Счастье мне в руки – вот бы досталось!Кто мне пожалует то волшебство?Не перейти ни самую малостьЗа четверть века – вот, только всего…Жить без претензий, в доме белёном:Домик близ моря и в зелень одет.Морем дышать мне, бризом солёным,Жарил сардинки бы я на обед.Бог с ней, с удачей, денег не надо,Ренты доходной и ценных бумаг.Я б экономил: фрукты из сада,Много не тратил и жил себе так.Вечером шёл бы мимо колодца:Девушки смотрят мне нежно вослед…Кто-то из них так славно смеётся,Кто-то затянет и звонкий куплет.Не озабочен, прост и безгрешен,Вечно доволен я тем, что со мной.И получил бы, в жизни утешен,Царство небесное этой ценой.Что мне в таланте? Жить надо просто,Кто размышляет, тот – сам себе тать.Мне бы считать, хоть до девяноста,И не писать бы мне – только читать.Жёнушка, дети! Жизнь обустроить!Жёнушка-горлица, так весела!И не замедлит радость удвоить:Чтоб у голубки и дочка была.Счастьем бы светлым жизнь выплеталась!Только – проснёшься – и нет ничего!..Счастье мне в руки – вот бы досталось!Кто мне пожалует то волшебство?Париж, 1892
Девушкам Коимбры[1]
1
Печаль небеса скрывают,Печаль таит водоём,Печальны горы бывают,Печаль и в сердце моём…2
Ах, тополь чёрный с наростом,Давно ты в лесу царишь.Мой дед – и видом, и ростом,Вот только не говоришь.3
Мой плащ укроет от стужи:Сидим под ним до зари.Он цвета ночи снаружиНо с блеском лунным внутри.4
Ах, колокол Санта-Клары,По ком ты звонишь с утра?По той роняю удары,Что пела ещё вчера!5
Рыбак, не рыбка – русалка,Не нужен ей червячок.Чтоб вышла доброй рыбалка,Цепляй цветок на крючок.6
Облатка луны качнётсяНа глади тихой реки.Плесень её не коснётся:Она из святой муки.7
С кувшином пойду на плёсы,Пустым принесу назад.Мои ль в том повинны слёзы,Мондегу ли виноват[22]?8
Зимой на волнах ленивыхКачаешь стаи гагар!Мондегу юниц красивыхИ шестиструнных гитар!9
Не стоит мир очерствелыйТех слёз, что в глазах видны!Голубкой оденься белой…– Бывают они черны!10
Вдыхая свеч аромат,О чём молчат урсулинки?Сердца тревожно стучат,Но тайну хранят косынки.11
Священник вам не дал соли[23],Желаний моих уста.Их слаще не знал дотоле:Вкусней клубники с куста.12
Манел на Пиу[24], к немуЧто день, хожу на свиданьеСпросить, как там одному,Не скучно ли ожиданье.13
Студенты вьются вокругИ все влюблены, ей-Богу!Окончит курс милый друг,Уедет, забыв дорогу…14
Несите скорей кувшины:Две струйки из глаз моих.Ещё ни с одной вершиныКлючей не било таких.15
Груди твои – два гнезда,Там ждут птенцы-невелички.Жадно стремятся тудаМоих поцелуев птички.16
В ночь Божья Мать занята:Лучатся и нить, и спицы.Вяжет чулки для Христа,А лунный клубок – в кринице.17
Улей – гитара моя:Там пчёлы снуют в заботах.От пчёлок-звуков, друзья,Медовые фадо в сотах.18
Огни, гитары, напевы!Снов золотая пыльца…Пляшите, пляшите, девы!Бейтесь, стучите сердца!Коимбра, 1890
Письмо Мануэлу[1]
Прости меня, мой Мануэл, что допозднаБрожу опять, но это не моя вина.Виной – Коимбра, злая грусть её пейзажа,Что ноет всё больней, мне душу будоража.О новостях? Послушай, нервы, как разъяты!Ты ветер попроси сдержать свой бег проклятый.Умолкни, стонущий, послушный ветра бегу,Шум чёрных тополей на берегах Монтегу!Чем ветру плакать так, пусть тучи разверзает,Зальёт слезами боль, ту, что его терзает.Меня он мучает! Скажи ему, скажи!Ах, он мне тягостней, чем старые ханжи,Молитв мелодию бубнящие галопом,Страшней медведя[25], что с усердьем узколобымУрок ответит свой, страшнее, чем алмаз,Скрипящий по стеклу, чем холод лживых фраз…Реви же вихрь, реви и пожирай мне душу,Залей рассудок мой, как море топит сушу,Впитав всю темноту, безвыходность стенаний.И волны – лунный свет моих воспоминаний.В моей лачуге, в ночь, частенько так бывает:Колдует ветер, духов с моря вызывает:Дни лета прошлого, безумия и света,И там часов каминных сердце бьётся где-то…Какие времена, как звёздочки, вдали?Ты знаешь, Мануэл: те, что уже прошли!И грусть от этого, и слёзы накипают,И меркнет лампочка, и тени наступают.А сон уходит, и привидится мне скоро:Песок искрится, вдалеке встаёт аврора,Плыву в челне по морю Господа Христа,И смуглый Габриэл[2] на вёслах… Даль чиста.А призраки идут, из тьмы идут на свет,В одеждах чёрных расставаний прежних лет,О, сколько их! Мечты, видения офелий,Звездами дальними мерцая еле-елеНа небе памяти нежнее и печальней,Прошепчут исповедь студенту в скромной спальне.Виденья милые! Ко мне, забудьте страх!Река сладчайшая[26], сквозной туннель в лесах!Здесь Анту плыл, и за челном струилась пена…И к мосту Таварéш спускаясь постепенно,Нагими плавали в полдневную жару[3]!И всё прошло! Лишь пены хлопья на ветру!И всё прошло…Теперь не то: какие шутки!Ведь, как в монастыре, у бакалавров сутки.Приходится терпеть студенческому люду:Профессора снуют и нос суют повсюду!И лишь когда закат восстанет над рекой,И в бакалаврские сердца войдёт покой.Едва коза[27] проблеет жалобы, как сразуСпич прозвучит: на полчаса всё те же фразы…Студенты по домам спешат, как сельский людС полей идёт в тот час, как «Троицы»[28] пробьют.Ах, Мануэл, ты говорил, и ты был прав,Когда решился я, в Коимбру путь избрав:«Не стоит, Анту[29]…» – говорил, но всё напрасно…Пошёл – и курса не закончу, это ясно.Насколько б лучше мне по-прежнему учитьсяВ природной школе, ведь могу я поручиться:Вольнее нет и нет ей равных в этом свете!Профессор Океан – знаток на факультете!Он нам прочёл из психологии немало,Всего лишь года, чтоб закончил, не хватало.Уроки наблюдений, истин вечный блеск,Был полон тайного значенья каждый всплеск,И ветра стон, и солнца пламенное веко…Уже прочёл он всё о сердце человека.