъ оттолкнулъ меня и самъ оказалъ себѣ эту послѣднюю услугу. „Давно уже“, улыбаясь замѣтилъ онъ настоятелю монастыря святого Андрея: „давно уже я не причесывался самъ“. Я подалъ ему черную повязку, онъ презрительно отказался, но презрѣніе его относилось не ко мнѣ. „Другъ мой“, замѣтилъ онъ мнѣ: „быть можетъ еще въ первый разъ сходятся такъ близко два крайнихъ служителя правосудія, канцлеръ и палачъ“. Эти слова неизгладимо врѣзались въ мою память. Оттолкнувъ черную подушку, которую я хотѣлъ подложить ему подъ колѣни, онъ обнялъ священника и опустился на колѣни, проговоривъ громкимъ голосомъ, что умираетъ невинный. Тогда ударомъ молота разбилъ я щитъ его герба, провозгласивъ обычную формулу: это не дѣлается безъ основательной причины. Такое безчестіе поколебало твердость графа; онъ поблѣднѣлъ, но тотчасъ же сказалъ: король далъ мнѣ, король можетъ и отнять.

Онъ склонилъ голову на плаху, устремивъ взоръ на востокъ; а я, обѣими руками взмахнулъ я топоръ… Слушайте! Въ это мгновеніе услыхалъ я крикъ; помилованіе, именемъ короля! Помилованіе Шумахеру! Я обертываюсь и вижу адъютанта, несшагося во весь опоръ къ эшафоту, размахивая пергаментомъ. Графъ поднялся не съ радостнымъ, но довольнымъ видомъ. Пергаментъ въ его рукахъ. „Праведный Боже!“ вскричалъ онъ: „вѣчное заключеніе! Ихъ милость тяжелѣе смерти“. Въ уныніи спустился онъ съ эшафота, тогда какъ всходилъ на него съ спокойнымъ духомъ. Для меня такой исходъ дѣла не имѣлъ никакого значенія. Я и представить себѣ не могъ, что спасеніе этого человѣка будетъ моей гибелью. Разобравъ эшафотъ, я возвратился къ хозяину, все еще полный надеждъ, хотя и не разсчитывалъ получить золотой экю, цѣну срубленной головы. Однако, дѣло этимъ не кончилось. На другой день я получилъ приказаніе выѣхать изъ столицы и дипломъ палача Дронтгеймскаго округа! Палачъ округа и притомъ послѣдняго округа Норвегіи! Видите, господа, къ какимъ важнымъ послѣдствіямъ приводятъ незначительныя обстоятельства. Враги графа, желая выказать свое милосердіе, все такъ устроили, чтобы помилованіе опоздало. Они ошиблись въ какой нибудь минутѣ. Меня обвинили въ медленности, какъ будто прилично было не дать знатному узнику насладиться нѣсколькими, мгновеніями передъ смертью! Какъ будто королевскій палачъ, совершающій казнь великаго канцлера, могъ дѣйствовать безъ достоинства и поспѣшно, подобно провинціальному палачу, вѣшающему жида! Въ добавокъ присоединилось и недоброжелательство. У меня былъ братъ, который можетъ быть живъ еще и теперь. Перемѣнивъ имя, онъ втерся въ домъ новаго канцлера, графа Алефельда. Присутствіе мое въ Копенгагенѣ стѣсняло презрѣннаго, который ненавидѣлъ меня, быть можетъ, потому что раньше или позже мнѣ придется его повѣсить.

Тутъ словоохотливый разсказчикъ остановился дать волю своей веселости, потомъ продолжалъ:

— И такъ, любезные гости, я помирился съ моей участью. Да на кой чортъ быть честолюбивымъ! Здѣсь я добросовѣстно исполняю свое ремесло; продаю трупы, или Бехлія дѣлаетъ изъ нихъ скелеты, которые покупаетъ Бергенскій анатомическій кабинетъ. Смѣюсь надъ всѣмъ, даже надъ этой несчастной бабой цыганской, которую уединеніе сводитъ съ ума. Мои три наслѣдника подростаютъ въ страхѣ къ дьяволу и висѣлицѣ, моимъ имененъ стращаютъ ребятъ въ Дронтгеймскомъ округѣ. Синдики снабжаютъ меня колесницей и красной одеждой. Проклятая башня защищаетъ меня отъ дождя подобно епископскому дворцу. Старые попы, которыхъ приводитъ сюда буря, читаютъ мнѣ проповѣди, ученые льстятъ мнѣ. Словомъ, я такъ же счастливъ, какъ и всякій другой: пью, ѣмъ, вѣшаю и сплю.

Оканчивая свою рѣчь, палачъ прерывалъ ее глотками пива и взрывами шумной веселости.

