Ган Исландец

Наши спутники взглянули на небо: звѣзды померкли, тяжелыя тучи быстро катились одна на другую и гроза, подобно лавинѣ, разразилась надъ ихъ головою. Сильный вѣтеръ, гнавшій тучи, не коснулся еще деревьевъ, на листву которыхъ, не волнуемую малѣйшимъ дуновеніемъ, еще не пало ни одной капли дождя. Съ высоты доносился бурный гулъ, который, сливаясь съ ревомъ залива, одинъ нарушалъ молчаливую ночную темноту, усилившуюся отъ мрака непогоды.

Это мятежное затишье вдругъ было прервано какимъ-то рычаньемъ, послышавшимся невдалекѣ отъ обоихъ путниковъ; старикъ весь затрясся отъ ужаса.

— Всемогущій Боже! — вскричалъ онъ, схвативъ руку молодаго человѣка: — Это дьявольскій смѣхъ бури, или голосъ…

Новый блескъ молніи, новый раскатъ грома прервали его слова. Гроза забушевала яростно, какъ будто ожидала только этого сигнала. Путники еще плотнѣе завернулись въ плащи, чтобы защититься отъ дождя, который потоками лилъ изъ тучъ, и отъ густаго песка, вихремъ вздымаемаго съ дороги.

— Старикъ, — произнесъ молодой путешественникъ: — при свѣтѣ молніи я только-что успѣлъ примѣтить вправо отъ насъ башню Виглы; свернемъ съ дороги и поищемъ тамъ убѣжища.

— Убѣжище въ проклятой башнѣ! — вскричалъ старикъ: — Да хранитъ насъ святой Госпицій! Подумайте, молодой человѣкъ, эта башня давно покинута.

— Тѣмъ лучше, старикъ. Намъ не придется ждать у дверей.

— Подумайте, какое гнусное преступленіе осквернило ее!..

— Такъ что же, она очистится, давъ намъ убѣжище. Ну, старина, слѣдуй за мною. Сказать откровенно, въ такую ночь я попросилъ бы убѣжища въ разбойничьемъ притонѣ.

Не обращая вниманія на предвѣщанія старика, онъ схватилъ его за руку и направился къ зданію, которое при частомъ блескѣ молніи виднѣлось невдалекѣ.

Приблизившись къ ней, они примѣтили свѣтъ въ одной изъ бойницъ башни.

— Посмотри, — замѣтилъ молодой путешественникъ: — эта башня обитаема. Теперь ты, безъ сомнѣнія, успокоишься.

— Господи, Боже мой! — вскричалъ старикъ: — Куда вы ведете меня? Святой Госпицій! Не попусти мнѣ войти въ вертепъ демона!

Путники находились у подножія башни. Молодой человѣкъ сильно постучалъ въ новую дверь этой мрачной развалины.

— Успокойся, старина; должно быть какой-нибудь благочестивый отшельникъ поселился тутъ и своимъ присутствіемъ освятилъ это оскверненное жилище.

— Нѣтъ, — отвѣчалъ ему спутникъ, — я не войду. Отвѣчаю вамъ, что никакой отшельникъ не можетъ здѣсь жить, если только нѣтъ у него вмѣсто четокъ одной изъ семи цѣпей Вельзевула.

Между тѣмъ, свѣтъ переходилъ изъ одной бойницы въ другую и наконецъ блеснулъ сквозь замочную скважину двери.

— Ты запоздалъ, Николь! — закричалъ чей-то пронзительный голосъ: — Висѣлицу ставятъ въ полдень, а шести часовъ достаточно, чтобы придти изъ Сконгена въ Виглу. Развѣ еще подвернулась какая работа?

Вопросъ былъ сдѣланъ въ ту минуту, какъ дверь отворилась. Женщина, открывшая ее, примѣтивъ вмѣсто того, котораго ожидала, двухъ незнакомцевъ, съ угрожающимъ и испуганнымъ крикомъ отступила назадъ.