Я на Коимбру променял приют лесной,Где ректор-Пан стихи читает под сосной!Зачем? Да, может быть, причина просто в лени:Коза – там дрозд, поёт, чуть свет прогонит тени…Ах, Мануэл! Тоска! А издали мечталось…Но то же, что всегда, со мною снова сталось:Лишь даль меня влечёт, мистерия надежды,Ну а вблизи – спадают лёгкие одеждыС моих иллюзий и – вдруг всё перевернулось.Душа от изумленья всколыхнулась…Вот и таверна знаменитая Камелий[30]Была ты небом для меня, на самом деле,Где ужин подаёт Мадонна, не иначе,Студентам старших курсов, баловням удачи.Ах, на Мадонну я взглянул из-за кулисы:Камелий больше нет, осталась «camelice»[31].Но проступает в суете пустой, постылой,Другой Коимбры, легендарной, облик милый…Свет лунный здесь так ласков! Ну, а девы, девы…Как поцелуй пьянят, чаруют их напевы,Средневековые повадки и черты —Какие девушки!…Ах! не поверишь ты!Когда цвет ивы оттенил декор балконов,Нашёл и я себе весёлых компаньоновПо дому. Возле них, как солнышко пригреет.Вот, Марио[4]– всегда развеселить сумеет.При нём и смерть бела, и значит, будем живы:Смеются даже ветхой мантии разрывы!Фернандо[5] не видал? Как остроумен, страх!Ну, вылитый из Сантареня он монах!Дуэт голландочки, блондинки в горностае,И португальца… Ну, а Мишку[6]? То святаяТереза Иисус в мальчишеском наряде…Ну, приезжай сюда, дружище, Бога ради!Я знаю, ты пленишься этой стороной,Давай мне руку, и пойдём скорей со мной!Пробило четверть: перерыв. Ну, вот, смотри!На это стоит посмотреть, держу пари…На галереи, где века гуляли мавры,Сейчас из тесных клеток выйдут бакалавры.Их спины сгорблены, а голоса негромки…Ну, кто поверит, что они и есть потомкиОтважных моряков шестнадцатого века?Худые, бледные, учителей опекаИх обескровила… Да ты не хохочи:Ну как такие смогут взяться за мечи?– И доктора[7]? – Вон те, которые построже.Два исключения, другие все похожи:Великий Пост Души! На всех печать поста…Смеёшься? Нам с тобою, грешным, не чета.А тот надменный великан со статью кедра,Что на меня так нежно смотрит, – это ПедроПенеду[8]!Педро мой! И надо так случиться,Что я, счастливец, у тебя могу учиться!О, Педро! Милый друг! Душа моей души!Я помню маленьким, когда в ночной тишиКапризничал, то нянюшка моя, бывало,Меня пугая, буку – Педро – призывала.Я затихал, она ж, используя находку,Ну, имитировать тяжёлую походку…– Тук! Тук! – Сейчас войдёт! Не любит он нытья!И ты входил, о Педро, в страхе видел я!Мой старый Педро! Призрак, пугало из детства!Я так тебя люблю, что даже знаю средство,Как сохранить твой труп нетленным на века(Однако Педро не умрёт наверняка!):Возьму тебя и, увенчав зелёным миртом,Засуну в башню, что заполню чистым спиртом,И для потомков налеплю на ней гигантскийЯрлык: «Аль-Бейд, король, владыка мавританский».Чу!.. Мануэл, сигнал! На волю поскорей!Пойдём…Ведь солнце нас встречает у дверей,Там душу освежим, целуя и любя…В места мистические поведу тебя:Пейзажей нет и незабвеннее и краше!Тентýгал, Тóрреш, Сéлаш, Оливáйш, Сернáше,Фигéйра-деЛорвáн, Кондéйша, Назарé[32]!В моём вы сердце, как листочки в янтаре…Течёт из сердца в бликах солнечных лучейВоспоминаний несмолкающий ручей.Кондейша?Ну, пошли, там праздник бьёт ключом!– А солнце, пыль, толпа?! – Нам это нипочём!!Глаза девичьи – лунный свет, и нежны лица.Студентам с девушками любо веселиться:Цветы с груди подруг срывают, трепеща,И плечи их укрыть спешат полой плаща.А старики молчат, мешать-то нет нужды:Один лишь поцелуй не натворит беды!Сельчане пожилые незамысловаты,Подходят за советом: мы же адвокаты,У нас – смекалка, ум и знание закона,В народе к «докторам» почтение исконно.Подходят: что им делать? Лишь пробились всходы,Тут ливни, как на грех – весь труд испортят воды…– Что делать? Пейте их! – подскажут им нарочно.Уходят, обещают выполнить всё точно.Тропинка вьётся возле ярких страстоцветов…Ах, горе вам, бедняги, от таких советов!Тентугал?Утра синь! Бери скорей перчатки.Где шляпа? Собрались? Ну, вот, и всё в порядке.Всего-то десять миль, и тракт сейчас пустой,Алберту[9] ожидает нас и милый Той[10].Сегодня чудный день! Таким был мир в начале!С утра я видеть не хочу ни в ком печали!Дари нам осень аромат свой колдовской!Прочь, меланхолия! Вокруг – покой, покой!..Вот чёрных тополей нагой, печальный ряд.Щеглы на ветках, пусть вас пеньем оживят!Стоите, грустные, с восхода дотемна,А ветер к вам несёт листву и семена,И птиц, и дождь, и сор, и тучи комарья…Бедняжки, тоже одинокие, как я….А осенью вас ветер дерзко оголяет,Сгибает до земли и кашлять заставляет…Стоите в саванах, готовы для могилы,Напоминает мне ваш ряд, ваш вид унылыйДомишки с краю для чахоточных в селе.И встретимся ли, нет – мы боле на земле?Но вечный есть покой и вечная краса,И души всех взойдут на эти небеса,Кто жил и принял смерть и в море, и на суше —И души чёрных тополей, и наши души.И там мы свидимся опять, где нет страданья…До встречи тополя, до нашего свиданья…И вот, уже пейзаж тоскливый за спиной,Пошли холмы звенеть травою-тишиной,Быки пасутся, мессы птиц в небесной шири…И солнце сеет справедливость в нашем мире…На костылях калеки, еле тянут ноги,Повозка наша быстро катит по дороге,Монетки брошу я, на них лучи играют,А внучки бедолаг монетки подбирают.Вот Сан Жуан ду Кампу утонул в пыли,И, наконец, Тентугал забелел вдали.Тяни, Пятнистый, живо, мальчик, постарайся,Ещё чуть-чуть – и отдых, ну, не упирайся!Мы едем всё быстрее, и пыль за нами вьётся…На месте!А Тентугал солнечно смеётсяДомишками своими… Чудное местечкоЛюблю его: здесь лес, и монастырь, и речка!..Монахиня здесь есть: краснею и бледнею,А словом ни одним не перемолвлюсь с нею.Куплю у ней пирог, проделав путь неблизкий,Мечтаю: в пироге есть место для записки!А это, ведь, конверт, себе я говорю,А вдруг в нём сердце милой, вот я посмотрю!..Разрезал, а внутри – корица и мускат…И сердце лишь своё я повезу назад.Коимбра, 1888-1889-1890