— Онъ убиваетъ и спитъ! — прошепталъ священникъ. — Несчастный!

— Какъ счастливъ этотъ бѣднякъ! — вскричалъ отшельникъ.

— Да, братъ отшельникъ, — согласился палачъ: — я такъ же бѣденъ, какъ и ты, но счастливѣе тебя. Право, ремесло хоть куда, если бы только завистники не уничтожали его выгодъ. Представьте себѣ, не знаю, какая то именитая свадьба внушила вновь назначенному Дронтгеймскому священнику мысль просить помилованія двѣнадцати осужденнымъ, которые принадлежатъ мнѣ?..

— Принадлежатъ тебѣ! — вскричалъ священникъ.

— Само собою разумѣется. Семеро должны быть высѣчены, двое заклеймены въ лѣвую щеку и трое повѣшены, а это составляетъ двѣнадцать… да двѣнадцать экю и тридцать аскалоновъ, которые я потеряю, если просьба увѣнчается успѣхомъ. Какъ вамъ нравится, господа, этотъ священникъ, распоряжающійся моимъ добромъ? Зовутъ этого проклятаго попа Афанасій Мюндеръ. О! Пусть только онъ попадетъ въ мои лапы!

Священникъ всталъ изъ за стола и спокойнымъ голосомъ произнесъ.

— Сынъ мой, я Афанасій Мюндеръ.

При этихъ словахъ глаза Оругикса гнѣвно сверкнули и онъ быстро вскочилъ съ своего мѣста. Разъяренный взглядъ его встрѣтился съ спокойнымъ, добродушнымъ взоромъ священннка, и онъ снова опустился на свое мѣсто медленно, молча и смущенно.

На минуту воцарилось молчаніе. Орденеръ, тоже поднявшійся изъ за стола, чтобы защитить священника, первый прервалъ его.

— Николь Оругиксъ, — сказлъ онъ: — вотъ тринадцать экю, которые вознаградятъ васъ за помилованныхъ преступниковъ…

— Увы! — прервалъ его священникъ: — кто знаетъ, удовлетворятъ ли мое ходатайство! Мнѣ необходимо поговорить съ сыномъ вице-короля, все зависитъ отъ брака его съ дочерью канцлера.

— Батюшка, — отвѣчалъ молодой человѣкъ твердымъ голосомъ: — я добьюсь этого. Орденеръ Гульденлью не приметъ обручальнаго кольца, прежде чѣмъ не будутъ разбиты оковы вашихъ узниковъ.

— Молодой чужестранецъ, что можете вы сдѣлать; но да услышитъ и да вознаградитъ васъ Создатель!

Между тѣмъ тринадцать экю Орденера дополнили эфектъ, производимый взоромъ священника. Николь вполнѣ успокоился, прежняя веселость вернулась къ нему.

— Послушайте, преподобный отецъ, вы славный малый и достойны исправлять должность священника въ капеллѣ Святаго Илларіона. Я совсѣмъ не думалъ того, что говорилъ про васъ. Вы идите прямо по своей дорогѣ и не ваша вина, если она перекрещивается съ моей. Но вотъ до кого я дѣйствительно добираюсь, это хранитель труповъ въ Дронтгеймѣ, старый колдунъ, смотритель Спладгеста… Какъ бишь его зовутъ-то? Спіагудри?.. Спіагудри?.. Скажите мнѣ, мой древній ученый, вавилонская башня знанія, вамъ вѣдь все извѣстно, не поможете ли вы мнѣ вспомнить имя этого колдуна, вашего собрата? Вы должны были встрѣчаться съ нимъ на шабашахъ, гарцуя верхомъ на помелѣ.

Конечно, если бы въ эту минуту злополучный Бенигнусъ могъ улетѣть на какомъ нибудь подобномъ воздушномъ конѣ, несомнѣнно онъ съ радостью ввѣрилъ бы ему свое бренное, перепуганное существо. Никогда любовь къ жизни не проявлялась въ немъ съ такой силой, какъ съ той минуты, когда всѣ органы чувствъ стали убѣждать его въ грозной опасности. Все окружающее ужасало его; мысль о проклятой башнѣ, свирѣпый взглядъ красной женщины, голосъ, перчатки, питье таинственнаго отшельника, отважная неустрашимость его юнаго спутника, и, къ довершенію всего, палачъ; палачъ, въ логовище котораго попалъ онъ, убѣгая, чтобы не поплатиться за преступленіе. Онъ дрожалъ такъ сильно, что всѣ волевыя движенія были у него парализованы, въ особенности, когда разговоръ зашелъ о немъ и когда страшный Оругиксъ обратился къ нему съ вопросомъ.