Наружность женщины была мало успокоительна. Она была высокаго роста и держала надъ головой желѣзный ночникъ, освѣщавшій ея физіономію. Синеватыя черты ея лица, сухая, угловатая фигура сильно напоминали трупъ, а глубоко запавшіе въ орбиты глаза сверкали зловѣщимъ блескомъ, подобно погребальнымъ факеламъ. На ней надѣта была красная саржевая юбка, изъ подъ которой виднѣлись голыя ноги, и которая выпачкана была пятнами болѣе яркой красноты. Ея исхудалую грудь прикрывала мужская куртка, съ обрѣзанными по локоть рукавами.

Вѣтеръ, врываясь въ открытыя настежь двери, развѣвалъ на головѣ ея длинные, сѣдые волосы, слегка сдерживаемые мочалкой, что придавало еще болѣе дикости свирѣпому выраженію ея физіономіи.

— Добрая женщина, — сказалъ младшій изъ путниковъ: — дождь льетъ какъ изъ ведра, у тебя есть кровля, у насъ найдется золото,

Его старый спутникъ дернулъ его за плащъ и пробормоталъ тихимъ голосомъ:

— Милостивый господинъ! Что это вы говорите? Если это не дьявольское жилье, такъ навѣрно притонъ какого-нибудь разбойника. Наше золото не только не спасетъ насъ, а скорѣе погубитъ.

— Молчи, — произнесъ молодой человѣкъ и вытащивъ изъ кармана кошелекъ, блеснулъ имъ передъ глазами женщины, повторяя свою просьбу.

Та, опамятовавшись нѣсколько отъ удивленія, разсматривала поперемѣнно то одного, то другаго пристальнымъ, угрюмымъ взоромъ.

— Чужестранцы! — вскричала она, какѣ бы не слыша ихъ словъ: — Развѣ духи, покровительствовавшіе вамъ, отшатнулись отъ васъ? Что нужно вамъ отъ проклятыхъ обитателей проклятой башни? Не люди указали вамъ на эти развалины для убѣжища, каждый сказалъ бы вамъ: «лучше блескъ молніи, чѣмъ очагъ башни Виглы». Единственное живое существо, которое входитъ сюда, не имѣетъ доступа въ жилища другихъ людей, оно покидаетъ свое уединеніе только для народной толпы, живетъ только для смерти. Люди шлютъ ему проклятія, хотя оно мститъ за нихъ и существуетъ лишь ихъ преступленіями. Самый низкій злодѣй, въ минуту казни, слагаетъ на него всеобщее презрѣніе и еще считаетъ себя въ правѣ прибавить къ нему свое. Чужеземцы! Я считаю васъ чужеземцами, такъ какъ вы не отшатнулись съ ужасомъ отъ этой башни, не тревожьте долѣе волчицу съ волчатами; вернитесь на дорогу, по которой ходятъ другіе люди и если не хотите, чтобы васъ избѣгали ваши братья, не говорите имъ, что ночникъ башни Виглы освѣщалъ ваше лицо.

Съ этими словами, указавъ жестомъ на дверь, она приблизилась къ путникамъ.

Старикъ дрожалъ всѣми членами и съ умоляющимъ видомъ смотрѣлъ на своего молодаго товарища, который, не понявъ торопливыхъ, загадочныхъ словъ старухи, счелъ ее помѣшанной и не имѣлъ ни малѣйшаго желанія вернуться подъ ливень, бушевавшій съ удвоенной силой.

— Клянусь честью, добрая хозяюшка, ты описала намъ такую интересную личность, что я не хочу упустить случай познакомиться съ ней.

— Молодой человѣкъ, знакомство съ нимъ завязывается скоро, но еще скорѣе оканчивается. Если злой духъ подстрекаетъ васъ, убейте живое существо, или оскверните мертвеца.

— Оскверните мертвеца! — повторилъ старикъ дрожащимъ голосомъ, прячась за своего спутника.

— Къ чему такія сильныя средства, когда проще остаться здѣсь. Надо быть сумасшедшимъ, чтобы продолжать путь въ такую погоду.