Саудаде
Тоска – «саудаде», тоска – ностальгия,Печальное слово!Гаррет так любил эти звуки благие,Как память былого!По деве с Мондегу, с Мондегу родного,Тоска без концаЛилась, выливалась из глаз у немого,Из уст у слепца.Тоска – ностальгия! Она вышивала,Слеза на ресницах…Трудясь над приданым, она напевала,О птицах, о птицах…Тоска! Как любила она напевать,Идя от новены…Смотрите: похожа на Божию Мать:Черты вдохновенны!Тоска-ностальгия меня настигаетПод шелест дождя:«Тот, кто напевает, беду напугает»[33],Я пел, уходя…«Студент – твой Виржильу, во Францию доляЕго увела!Не плачу, его задержаться неволя,Ах, мне бы крыла….«Сто рек, эти реки шумливы и скоры,Меж нами легли…За теми горами другие есть горы,Другие вдали!«Ах, годы разлуки промчатся, промчатся,Вернётся учёным,И в церковь святую пойдём мы венчатьсяС моим наречённым!«Виржилиу – ангел; как я – он высокий,Замру, вспоминая…Его поцелуи… Исполнятся сроки,Ах, Матерь Святая!«Любовь – утешенье, венчанье на царство,От скуки заклятье!Любовь – та болезнь, от которой лекарствоЛишь смерть иль объятья.«Хотела сказать о любви у вербены:Лишь имя шептала…Ирене молчала (Зовусь я Ирене)И вся трепетала.Как шёл он к калитке, луна голубела…«Останься», – шептала.Ах, эти глаза! Я всегда их робела…И смотрит устало!«Ах, профиль Терезы в заветной тетради,Вечерняя синь…О, сумерки в Лáпе, о ночи в Эштрáде,Шопáл и Жарди́нь!«Глаза, как провалы, лицо восковоеМне видится снова!И голос Виржильу, ах, слаще он вдвое —Из мира иного!«Тоску изливаю в молитвах и пенях:Прошу одного…Горят мои свечи, и я – на коленях…Но нету его!«Рождались деревья, росла вместе с ними,Как прутик, легка!Засохли деревья, сменились другими…Ах! жизнь коротка!«Ты, речка любови, течёшь из Портéлы,Впадаешь ты в море,Не видишь ли парус? Не видишь ли белый?На вольном просторе…«Мондегу, летишь ты горами и чащей,Вдоль пашен, полей.Мондегу приливов, стремнины журчащей,Больших тополей!«Но, ах! Мой Мондегу, певучий, любимый,В тени бересклетаПриходит – уходит, всё мимо, да мимо,И нет мне ответа….»Париж, 1894
Путешествия по моей земле
Смотрю на угольки в жаровнеИ вспоминаю, всё любовней,Деньки, когда я был юнцом;И счёт часам в мечтах теряю:Поездки[34] наши повторяюПо Дору[1] старому с отцом.Какие чудные вояжи!Сложив пожитки в саквояжи,С рассветом мы готовы в путь.– Прощайте! Коротка разлука,– Адеуш[35]! – колокольцев звукаНу как теперь не вспомянуть?Катилась день и ночь карета,Звенела в переливах цветаОт света пьяная земля.О, Боже! Было всё так ново:И запах луга травяного,И лёт неспешный журавля.Тока и ветряки, сараиИ замки – всё в себя вбираю,Что мимо движется в окне..Пейзаж возвышенный и милый,Как чреву, что меня носило,Тебе обязан всем во мне.На проводах вблизи усадебЛюбились в месяц птичьих свадебИ трясогузки, и щеглы.А реки, тихие в долине,У моря пенились в стремнине,Гривасты, взбалмошны и злы.Под солнцем – злато кукурузы!Там пахарей пестрели блузы:Внеси навоз, добавь золы,Соху готовь, да помни сроки…На целине звучал далёкийПротяжный рёв: «Эгей! Волы!»Когда ползла карета в гору,Скрипя и жалуясь, в ту поруКрестьян встречали мы; чуть светПоднявшись, ждали у обочин.Я грустен был и озабочен,И долго им глядел вослед.Их облик робок и смиренен,Скорее жалок, чем степенен,Как с горечью я отмечал.Снимали молча шляпу или«Благословен Господь!» твердили,«Да славится!» – я отвечал.И мягко сумерки спадали,Ещё закатом рдели дали,И плакал ледяной родник.Кто Траз-уж-Монтеш[2] позабудет?Шум родника здесь жажду будит.Пробившись сквозь густой тростник.И вот – подъём на тракт Новелаш[3],Здесь толстый красный КабанелашВручал мне вожжи и при томШутил, что кони упросили:Со мной они довольны были,Я их не мог стегать кнутом.Гостиница за поворотом,Стремимся мы к её щедротам:Дом славный, звался он Казайш[4].Приветны доны Аны взоры:«Чего хотят мои сеньоры?»Бифштекс божествен, хлеб свежайш…«Садитесь, кушанья простыли».Ох, блюда вкусные, простые,Смеялось на столе вино,В часах кукушка куковала…Но Кабанелаш входит в залу:«Идёмте, в путь пора давно».Я видел, как на небосклоне,У португальской ночи в лонеСветило яркое зажглось,И светом предрекло бесстрастным:«Поэтом будешь и несчастным!»Так сказано, и так сбылось.Мой бедный Принц, о чём мечтаешь,В каких ты небесах витаешьПод сенью звёздного шатра?Или, рождённый трубадуром,Любовным мучишься сумбуром:Любови первой – грусть сестра…И вновь на землю тени пали,В плащах согревшись, люди спали.Бывают ночи так свежи…Я спать не мог, о, Бога ради!Ведь дальше, там, на Тровоаде[36]Порой случались грабежи!Разбойники! Мечта мальчишки!Плащ, пистолеты: всё, как в книжке,Я б путникам не угрожал,Зла против них не умышлял бы,А милостыней оделял бы,Подвешенной на мой кинжал.Что ночь – светлей луны сиянье,Под слёз её очарованьеКарета всё катилась в синь.И к полночи всенепременноВ село въезжали мы надменноПод звон бубенчиков: «Тлинь-тлинь».Наш дом среди большого садаСиял огнём, как для парада,Смущённо отступала мгла.Казалось, что со всей округиСбежались со свечами слуги,И бабушка с улыбкой шла.О, Иисус! Тут не до скуки!«Что за глаза, какие руки!О, Боже!» – слёзы из-под век…Объятия, вопросов мореИ восхищение во взоре,Как будто я здесь не был век.«Скажи, а как твои занятья?Хотела бы тебя видать я Учёным!Смог бы отдохнуть.Устал в своей Коимбре, бедный?Цветочек мой, худой и бледный!Уж не любовь ли нудит грудь?Пойдём-ка, отдохни с дороги», —И наставленье на пороге:«Смотри: со светом не уснёшь!»А в комнате в часы ночныеУютно, простыни льняные…О, запах льна, он так хорош!Вода для умыванья плещет,А всё во мне уже трепещет,Я мысленно стихи пишу.«Мой мальчик, помолись в постели,Свет не забудь же, в самом деле…»«Ах, бабушка, уже гашу!».Притворно, для родных, зевая,Я книзу проносил, скрывая,Гаррет[37], о, страсть моя! Читал…Чуть погодя, мольба всё та же:«Цветочек, ты не слышишь даже!Свет погаси, ведь ты устал!»«Гашу, гашу!» – спешил с ответом,А всё читал; перед рассветом —Вновь бабушка: «Ответь, ты спишь?»Я спал, рассвет вставал, желтея,Мне снились тётя ДоротеяИ милый Жулиу Диниш[38].О Португалия родная,Эпоха детства озорная…Я на чужбине всё сильней Люблю вас!Не имел наследства,Не знавший путешествий детстваИль бабушки – под стать моей!Париж, 1892
Чёрные фиги
– О, вы, зелёные смоковницы, что плачутПо всем путям, людьми от века нелюбимы!И новобрачные под ваш шатёр не прячутЛюбви бесценный дар от нас, идущих мимо.– Зелёные фиги, зелёные фиги,Пускай говорит!Любовь ваши кроны у старенькой ригиВ эдем претворит!– Весь мир не терпит вас, от мала до велика,Пичуги гнёзд своих в ветвях у вас не вьют.И место, где вы есть, и сумрачно, и дико,И грязь, и лужи там, а вовсе не уют.– Одну посадите вы мне над могилой,Запомните ж вы!Пусть фиги чернеют, как траур унылыйУ бедной вдовы!– Ваш запах тягостен и вреден обонянью,Противен всем вокруг, и не о знати речь…Крестьянин, нос зажав, меж вас проходит раньюИ ввечеру он в печь – не вас несёт зажечь.– Ваш запах, как ладан (не знаю душистей!),Ну, как не ценить?Ах, если б для милой на тонком батистеЕго сохранить…– Костлявые, в тряпье зелёном и без кожи,К нам ветви тянете, а вид ваш озабочен…О милостыне вы нас просите, похоже,Как нищие, что ждут прохожих у обочин!– Ах, нищим подобны, и спины вы гнётеПод грузом плодов!Никто не подаст вам, вы – нищим даётеОт ваших трудов…– О, горе вам! гниёт упавшая лесина,И плотник не придёт использовать её.Для виселицы лишь подходит древесина,И вешают на ней презренное ворьё.– Ещё клеветы я глумливей, – о, Боже! —Не слышал досель!Из фиги хочу себе брачное ложе!…Потом колыбель.– Друзей у смоквы нет среди других растений…А капли чёрных фиг средь голизны видней, —Они, ведь, капли слёз всем ненавистной тени:Повесился он здесь в один из страшных дней!– Ах, чёрные тоже, на белом так чётки,Мне сердце пронзили —На скорбной Голгофе в руках Его чёткиСкользили, скользили…– Когда смоковницу откроет лунный свет,Нагую осенью, под нею лист опавший,Я вижу пред собой Предателя скелетОн плачет вечно тут, Учителя предавший.– О, вы, мои фиги, забудем досаду,Пускай говорит!Огонь ваш в камине, чарующим фадоПылает – горит…Коимбра, 1889
Колокола
1
Колокола поют венчанье,Светло звучанье!Колоколов светло звучанье,Поют венчанье!Ах, девушка, красива и стройна!Глаза лучатся!Народ с восторгом шепчет: «То Луна,Её черты лучатся…»Когда с невестой, – как она стройна!Пойду венчаться,Народ у церкви скажет: «То ЛунаИдёт венчаться…»2
Колокола звонят крещенье,Как стройно пенье!Колоколов так стройно пенье,Звонят крещенье!И окунают ангела в водицу,Водой омыть,И окунают ангела в водицу,Водой грязнить.Ах, крёстная, услышь, как, бедный, он кричит:Ты плач его уйми, утешь его, люби, —Потом утешит Смерть, а душу Бог призрит:О, не скорби…3
Звон погребальный плывёт над Минью[39]Небесной синью!Звон погребальный небесной синью,Плывет над Минью!Мой ангелочек, какой нарядный!Гляди! Гляди!Из кожи туфли, расход изрядный,Гляди! Гляди!Телячьей кожи, расход изрядный,Гряди! Гряди!Пойдёшь в могилу, такой нарядный…Гряди! Гряди!4
И колокол зовёт к новене,Звук сокровенней.Звук колокола сокровенней,Зовёт к новене.О, девушки, в покое забытьяМолитесь!Литания о душах, как моя,Молитесь!О, Матерь скорбных, мой оплот средь бытия,Быть может, дочь ты дашь мне в час благословенный,Чтоб мог идущей с матерью её увидеть яВо дни новены…5
К последнему причастью звонСо всех сторон.Доносится со всех сторонК причастью звон.Зажгите, люди свет в ночи,Зажгите!Пусть плачет в окнах воск свечи,Зажгите!Пронижут небо звёзд лучи,Зажжётся!Сейчас меж звёзд душа в ночиЗажжётся…6
Чу, похоронный звон в предместье,Звонят все вместе,Колокола звонят все вместеВ одном предместье.Они лежат под образами.Сеньор! Сеньор[40]!Лежат с закрытыми глазами.Сеньор! Сеньор!Грущу о тех, кто молчалив под образами,Ах, рану ты мою не береди…С закрытыми глазами! С закрытыми глазами!И руки на груди.Вот, похоронный звон в предместье,Длин! Дланг! Длинг! Длонг!Колокола звонят все вместе,Длонг! Длин! Длинг! Длонг!Париж, 1891
Полная луна
Под влиянием луны
Вновь осень. Воды дальние горят:То солнца бриг пылает, умирая.О, вечера, что таинства творят,Что вдохновеньем полнятся до края.Дороги, как вода, вдали блестят,Текут они, как реки в лунном свете,А рек сереброструйный стройный лад,Как будто трасс причудливые сети.И чёрных тополей трепещет ряд:Шаль просят, чтоб согреться, у прохожих,А трясогузки так пищат! пищат!Справляя свадьбы в гнёздышках пригожих.Как благовонье, мелкий дождь душист,Так сладко ртом его ловить левкою!Невеста-деревце под ветра свистРоняет флёрдоранж, взмахнув рукою.Залётный дождик – гость из дальних стран,Давно безводье землю истощает.Гремит с амвона падре-Океан:О пользе слёз Луне он возвещает.Луна, в чей плен так сладостно попасть!Луна, чьи фазы помнят при посеве!На океан твоя простёрта власть,На женщин, тех, что носят плод во чреве.Магичен в полнолунье твой восход!Твой ореол – Поэзии потоки,Их, кажется, струит небесный свод:Смочи перо – и сами льются строки…Октябрьским вечером придётЛуна Сменить волшебным свет бесстрастный Феба.Изящества и прелести полна[41],Монашка вечная ночного неба.Порту 1886
Дон Неудачник
Добрый друг, о котором пою,Невезучим родня горемыкам,Он предчувствовал долю свою:Родился с горьким плачем и криком!Бедный мальчик, заранее зная:Удручённым покоя здесь нет, —Горько плакал, родных умоляя,Чтоб его не тащили на свет.Восклицая: «Уже озорство!Ну, и хват! Так и ждёт нахлобучки!»Акушерка без спросу егоПодхватила под белые ручки.Вырос он, увидал без труда:Проку в жалобах, в общем-то, мало…В меланхолию впал он тогда,И она его не оставляла.Страсть любовная грянула грозноИ сразила его наповал.Суицидом он бредил серьёзноИ луне обещанья давал.Был в Коимбре однажды обед.Пьют студенты, витийствуют в раже!Он вина обоняет букет,Но не пьёт, ну, ни капельки даже!Да, подобного нет сумасброда:Он не ел, и не спал, и не пил.Он – наследник великого рода,От семьи – и аскеза, и пыл.Приходил в дом игорный, сеньоры,А друзей там его – без числа.– Ах! Он сглазит! – шептали партнёры.Так и было: им карта не шла.Как-то в мае приспела пора:Проводили призыв ежегодный.Он приехал, но все доктораПишут: к армии он непригодный.От несчастий уставший тогдаСтал он странствовать – в пику кручине,Но сходили с путей поезда,Пароходы тонули в пучине.Он спасался на шлюпке… Сердит,Бог морей всё ж карал по-хозяйски,То канал де Ла-Манш подтвердитИ сиятельный рыцарь Бискайский.Будь экзамен, будь конкурс какой —Средь последних всегда, бесталанный!И, вконец замордован тоской,Одержим стал он манией странной.Вот к примеру такой анекдот,Сами черти в насмешку внушили:Будто все, кто в деревне живёт,Погубить его разом решили.Он хитёр, не попал в западню,Значит, способы будут другими.И теперь ему дважды на днюВ воду яд подсыпают, как в Риме.Что же делать? Он рыб достаёт:Пусть поплавают прежде в кувшине!Живы рыбки – без страха он пьёт, —Только эдак и дожил доныне!Как наивны его миражи…Ну, давайте рассудим толково:Вы-то сами, мои госпожи,Вы смогли бы любить вот такого?Ум живой и всегда увлечённый,хоть и помнит, что всё – суета,Он теперь на земле освящённойИщет мощи Исуса Христа.Вы, сеньоры, пускаетесь в свет,Может, встретите вы горемыку:Просьбу вспомните, важный предмет:Земляку передайте привет…Бедный Шику, мой друг! Бедный Шику[1]!Париж, 1893
Моя трубка
О, трубка! Дивное кадило,Тебе я должное воздам,В честь прошлого, что так мне мило,Курить я буду фимиам.И этот дым, душист и тонок,Напомнит, как я вечерком,Ещё проказливый ребёнок,Боясь отца, курил тайком.Счастливыми, цветными снамиВозникнут, в памяти летя,Мужчина в полутёмном храме,За ручку с нянькою – дитя.И в тишине слепой и хрупкой,В ночной глубокой тишине,Оставив всё, с любимой трубкойБеседую наедине.Я с трубкой обо всём судачуВ той башне Анту[1], где живу.Проходит ночь…Порой я плачу,Куря и слушая сову.Ах, трубка, я молчу об этом,Но про себя печалюсь я:Верна ты дружеским обетам,Но где другие – где друзья?Укрыл давно их сумрак синий…Ближайшие, те, трое, Те[2]…Погибли или на чужбинеСледы их скрыты в темноте.Коль Бог настроен благодушно,Прошу о мёртвых, и во снеОни, печально и послушно,С кладбищ своих идут ко мне.Гостей из этой дали дальнейВстречаю, обращаясь в слух,Беседуем мы с ними в спальне,Пока не закричит петух.Другие странствуют по свету,Пять океанов, миль не счесть…Сто лет от вас ни строчки нету!И живы ли ещё? Бог весть…Сиротство так сродни покою,Живу, печалью осиян.Друзья, что навсегда со мною,Вы: осень, трубка, океан!Когда застынет кровь в ознобе,И я закончу путь земной,В украшенном, добротном гробеПодруга трубка, будь со мной!Сиделка, ты меня устроишь,Обрядишь и проводишь в путь,И коль глаза мне не закроешь,Не страшно! Только не забудь:Пускай моя подруга трубкаЛежит со мною, в головах.Набей её полней голубка:.Табак «Голд Флай» – я им пропах…Дружок, ну как отель «Могила»?Комфорт неважный в номерах?С тобой и здесь устроюсь мило,Забуду, что теперь я прах…Коимбра, 1889
Баллада о гробе
Сосед мой – плотник. Он торгуетОт Доны Смерти разным платьемВсё наметает, обмозгует,И шьёт, и рад своим занятьям.Всем деревянные костюмыОн мастерит: чужим и сватьям;Хоть бедняки, хоть толстосумы,Сработает на вкус любой,В пределах выделенной суммыУкрасит бархатом, резьбой.Моё пальто мне надоелоИ я не совладал с собой:Пошёл туда: – Костюм мне нужен…Сосед тотчас взялся за дело:Искал везде, забыв про ужин…– Вот этот дёшев, очень мил.(Он сшит по моде, не обужен,Я сразу о цене спросил).– Отглажу, чтоб при всём параде, —Добряк рубанок ухватил.Друзья, поверьте, Бога ради:Что на своих похоронахВ таком изысканном нарядеЯ буду денди – просто «ах!»Париж, 1891
Красная лихорадка[42]
Ах, розы винные! Откройтесь мне до донца!Целую вашу грудь, о, как она сладка!Хмелею всё сильней: я пью настой из солнцаО, этот терпкий вкус последнего глотка!Цветки кровавых роз! откройте грудь смелее,И запаха волна долины наводнит:Офелий лунный лик, в речной струе белея,В том запахе живёт, поёт, влечёт, манит…Камелии! чуть-чуть вы губы отворите:Луне, одной луне – томленье ваших чаш!Мне, наперстянки, яд пунцовый подарите,Тюльпаны, дайте мне багряный гений ваш…Ах, маки, я сражён, и вы – мой сон бредовый,И я пчелой вопьюсь в безумно-красный рот.Мой улей я создам, о, это дом медовый:Жестокой жажды жар…пунцовый сумрак сот…Вы, астры, щёки мне раскрасьте в цвет кораллаЧтоб кровью молоко и оникс лалом стал.Так после боя всё в крови густой и алой,Снаряды и сердца: кровоточит металл…Я страстоцвет молю, молю средь тьмы хулящей:Раскрой же лепестков истерзанную плоть,Ты, ярость цвета, ввысь извергни огнь палящий!О, красный хохот язв и мук твоих, Господь…Цветы раскалены – дымящие вулканы!О, лавою своей натрите вы меня!Во мне звучит оркестр из ваших гимнов тканый,О, дайте силы мне! О, дайте мне огня!О, дайте крови мне: пусть кровоток цветочныйВ моих сосудах жизнь блаженно разольёт!В них крови нет своей, они бесцветны, точноПечаль в них обжилась, на всём её налёт…Не скрыть больной души, но есть одна отрада.Цветы! Как встречу вас, скачу повеселев!И кровь тогда бурлит подобьем водопада,И вою, и реву, томимый жаждой лев!Врезаюсь в небосвод, где звёздная дорога,Где Бесконечность льёт кипящим серебром,И завершу полёт у стоп пресветлых БогаИз катапульты ввысь заброшенным ядром.Люблю я красный цвет! Пусть гостия закатаРассеет скуку мне, сожжёт печаль дотла…Но в миг, когда душа беспамятством крылата,Шарлотта, мой цветок! Она бела, бела…Леса, 1886
Закаты Франции
– Старое вино солнечного зноя!Чашу мне налей славного Грааля.Солнца багрецом, точно после боя,Запад-цирк залит под пятой мистраля.Чужестранцы вы, мне вы не родные,Франции закаты, не люблю вас, нет!– Солнце, ночь близка! В пелене туманаНапоследок твой шабаш хороводит…Падре-Океан из муки багрянойГостию слепил, причащать приходит.Троицы лучи на стекле цветные,Час, когда помол мельники честныеПонесут домой, оставляя след…Мощь твоя, закат! Дантов Ад камлает:Грозный бой светил! Праздник злых колдуний!Страшная, в крови, голова пылает,Заклиная день мраком новолуний.– В мире в этот час тишина такая!Франции закаты, не люблю вас, нет!Смеха семь цветов: радуга искрится,Там Иуды зрак меж орлов! О, Солнце!Пусть же развернёт свиток Плащаница,Лик Христа явив в каждом волоконце!В этот час замрёт суета людская:Мне кивнёт Инеш, лавку замыкая,И идёт с полей Педро, наш сосед…Солнце! Ты – титан сей летучей глыбы,Кровь её ты льёшь: вся в крови орбита.А сама Земля, то ль с креста, то ль с дыбы,То ль твоим ядром грудь её пробита…– Час, когда вода раскроит суглинок…Франции закаты, не люблю вас, нет!Море и закат! Зелень льёт пурпурным…Грозовая даль! Мчит мистраль сурово.В сумерках мычит лунная корова,Брызжет молоком, жёлтым и лазурнымЧас, когда пройдут в золоте пылинок,Девушки, что в храм горлиц-урсулинок,Чистый и благой свой несут рассвет…Ах, мои глаза! Двое старых пьяниц!Солнце! В честь твою – сладкий хмель муската!И горячкой в грудь винных чар багрянец…Здравие твоё, Сир Фальстаф заката!– Я люблю закат, но не столь кровавый,Франции закаты, не люблю вас, нет!Ну, прощай! Пора. К ночи разыгралисьМоряки-ветра, не по души ль наши?А светила в круг в кабачке собрались,Пьют они и пьют медленные чаши.О, чахотки след – плат от крови ржавый!О, небес плевок свету Божьей славы!Франции закаты, не люблю вас, нет!Париж, 1891
Наугад
Первый мужчинаКакой огромный мир! И я так одинок!Отец мой – небо. Мать – гора меж двух дорог.ГораЗнай: волосы мои – вся тьма лесов тенистых,И вены – речек синь, прозрачных, нежных, чистых.РекиМы – Лета пот, елей на травяном ковре,Луны водой святой мы станем в январе!ЛунаЯ – древнее ядро: столетьям несть числа,Как – Бога супротив – Земля войну вела…ЗемляОдно из яблок я, а было их немало…И к деве в некий миг я с яблони упала!ЯблоняЕщё плодов не счесть! Идите все в мой сад,Трясите яблоню – и звёзды полетят!ЗвёздыГлядимся в зеркало морей, роняя свет,Морские звёзды там рождаются в ответ…МореЯ – падре. Из воды мои святые книги:Зажгите мой алтарь, вы, красные молний миги!МолнииМы – сумрачных ночей крылатый дикий конь,Погоста Вечности блуждающий огонь.Вечность.Я – море нежное, здесь можешь отдохнуть.Надежды высохла река…забудь… забудь…НадеждаЯ умерла, ушла, нет более Надежды,У кипарисов на Земле – мои одежды.КипарисыМы кладбища покой всегда храним печальный:Указываем ввысь как символ погребальный.КладбищаВ раздумьи небеса: ещё вся рожь не сжата,Всех мёртвых не вместит юдоль Иосафата…МёртвыеСтолетья рушатся, и все проходят сроки —Мы ж – сони вечные, и вечно одиноки!Порто, 1885
У огня[1]
Ноябрь. Один! Мой Бог! Как этот мир мне скучен!И ни души нигде…Лишь марево свечей.Ночь длится без конца… О, Боже! Я измучен.Как ветра жалкий вой, моей душе созвученСплин этих нескончаемых ночей!Как холодно! Окно, где тесно чёрным тучам…Постель, как лёд… Жозеф[2], ещё угля!И лишь когда умрёт всё в пламени певучем,И сердце, догорев, взовьётся, став летучим,Сон снизойдёт, мне веки тяжеля…Мяуканье и вой – то ветра истерия:Шторм близится, и небосвод свинцов!На шкотах, эй! Рыбак! Читай «Аве Мария!»Вода так холодна! Безжалостна стихия…Как страшен вид плывущих мертвецов!Сон не идёт. Тоска! Под тихий свет лампадИ за окном струящуюся просиньМеня уносит боль. Распад сознанья, адСомнамбулический. Я вижу листопадВ апреле… О, души скорбящей осень!О, жизнь! Счастливцы те, чьей жизни рвётся нить,Я знаю: умирающие кротки…Твоё сиротство, Смерть, хотел бы я делить!Чу! Стук. Здесь кто-то есть? Вновь начало штормить?..То бедный Жорж! Он кашляет в чахотке…Ноябрь чахоточных! Пора недомоганийИ судорог последних до утра…Священник радостен и потирает длани,Аптека соберёт с больных побольше дани,У плотников – горячая пора…Вот поезд… Он меня на миг преображает,Но прошепчу: «Не надо, не прельщай…»«Прощай и в добрый путь!» Пусть нас мечта сближает,Пусть счастлив будет тот, кто нынче уезжает,И горе всем оставшимся… Прощай!Все странствия – обман, и в мире всё обман:Зло всюду – от людей, добро – от Бога…Антеро[43] милый прах! Там бьёт крылом баклан…Хочу молиться там, других не надо стран,Лишь в Áгеда испить воды немного…В Испании я был, там улочки узки,А Франция так по ночам пригожа!В Германии блуждал, одетый щегольски…Я видел много стран, моря, снега, пески…Тоска! Тоска! Везде одно и то же!Уймите звуки вы циничных этих песен,Пивные душные. О, звёзды в вышине!Природа, лунный свет! Мне здешний воздух пресен!О, тополя в ночи, чей запах так чудесен,Подобные мечтам… Ещё вы снитесь мне!Меня не мучит боль. Я счастлив этой веройВ Иную жизнь, там, в Небе ледяном.Я продал книги, я идеи счёл химерой,И медальон[44] ношу я на цепочке серой,Беседую с ним часто перед сном.А дождь идёт…Мой Бог! Как этот мир мне скучен!И в доме никого. Лишь ветер – в сто бичей.Ночь длится без конца… О, Боже! Я измучен.Как ветра жалкий вой, моей душе созвученСмертельный сплин моих отравленных ночей!Париж, 1890–1891
Луна ущербная
Всадники
– Всадник, что так мчишься рьяноИ куда – средь темноты? —Ветер воет окаянно,Продираясь сквозь кусты.Молча скачет меж бурьянаВсадник, погружён в мечты.– Ты куда – галопом мчишься,Воздух рвёшь на лоскуты?В монастырь ли постучишься?Алчешь горней чистоты?Что же ты меня дичишься?Для псалмов – мои альты.– Коль письмо везёшь, доставлю,Ну, давай сюда листы,За минуту службу справлю,Право, сам увидишь ты.Рыцарь скачет, как на травлю,В удила впились персты.– Вот обитель, нам негожеОпасаться высоты.Раздобуду я одёжи,А подходы не круты.И луна поможет тожеПрясть воздушные мосты.– Может, ты поход готовишь?Конь мой – чудо красоты!Сядь – и нас не остановишь,Все старания пусты.Что же брови ты суровишь?Не победы жаждешь ты?– Помогу я другу милу,Вражьи я сниму посты,Отберу у ядер силу:Не пробить мои щиты,Погоню врагов в могилу,Как покорные гурты.– Хочешь плыть на каравелле?Знаю все вокруг порты.Коль подую еле-елеСредь безбрежной широты,Глядь: стрелою полетелиШхуны, барки и плоты.– Ты какого жаждешь средства,Чьей ты ищешь доброты?Дом родной, златое детство:Сны и помыслы чисты?Драгоценное наследство —Сохранил средь суеты?– Вижу, светится оконце:Тёти старенькой черты,Золотое веретёнце,Нити тонки и желты.Просушил я их на солнце,Ох и славные холсты!– Чай, о матушке скучаешь?Я на гроб ей клал цветы,Редко души повстречаешьСтоль невинны и просты.Повидать её не чаешь,Мчишься… кладбище… кресты…– О сестрице ли тревога?Треволнения пусты:Ярче счастья нет у Бога,Нету высшей правоты:Мать с младенцем у порога,Был вот так любим и ты!..– Рыцарь, братьев ищешь что ли?Бьются в сети нищеты.На чужбине много боли,Суеты и маеты,И не свидеться вам болеДо кладбищенской плиты.– О друзьях грустишь всечасно?Нет постыдней слепоты.Тех лишь хвалят сладкогласно,Кто полезен, ну а ты?Фига без плодов напрасна,Коль без пищи животы.– Призрак! Вздумал ли жениться?Что ж, красивей нет четы.Дочка графа – та девица,Плачет… Жаль мне сироты.Хочешь здесь остановиться?..Всадник мчится сквозь кусты.– Может, алчешь славной Доли,Смысла жизни, Красоты?Я за Долей в чистом полеТрём коням сломал хребты…Замер всадник, как от боли,Пробудился от мечты:– Ветер, да! – на зов ответил, —– Где дорога, знаешь ты?Призрак юн и взором светел,Кудри жёлтые густы.– Зря ты эту цель наметил, —Аль не видишь всей тщеты…Не ведут туда дороги,Хоть бери коня в кнуты…Звуки речи были строги,Рвали сердце на шматы…Справа – горные отроги,Слева – реки да мосты…То не первый луч денницы,Окровавлены черты,Кудри, золото пшеницы,Побелели, как холсты.У заброшенной криницыПел петух до хрипоты.– Ну, прощай! Зовёт денница,Время обходить посты:Кораблям давно не спится,Ждут гудящие порты.Всадник-ветер снова мчится,Воздух рвёт на лоскуты.Париж, 1891
Жизнь
Вы, очи грустные, осенние пожары,Чей свет мерцающий, как дальний звон кифары!О, чёрные глаза! Чернее ран Христа!Торжественная тень восставшего креста!О, пропасти в ночи! Пучина без ответа!О, блики лунные в глазницах у скелета!О, тьма мистичная! Тяжёлая завесаСкрывающая день!О, тьмы святая месса![45]Вы, очи Осени, огромны, вдохновенны!Глаза, зажжённые как алтари новены!Вы светите больным и жизнью удручённым,В тюрьме томящимся несчастным заключённым!Вы – свет прощения на небе заревом!Вы – маяки для тех, кто в море штормовом!Вы в порт ведёте их меж бурунов-ловушек…Вы – угли в очаге у немощных старушек!Святой огонь, куда макает бард перо!Вы – светляков в ночи живое серебро,Ведущих путников во мраке бездорожья!Соборование усопших, милость Божья!Те окна тьмы, что на лице твоём открыты,Мерцают, как в печи небесной – антрациты!Свет августа, луны, ночной волны озёрной!О полнолуние! О лунный бархат чёрный!О, луны чёрные, чей свет всего белей:Белее молока и пуха тополей,Белее в Божий рай открытого оконца,И Португалии полуденного солнца!Офелий очи! Вы, как двери в небосвод!Глаза, недвижные, как струи мёртвых вод!Вы властью тихой над людьми облечены,Как очи Жанны д’Арк, те были – зелены…Ясны вы, как с водой крестильною сосуды,Вы – звёзды пастыря, не знаете остуды…Глаза молящихся пред Девою святой,И состраданием полны, и добротой!Мне – несравненные – сияете в разлуке,И простираю к вам я ледяные руки…Зимою, в дождь, когда луны на небе нет,Земле вы дарите свой тонкий лунный свет,А летом ваша тень – укрытие от зноя!О, чёрные глаза! Вы – небо грозовое!Скажи, хозяйка глаз, единственных на свете,Зачем тебе глаза сияющие эти?Зачем, моя любовь?! Взгляни на мир, взгляни!Лишь скука – всё вокруг! К примеру, эти дни,В которые живём, до ужаса похожиНа дни прошедшие, и в будущем – всё то жеНас ждёт… Тщеславие и то, что из негоПроистекает: злость и подлость… БольшинствоСтрадает им. Но, это зло – почти невинно…А гордость, как моя? – всех бедствий половинаНа свете от неё! Ты видишь, Боже, Боже!Сколь без огня домов – и как живут вельможи!Та – из дому нейдёт в поношенной одежде…Другому – срок платить, но никакой надежды…Сколь мук и нищеты, болезней без лекарства!Усилий тщетных, и сиротства, и коварстваВ психиатрической больнице мерзкой этой,Что мы привыкли звать своей родной планетой…Сколь кораблей, в шторма потерянных давно,И сколь покойников морское нежит дно…Смотрите же: идёт процессия несчастных!Вот юноша: влюблён и, в муках ежечасных,Пытается любви добиться – бесполезно…А этот? Что ни ночь, как совесть, точно бездна,Грозится поглотить и сон его уносит…Чахоточный хрипит, об исцеленьи просит…Смотри: дитя, оно коралловою башнейВладело. Блеск её – иллюзий блеск бесстрашный!И что? Её орёл безжалостно пожрал,За плоть кровавую с высот приняв коралл!Который нынче день? Запутался я в датах…Чем дальше – тем грустней! Сколь спеси в дипломатах…А вот, смотри сюда! – политиков глаза!Знакомы нежность им и чистая слеза?Художник… Он журнал читает о себе,Там критика вовсю усердствует в гоньбе.А этот, светский лев, пустой, надутый франтЛелеет нежно свой придуманный талант.Ах, сколько глупости, невежества и барства!И говорят, их ждёт по смерти Божье Царство…О Божьем Имени глупец с трибун судачит…Столетнего отца сын бьёт, а тот лишь плачет…Смотри на бедняка из башни соляной:Как блещут стены в ней, глаз режут белизной,Не волн застывших след – блистают оттого,Что вылиты из слёз, из горьких слёз его!Смотри, несёт муку седой старик с клюкою,А сын людей дурит игрою плутовскою!Смотри: на пристани – как женщина рыдает!Видать, что из пивной супруга ожидает…Смотри: вон там, вдали, проходит пароход,Он наших братьев прочь – в Бразилию везёт…Вот, мертвеца на пляж, штормя, швырнуло море…О, Иисус! Смотри! Повсюду только горе!Цветок мой без шипов! О, кроткая моя!Для этих ли очей – весь ужас бытия?Затем кормилица тебя поила молоком,Чтоб увидала зла бестрепетного ком,Летящий меж пространств огромной тучей пеплаК земле!Моя любовь! Уж лучше б ты ослепла…Париж, 1891
Прощай!
Во время грозы у побережья Англии
Ну, прощай! Уезжаю, родная,Я твой дом не забуду, клянусь!Осень мчит меня, горько стеная,Осень мчит меня, горько стеная,Но обратно я с солнцем вернусь.Ну, прощай! Дни в разлуке – что годы,И скулят, как побитый щенок.Холодны на чужбине восходы:Ты с родными, а я одинок.Ну, прощай! Паруса под ветрамиМолят Господа: «Благослови!»Будешь прясть на молитве во храме,Будешь прясть на молитве во храмеПряжу белую нашей любви.Ну, прощай! Пароход уплывает,След струится от пены рябой…Наши судьбы пассат завевает:Океан, мы скитальцы с тобой!Ну, прощай! Точно пропасть темнеяКолыханьем высокой воды,Океан, разве ты солонее,Океан, разве ты солонееСлёз моей непроглядной беды?Ну, прощай! Не обижу ни словомЭту верность, ни думой пустой:Твоё сердце под крепким засовом,И в руке моей – ключ золотой.Ну, прощай! Как лазурна земля,Как черна в океане дорога…Ах, француз молодой у руля,Ах, француз молодой у руля,Поверни же на юг, ради Бога!Ну, прощай! Помни, девочка, помни…(Дом твой там, где вдали – бирюза…)Португалию видеть легко мне:Лишь прикрою рукою глаза…Ну, прощай! Там, где вьётся баклан,Старый бриг нам сигналит всё глуше:Сжальтесь, сжальтесь, сеньор капитан,Сжальтесь, сжальтесь, сеньор капитан,И спасите усталые души!Ну, прощай! Как же ты далека!Наш «Иаков»[1] бежит всё быстрее.Даль темна, как судьба моряка,Ветер парус вздувает на рее.Ну, прощай! Взгляд мой тонет вдали,Отдан нас разделяющим милям…Тридцать миль до английской земли,Тридцать миль до английской земли,Ну а смерть – притаилась под килем…Ну, прощай! Провожая меняТы, под звуки морского хорала,Страшный голос предчувствий гоня,Руки к небу с мольбой простирала…Ну, прощай! В этой пропасти вскореПризрак голода встанет, суров!Умереть без причастия в море,Умереть без причастия в море,Без прощальных объятий и слов!Ну, прощай! На воде умирают,Как в пустыне, молись, не молись…Видом горькой воды нас карают:Обожжёт – только губы приблизь…Ну, прощай! – Капитан, что же будет?Не пришёл ли последний наш час?Он же, курс выверяя, рассудит,Он же, курс выверяя, рассудит:– Умираешь, дружок, только раз!Ну, прощай! Вот, со стеньги взирая,Ищет Франции земли моряк:Только небо и волны – без края,Шкот холодный от влаги набряк.Ну, прощай! Помолись за страдальцев,Завернувшись, как в саван, в туман,Море прежних времён португальцев,Море прежних времён португальцев,Открывателей сказочных стран.Ну, прощай! Вспоминай без укораТы, чей лик я в душе берегу…Курс берём мы на Данию скоро:Гамлет ждёт меня на берегу.Ну, прощай! Не угоден он музам —Грех унынья и горьких стихов…Вот мы тонем, мой Ангел, под грузомВот мы тонем, мой Ангел, под грузомТридцати моих смертных грехов.Ну, прощай! Что за образ, парящийНад волнами, вон там, в облаках?Всяк воскликнет, его лицезрящий:– Матерь Божия! Славься в веках!Ну, прощай! Океан затихаетПод Марииной лёгкой пятой…Море озером светлым вздыхает,Море озером светлым вздыхаетЧто в отчизне моей золотой!Ну, прощай! Не твои ли моленья,Не твои ли, Мой Ангел, крыла?Полно, слышать хочу твоё пенье:Матерь Божья уже помогла.Ну, прощай! Бриза нежные взмахи,В небе лунный маяк желтоглаз…Эй, развесьте на реях рубахи,Эй, развесьте на реях рубахи,Ведь луна – то же солнце для нас!Ну, прощай! Порт в барашках бурунных,Вот уж выбран, с усилием, трос…И швартов из волос её лунных,Из Марииных светлых волос!Ну, прощай! Уезжаю, родная,Я твой дом не забуду, клянусь!Осень мчит меня, горько стеная,Осень мчит меня, горько стеная,Но обратно я с солнцем вернусь.