Такъ какъ онъ не имѣлъ ни малѣйшаго желанія подражать героизму священника, его онѣмѣвшій языкъ отказывался ему служить.

— Ну что же! — повторилъ палачъ: — знаете вы имя смотрителя Спладгеста? Ужъ не оглохли-ли вы подъ тяжестью вашего парика?

— Немножко, милостивый государь… Но, — рѣшился онъ наконецъ отвѣтить: — клянусь вамъ, я не знаю его имени.

— Онъ не знаетъ! — страшнымъ голосомъ промолвилъ отшельникъ: — Онъ лжетъ, хотя и клянется. Этого человѣка зовутъ Бенигнусъ Спіагудри.

— Меня! Меня! Великій Боже! — съ ужасомъ застоналъ старикъ.

Палачъ покатился со смѣху.

— Да кто вамъ сказалъ, что васъ? Мы говоримъ о томъ язычникѣ, смотрителѣ Спладгеста. Рѣшительно, этотъ педагогъ боится всего. Вотъ была бы потѣха, если бы эти дурацкія гримасы имѣли серіозное основаніе. Этотъ старый сумасбродъ прекомично болтался бы на висѣлицѣ… Ну-съ, уважаемый ученый, продолжалъ палачъ, наслаждаясь испугомъ Спіагудри: — такъ вы не знаете Бенигнуса Спіагудри?

— Нѣтъ, милостивый государь, — отвѣчалъ смотритель Спладгеста, нѣсколько успокоенный своимъ инкогнито: — увѣряю васъ, я совсѣмъ не знаю его. И мнѣ вовсе непріятно будетъ познакомиться съ человѣкомъ, имѣвшимъ несчастіе прогнѣвить васъ.

— А вы, отшельникъ, — продолжалъ Оругиксъ: — кажется вы знаете его?

— Да, отлично, — отвѣтилъ отшельникъ: — это человѣкъ высокаго роста, старый, сухощавый, плѣшивый…

Спіагудри, страшно встревоженный этимъ перечисленіемъ примѣтъ, съ живостью поправилъ на головѣ свой парикъ.

— Руки у него, — продолжалъ отшельникъ: — длинныя какъ у вора, дней восемь не встрѣчавшаго путешественника, спина сгорбленная…

Спіагудри выпрямился сколько могъ.

— Словомъ, его можно было бы принять за одинъ изъ труповъ, которые онъ стережетъ, если бы не пронзительный взоръ его глазъ…

Спіагудри схватился рукой за свой спасительный пластырь.

— Спасибо, отецъ, — поблагодарилъ палачъ отшельника: — гдѣ бы мы съ нимъ не встрѣтились, я сразу узнаю теперь стараго жида…

Спіагудри, считавшій себя добрымъ христіаниномъ и возмущенный такой нестерпимой обидой, не могъ удержаться отъ восклицанія:

— Жида, милостивый государь!..

Онъ тотчасъ же умолкъ, съ ужасомъ чувствуя, что проговорился.

— Да, жида или язычника; не все ли равно, если онъ, какъ слышно, знается съ чортомъ!

— Я легко бы повѣрилъ этому, — возразилъ отшельникъ съ сардонической усмѣшкой, которую невполнѣ скрывалъ его капюшонъ: — не будь онъ завзятымъ трусомъ. Гдѣ ему знаться съ сатаною! Онъ настолько же трусливъ, насколько золъ. Когда онъ струситъ, онъ не узнаетъ даже самаго себя.

Отшельникъ говорилъ медленно, какъ бы измѣняя свой голосъ, и это придавало особенную выразительность его словамъ.

— Не узнаетъ самаго себя, — повторилъ про себя Спіагудри.

— Отвратительно, когда злодѣй въ добавокъ становится трусомъ, — замѣтилъ палачъ: — его даже не стоитъ ненавидѣть. Съ змѣей надо бороться, ящерицу же достаточно растоптать ногами.

Спіагудри рискнулъ сказать нѣсколько словъ въ свою защиту.

— Но, господа, развѣ вы дѣйствительно убѣждены въ томъ, что говорите объ этомъ должностномъ лицѣ? Его репутація…

— Репутація! — подхватилъ отшельникъ: — Самая гнусная репутація во всемъ округѣ!

Обезкураженный Бенигнусъ обратился къ палачу:

— Милостивый государь, въ какихъ преступленіяхъ обвиняете вы его? Безъ сомнѣнія ваша ненависть должна имѣть серьезныя основанія.

— Справедливое мнѣніе, старина. Такъ какъ наши коммерческіе интересы сталкиваются, Спіагудри не упускаетъ случая, чтобы не напакостить мнѣ.