— Но еще безумнѣе искать убѣжища отъ непогоды въ такомъ мѣстѣ, - пробормоталъ старикъ.

— Несчастные! Не стучитесь въ дверь того, кто отворяетъ только дверь могилы.

— Ну, старуха, если бы дѣйствительно для насъ заразъ отворилась дверь могилы, то и въ такомъ случаѣ я не испугался бы твоихъ зловѣщихъ словъ. Я полагаюсь лишь на свою саблю. Ну, вѣтеръ холоденъ, закрывай двери и возьми себѣ это золото.

— Э! На что мнѣ ваше золото! — возразила старуха: — Оно имѣетъ цѣну въ вашихъ глазахъ, для меня же не стоитъ и олова. Ну, оставайтесь за золото, оно можетъ защитить васъ отъ небесной грозы, но не спасетъ отъ людскаго презрѣнія. Оставайтесь; вы платите за гостепріимство дороже, чѣмъ платятъ за убійство. Подождите меня тутъ минутку и давайте ваше золото. Право, еще въ первый разъ вижу я здѣсь человѣка, у котораго руки полны золота и не запятнаны въ крови.

Съ этими словами, поставивъ свой ночникъ и затворивъ дверь, она исчезла подъ сводами черной лѣстницы, виднѣвшейся въ глубинѣ комнаты.

Между тѣмъ какъ старикъ дрожалъ отъ ужаса и, призывая на помощь святого Госпиція, отъ всей души тихо проклиналъ безразсудство своего молодаго спутника, тотъ, взявъ ночникъ, принялся разсматривать обширное круглое помѣщеніе, въ которомъ они очутились.

То, что увидалъ онъ, подойдя ближе къ стѣнѣ, заставило его содрогнуться, и старикъ, слѣдившій за нимъ взоромъ, вскричалъ:

— Боже мой! Вѣдь это висѣлица!

Большая висѣлица дѣйствительно прислонена была къ стѣнѣ и упиралась въ высокій сырой сводъ.

— Да, — согласился молодой человѣкъ: — а вотъ деревянныя и желѣзныя пилы, цѣпи, желѣзные ошейники, вотъ кобыла и висящіе надъ нею огромные клещи.

— Святители! — застоналъ старикъ: — куда это мы попали.

Молодой человѣкъ хладнокровно продолжалъ свой осмотръ.

— Вотъ свертокъ веревокъ, вотъ горны и котлы; эта часть стѣны увѣшана щипцами и ножами; вотъ кожаные кнуты съ стальными наконечниками, топоръ, дубина…

— Это адская кладовая! — перебилъ старикъ, перепуганный этимъ страшнымъ перечисленіемъ.

— А вотъ, — продолжалъ молодой человѣкъ: — мѣдные насосы, колеса съ бронзовыми зубцами, ящикъ съ большими гвоздями, домкратъ… Дѣйствительно, зловѣщая обстановка. Я раскаиваюсь, старикъ, что ты попалъ сюда изъ-за моей неосторожности.

— Теперь ужъ поздно раскаиваться.

Старикъ помертвѣлъ отъ страха.

— Не пугайся; что за бѣда, гдѣ ты, когда я съ тобою.

— Хороша защита! — пробормоталъ старикъ, въ которомъ сильнѣйшій страхъ превозмогъ боязнь и уваженіе къ его молодому спутнику: — Сабля въ тридцать дюймовъ противъ висѣлицы въ тридцать локтей.

Старуха возвратилась и, взявъ ночникъ, сдѣлала путникамъ знакъ слѣдовать за нею. Они съ трудомъ поднимались по узкой, полуразвалившейся лѣстницѣ, вдѣланной въ толщѣ башенной стѣны. У каждой бойницы, порывъ вѣтра и дождя угрожалъ потушить колеблющееся пламя ночника, который старуха прикрывала своими длинными прозрачными руками. Не разъ споткнувшись на камни, которые катились подъ ихъ ногами и въ тревожномъ воображеніи старика рисовались человѣческими костями, разбросанными по ступенямъ, достигли они перваго этажа зданія, круглой комнаты, похожей на нижнее помѣщеніе.

Посрединѣ комнаты топился очагъ, дымъ котораго, улетая въ отверстіе, продѣланное въ потолкѣ, не портилъ слишкомъ замѣтно воздуха. Пламя его, сливающееся съ пламенемъ желѣзнаго ночника, и было примѣчено путниками на дорогѣ. Кусокъ еще сыраго мяса жарился на вертелѣ предъ огнемъ очага.

— На этомъ гнусномъ очагѣ, проговорилъ старикъ, съ ужасомъ обращаясь къ своему спутнику: — на угольяхъ истиннаго креста сожжены были члены мученицы.

Столъ топорной работы находился невдалекѣ отъ очага. Старуха пригласила путниковъ сѣсть за него.

— Чужестранцы, — сказала она, ставя передъ ними ночникъ: — ужинъ скоро будетъ готовъ, а мой мужъ навѣрно торопится домой, чтобы не повстрѣчаться съ полуночнымъ духомъ, проходя мимо проклятой башни.

Орденеръ — читатель безъ сомнѣнія узналъ его и его проводника Бенигнуса Спіагудри — могъ на свободѣ разсмотрѣть странный костюмъ своего спутника, который, опасаясь быть узнаннымъ и арестованнымъ, изощрилъ на немъ все богатство своей фантазіи. Несчастный бѣглый смотритель Спладгеста перемѣнилъ свою одежду изъ оленьей кожи на полный черный костюмъ, оставленный нѣкогда въ Спладгестѣ знаменитымъ дронтгеймскимъ грамматикомъ, утопившемся съ горя, что не могъ добиться почему Jupiter имѣетъ въ родительномъ падежѣ Jоѵіs. Его орѣшниковыя башмаки смѣнились ботфортами почталіона, раздавленнаго лошадьми, въ которыхъ его тонкія ноги помѣщались такъ свободно, что онъ не могъ бы ступить шагу, если бы не набилъ ихъ сѣномъ. Огромный парикъ молодаго французскаго путешественника, убитаго грабителями у Дронтгеймскихъ воротъ, покрывалъ его плѣшивую голову и разстилался по его узкимъ и неравнымъ плечамъ. Одинъ изъ глазъ залѣпленъ былъ пластыремъ, а благодаря банкѣ румянъ, найденной имъ въ карманѣ старой дѣвы, умершей отъ любви, его блѣдныя впалыя щеки покрылись необычайнымъ румянцемъ, распространившимся отъ дождя до самаго подбородка.

Между тѣмъ какъ Орденеръ разсматривалъ своего проводника, Спіагудри, прежде чѣмъ сѣлъ за столъ, заботливо положилъ подъ себя пакетъ, который несъ на спинѣ, завернулся въ свой старый плащъ и все свое вниманіе сосредоточилъ на кускѣ жаркаго, приготовляемаго хозяйкой, и на которое онъ взглядывалъ по временамъ съ безпокойствомъ и ужасомъ, произнося отрывистыя безсвязныя фразы:

— Человѣческое мясо!.. Horrendas epulas!.. — Людоѣды!.. — Ужинъ Молоха!.. — Nec pueros coramo populo Меdеа truсіdеt… — Куда мы попали? Атрей… — Друидесса… — Ирменсулъ… Дьяволъ поразилъ Ликаона…

Вдругъ онъ вскричалъ:

— Праведное небо! Слава Богу! Я вижу хвостъ!

Орденеръ, слушая его внимательно и почти слѣдуя за теченіемъ его мыслей, не могъ удержаться отъ улыбки.

— Въ этомъ хвостѣ нѣтъ ничего утѣшительнаго. Быть можетъ это часть дьявола.

Спіагудри не слыхалъ этой шутки; взглядъ его устремленъ былъ въ глубину комнаты. Онъ задрожалъ и нагнулся къ уху Орденера.

— Господинъ, посмотрите, тамъ, въ глубинѣ, на ворохѣ соломы; въ тѣни…

— Ну? — спросилъ Орденеръ.

— Три голыхъ недвижимыхъ тѣла… Три дѣтскихъ трупа?..

— Стучатся въ дверь, — закричала старуха, сидѣвшая на корточкахъ у очага.

Дѣйствительно, учащенные удары въ дверь послышались среди шума и завыванья свирѣпѣющей бури.

— Наконецъ-то! Это Николь!

Съ этими словами старуха схватила ночникъ и поспѣшно спустилась внизъ.

Наши путешественники не успѣли обмѣняться ни однимъ словомъ, услыхавъ внизу смѣшанный шумъ голосовъ, среди которыхъ явственно раздались слѣдующія слова, произнесенные тономъ, заставившімъ содрогнуться Спіагудри.

— Молчи, старуха, мы останемся. Молнія влетаетъ въ запертыя двери.

Спіагудри придвинулся къ Орденеру.

— Господинъ! — простоналъ онъ: — Мы погибли!..

Стукъ шаговъ послышался на лѣстницѣ и въ комнату вошли два человѣка въ священническихъ одеждахъ, въ сопровожденіи испуганной хозяйки.

Одинъ изъ нихъ высокаго роста носилъ черный костюмъ и круглую прическу лютеранскаго пастора; другой, малорослый, одѣтъ былъ въ рясу отшельника, опоясанную веревкой. Изъ подъ капюшона, спускавшагося на его лицо, виднѣлась черная борода, а руки были спрятаны въ длинныхъ рукавахъ рясы.

При видѣ миролюбивой наружности вновь прибывшихъ, Спіагудри пришелъ въ себя отъ ужаса, внушеннаго ему страннымъ голосомъ одного изъ нихъ.

— Не тревожься, милая, — сказалъ хозяйкѣ священникъ: — христіанскіе пастыри воздаютъ добромъ даже тѣмъ, кто имъ наноситъ вредъ; станутъ-ли они вредить тѣмъ, кто оказываетъ добро? Мы смиренно умоляемъ дать намъ убѣжище. Если преподобный учитель, мой спутникъ, только-что рѣзко отвѣтилъ тебѣ, онъ конечно виноватъ предъ тобою, такъ какъ онъ забылъ наложенный на насъ обѣтъ умѣренности и воздержанія. Увы! И самые святые люди не безъ грѣха. Я заблудился на дорогѣ изъ Сконгена въ Дронтгеймъ, ночью, безъ проводника, не зная гдѣ укрыться отъ непогоды. Преподобный братъ, встрѣченный мною, тоже вдали отъ его обители, удостоилъ разрѣшить мнѣ отправиться съ нимъ сюда. Онъ восхвалялъ мнѣ твое радушное гостепріимство, добрая женщина, и очевидно не ошибся. Не говори намъ подобно злому пастырю: Аdѵеnа, сur intras [11]? Пріюти насъ, достойная женщина, и Господь убережетъ жнивы твои отъ грозы, Господь пошлетъ стадамъ твоимъ убѣжище отъ непогоды, подобно тому, какъ ты пріютила заблудившихся странниковъ.

— Старикъ, — сурово прервала его хозяйка: — у меня нѣтъ ни жатвы, ни стада.

— Ну, если ты бѣдна, Господь благословляетъ бѣдняка прежде богача. Долго лѣтъ проживешь ты со своимъ мужемъ въ почетѣ и уваженіи не за свое богатство, а за добродѣтели. Дѣти твои подростутъ, пользуясь всеобщей любовью, и пойдутъ по стопамъ отца…

— Молчи! — вскричала женщина: — Все останется такъ какъ есть и дѣти наши состарятся презираемыя людьми до конца нашего рода, изъ поколѣнія въ поколѣніе. Молчи старикъ! Благословенія обращаются для насъ въ проклятія.

— Силы небесныя! — вскричалъ священникъ: — Кто же вы? Въ какихъ преступленіяхъ проводите вашу жизнь?

— Что называешь ты преступленіемъ? И что добродѣтелью? Здѣсь мы пользуемся привилегіей: мы не можемъ быть добродѣтельными и не можемъ совершать преступленія.

— Разумъ этой женщины омрачился, — сказалъ священникъ, обратившись къ малорослому отшельнику, сушившему передъ очагомъ свою шерстяную рясу.

— Нѣтъ, старикъ, — возразила женщина: — узнай теперь, гдѣ ты находишься. Лучше внушить ужасъ, чѣмъ состраданіе. Я не помѣшанная, я жена…

Звучный отголосокъ сильнаго удара въ дверь башни заглушилъ, послѣднія слова старухи, къ величайшему разочарованію Спіагудри и Орденера, которые молча, но внимательно слушали разговоръ.

— Да будетъ проклятъ, — пробормотала женщина сквозь зубы: — синдикъ Сконгена, отведшій намъ для жилья эту башню при дорогѣ! Быть можетъ, и это не Николь.

Все же она взяла ночникъ.

— Что за бѣда, если и этотъ окажется путешественникомъ? Ручей можетъ течь тамъ, гдѣ пронесся потокъ.

Оставшись одни, четыре путешественника принялись осматривать другъ друга при свѣтѣ очага. Спіагудри, испуганный сперва голосомъ отшельника, но затѣмъ успокоившійся при видѣ его черной бороды, быть можетъ, снова затрясся бы всѣмъ тѣломъ, если бы примѣтилъ, какимъ пристальнымъ взглядомъ осматривалъ тотъ его изъ-подъ своего капюшона.

Воцарившееся молчаніе прервано было вопросомъ священника.

— Братъ отшельникъ, я принялъ васъ за католическаго священника, уцѣлѣвшаго отъ послѣдняго гоненія, и полагалъ, что вы возвратились въ свой скитъ, когда, къ моему счастью, я повстрѣчался съ вами. Не можете ли вы сказать мнѣ, гдѣ мы находимся?

Полуразрушенная дверь съ лѣстницы отворилась, прежде чѣмъ братъ отшельникъ успѣлъ отвѣтить на вопросъ.

— Жена, гроза собираетъ толпу и за нашимъ гнуснымъ столомъ, отъ грозы ищутъ убѣжища и подъ нашей проклятой кровлей.

— Николь, — отвѣчала старуха: — я не могла помѣшать…

— Да что намъ за дѣло до гостей, коли у нихъ есть чѣмъ платить? Не все ли равно, какъ заработать золото, давъ ли пріютъ путешественнику, или задушивъ разбойника.

Говорившій остановился въ дверяхъ, такъ что четыре гостя могли хорошо разсмотрѣть его. Это былъ человѣкъ колоссальнаго тѣлосложенія, одѣтый подобно хозяйкѣ въ красное саржевое платье. Его огромная голова, казалось, прямо сидѣла на широкихъ плечахъ, что составляло рѣзкій контрастъ съ длинной, костлявой шеей его граціозной супруги. Онъ былъ узколобый, курносый, съ густыми нависшими бровями, изъ-подъ которыхъ, какъ огонь, въ крови сверкали глаза, окруженные багровыми вѣками. Нижняя часть его лица, гладко выбритая, позволяла видѣть широкій ротъ, отвратительная улыбка котораго раскрывала губы, почернѣвшія подобно краямъ неизлѣчимой язвы. Два клока курчавыхъ бакенбардъ, спускаясь съ его щекъ на шею, придавали его фигурѣ четырехугольную форму. На головѣ его была войлочная шляпа, съ которой ручьями текла вода и къ которой онъ и не подумалъ прикоснуться рукой при видѣ четырехъ путешественниковъ.

Завидя его, Бенигнусъ Спiагудри вскрикнулъ отъ страха, а лютеранскій священникъ отвернулся съ удивленіемъ и ужасомъ, не смотря на то, что вошедшій, котораго онъ узналъ, обратился къ нему съ слѣдующими словами: