Все, что смог [СИ]

Тубольцев ждал его в кабинете. Видок у него был еще тот. Глаза не блестят — мечут молнии, волосы взъерошены. На столе валялась пара сломанных шариковых ручек.

— Ты чего? — удивился Златарев.

— Только что звонил Гришка Клевер. Говорит, проверили всех. У каждого железное алиби на вечер убийства. Единственное, чем их можно зацепить — наши показания. Но тут наскочила адвокатов тьма-тьмущая, так что можем мы эти бумажки…

— Знаешь, что мне Мельник только что сказал? Чтоб мы не совались, куда не следует, с этими бумажками. Чтоб оставили в покое казино с его разборками, а искали настоящего убийцу.

— Что значит настоящего? Как тут быть, если казиношные наследили и тут, и там.

— В том то и дело, что наследили они только с Тамарой Мовсесян. С Добролюбовым у них чисто. Одни домыслы. А Мельнику доказательства подавай. Железные. Ишь, мститель выискался. Как мы их найдем, доказательства эти, если у каждого из подозреваемых алиби?

— Не знаю, не знаю, — задумчиво сказал Тубольцев и улыбнулся. Нехорошая вышла улыбка. Грустная какая-то. — Тут госпожа удача подкинула следствию одну зацепку. Вшивенькую, правда, но хоть что-то все ж лучше, чем совсем ничего.

— Ты о чем?

— Да, произошло кое-что. Не шибко хорошее.

— Что?

Тубольцев немного помялся, прежде чем ответить.

— Единственного свидетеля преступления вчера ночью пытались убить.

— Подчищают хвосты?

— Что-то вроде того.

— Нелогично как-то. Почему сейчас, почему не сразу?

— Откуда мне знать…

— Странно все это. Находясь под подозрением, так открыто наглеть…

— А может, это и не они вовсе. Может, у Добролюбова еще проколы какие случались, за которые его и убили.

— Кстати, Мельник на это намекал почему-то. Темнит он. Не нравится мне это все, хоть убей.

Златарев прокрутился на своем модном кресле из одной стороны в другую, и вдруг пожалел, что не курит. Час от часу не легче. Куча нервов, работа — и все насмарку. Все разбилось о загадочные поступки мистера Икс…

Он хотел пошутить немного, чтобы разрядить обстановку, обернулся к напарнику, но замер, встретившись с его необычным взглядом. Как-то уж очень странно смотрел на него Тубольцев. Как будто пытался залезть в самую душу и покопаться в накопившемся там дерьме.

— Знаешь, при всей своей лощености, Добролюбов был настоящей гнидой. Бывало, смотришь в глаза и плюнуть хочется.

— Не скажи, Серый. Его многие любили. Особенно бабы…

Тубольцев ничего не ответил, решив, что самое лучшее, что можно сделать, — держать свои домыслы при себе. В конце концов, это не его собачье дело. Убийство — это грязь, черта, которую мало кто переступит, сколько бы гадости не плескалось внутри. От Лехи Златарева он всегда видел только хорошее, да и судить кого-либо он права не имел. Морального. Человеческого. Никакого.

Он знал человека, у которого был веский повод расквитаться с Добролюбовым.

И Златарев, похоже, догадывался о его подозрениях, но не подавал виду.

А ведь он мог — Леха Златарев — вполне мог хлопнуть Добролюбова.

И силы, и ярости у него бы хватило.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Чеченец

Глава 1

Летящей походкой Настя выпорхнула из здания милиции и нажала кнопку сигнализации. Серебристо- серая «девятка» приветливо подмигнула ей передними фарами. Чеченец, ковыляя, шел следом, волоча за собой гитару. Видно было, что сил у него немного, и еще чуть-чуть — и он рухнет прямо на асфальт. Но Настя по опыту знала, что пытаться помочь ему — дело неблагодарное. Брат никаким образом не хотел признавать себя слабым, и даже сейчас, когда культя ноги распухла так, что джинсы едва не лопались, он ни за что не оперся бы на заботливое женское плечо.

Он и раньше был довольно упрямым. Тогда, когда руки и ноги были целыми, а собственное отражение в зеркале не вызывало отвращения. Но сейчас… Если бы Настя сказала ему — «иди, куда глаза глядят» — он бы ушел, не оглядываясь. Не думая о том, что кроме сестры ему никто не протянет руку помощи, да ему и не нужно было…

Жизнь для Чеченца складывалась такой, какая она есть, без взлетов, надежд и порывов, способных увлечь, зажечь в душе трепетный огонек, рискующий перерасти в бушующее пламя. Это когда ты знаешь, что где-нибудь тебя будут ждать с распростертыми объятиями — друзья или любимая женщина, что твои дети не будут стыдиться и пугаться собственного отца, — только тогда ты стремишься жить полноценно, выбирая для себя лучшее. А для некоторых лучшего уже и не надо.

Настя искоса посмотрела на брата, сидевшего рядом на пассажирском сидении. Ей была видна его правая сторона, в профиль. Светлые волосы, собранные в хвостик на затылке, тонкий правильный нос — точь-в-точь, как у нее, только немного крупнее, белесые пушистые ресницы. Несколько прядей кудрявились на лбу и на висках…

Сейчас он был красавец. Если бы у них было достаточно денег, лицо брата можно было бы восстановить. Лицо, но не душу…

А когда-то все было по-другому. Когда-то они были счастливы. Или, по крайней мере, старались быть счастливыми, закрывая глаза на мелкие неурядицы, которые подбрасывала жизнь, как прикормку, очевидно, заранее подготавливая к тому, что вскоре наденет резиновые сапоги и придет рыбаком — закидывать удочку, чтоб потом безжалостно вонзиться крючком в горло…

Юность казалась безоблачной. Родители баловали, не жалели ни денег, ни времени. Все кружилось вокруг них — детей. И никто не задумывался о том, есть ли между родителями чувство, именуемое любовью. Зачем — они ведь всегда вместе и казались довольными. Но иллюзия счастливой семьи громко рухнула вскоре после того, как старший брат Денис женился.

Отец заявил, что уходит из семьи к другой женщине, которую любит уже несколько лет. К женщине, которую давно мечтает назвать своей женой, но все никак не решался.

А мать он не любил. И только спустя столько лет, Настя наконец поняла, почему. Поняла, и сумела простить ему тот страшный бумеранг, запущенный не со зла, но отточенный, как лезвие бритвы, что безжалостно срубил не одну макушку.

Юрке тогда было восемнадцать, и мать всеми средствами старалась откупить его от призыва. Готовилось куча липовых справок — брат был здоров как бык. Но когда отец вдруг ушел из дома с чемоданом в руках, жизнь полетела вверх тормашками. По злой случайности, это событие совпало с осенним призывом, и на следующий день, не сказав никому ни слова, Юрка отправился в военкомат.

Должно быть, в этот момент рухнули его собственные замки, которые он строил на песке. Он верил, словно котенок, что только родился и еще не обсох, верил в семейное счастье, в стабильность и благополучие жизни. Он верил… и не сумел принять правду, поэтому объявил протест.

После ухода отца и бегства младшего брата, Настя осталась одна — вместе с матерью и новоиспеченной семьей Дениса. Но лучше бы она тоже сбежала куда-нибудь.

Мать стала невыносимой. Единственной темой для разговоров, была новая жена отца. Все ее достоинства, недостатки, фотографии, постоянное «чем она лучше?».

Настя вдруг превратилась в стерву, потому что «вся в отца». Невестку она стращала, что Денис — как и все мужики — кобель, и у него явно не одна на стороне. И скорей бы ей забеременеть, пока это не сделала другая.

Сходить с матерью на рынок было вообще кошмаром. Едва на девушку обращали внимание мужики — а где, спрашивается, видано, чтоб мужики на молодых девиц не глядели — мать предсказывала ей, что, мол, скоро семьи разбивать начнет — наследственность у нее такая. Настя держалась из последних сил.

Уйти было некуда. Не к отцу же в его новую чужую семью? И не к бабушке, которая все время ворчала, что «бросили мать, гады, а она всю жизнь, всю душу им отдала»…

И тут подвернулся Артур. Он жил на соседней улице и частенько поглядывал на Настю, еще в школе, когда она была соплей зеленой, а как выросла, расцвела, ему возле Настиного дома, что медом помазали. Хорош он был собой — высокий, черноволосый, при квартире и машине, да только не к душе…

Но, как известно, из двух зол выбирают меньшее. Хоть и слыла Настя красавицей, никто из сокурсников замуж не звал: молодые были все еще. В голове — гулянки да кутеж. Да и встречаться Насте особо ни с кем не хотелось. Перед лицом — отцово предательство да упреки матери. Боялась, что в таком аду ее любовное счастье не приживется.

Недаром боялась…

Тут и появился Артур: с цветами, подарками, походами в кино и скромными поцелуями на прощание. Знал, что ухаживает за девицей и не давил. Но это Настенька и купилась — на уважение это липовое. Думала, что раз не любовь, так ласка разожжет скупой огонь в семейном очаге. Разожгла — полыхнула и сгорела, оставив дымящееся пепелище.

Артур оказался человеком скупым. Денег давал ровно столько, сколько по его мнению нужно было. Да и ласки от него особо не дождешься, разве что когда выпьет. А уж если сильно выпьет — все вокруг крушит, а потом уходит и до утра домой не показывается.

Не было семейного счастья, не было. Одна тоска горемычная. Настя похудела, как тростинка, осунулась. А однажды утром не смогла подняться с постели: голова кружилась, тошнило. Артур грубо растолкал жену, прекрасно видя, что той нездоровится, и буркнул:

— Что разлеглась, словно барыня. Завтрак подавать кто будет? Или я даром тебя кормлю?

Даром или не даром — этого Настя не знала, да и знать не хотела. Следующие события в ее жизни завертелись, что январская вьюга. Колючая, холодная вьюга.

Она забеременела… Но как можно рожать от такого ублюдка, как Артур? Даже то, что в ребенке наполовину будут ее собственные гены, не избавляло от мысли, что у нее родится не человек — монстр, с ангельским личиком. И Настя решилась на аборт.

После этого она уже не могла оставаться с Артуром. Она собрала вещи, но уйти не успела: прямо на пороге ее настигло страшное известие.

Юра погиб.

Эта новость подкосила ее, словно серпом по босым ногам.

Он ведь писал ей. Писал совсем недавно — месяца три назад. Окунувшись с головой в собственные проблемы, Настя и не заметила, как пролетело время.

Никто не знал, что его роту отправили в Чечню. Никто, кроме матери, но она почему-то молчала. Как будто это совершенно естественно, когда твоего сына отправляют в самый разгар военных действий, где люди умирают ежедневно.

Лишь много позже Настя поняла, что той было все равно. Младшие дети словно умерли для матери в тот день, когда за отцом навсегда захлопнулась дверь…

Для отца же смерть сына стала ударом, от которого он так и не смог оправиться. Той же ночью, как пришло известие, «скорая» увезла его в больницу с инфарктом. Единственный раз, когда Настя пришла навестить его, Владимир Андрюшин не смог произнести ни слова — его разбил паралич. А спустя несколько часов он умер.

Настя впервые увидела новую жену отца — теперь уже вдову. Полная, уже немолодая женщина с опухшим от слез лицом. Она взяла Настю за руку и поднесла ее пальцы к своим губам, а затем, не сказав ни слова, отбросила ее в сторону и убежала. Они увиделись еще раз на похоронах, но больше не встречались.

Муж все это время вел себя на удивление ласково, даже смотрел как-то по-другому: с нежностью и теплотой. И Настя подумала, что не такое уж он и чудовище, и, может быть, где-то есть и ее вина — в том, что у них не сложилось…

Как знать, может Артур чувствовал, что она его не любит. Так или иначе, он выбрал не тот путь, по которому он смог бы разбудить ее чувства…

Те крохи любви, которые он подарил ей в момент горя и печали, не смогли удержать ее в семье. Мощной, непробиваемой стеной стояли воспоминания о неродившемся ребенке.

Настя все-таки ушла, перевернув для себя эту страницу навсегда.

Но в той, взрослой разведенной жизни, как оказалось, были свои трудности.

За время ее непродолжительного брака старший брат успел приватизировать их трехкомнатную квартиру на себя, «чудесным» образом выписав из нее всех, кроме себя и матери.

Судиться с ним было не резон: отца и брата не было в живых, а Настю, как оказалось, выписали через суд, на который она якобы не являлась. От этого лицемерия во рту навсегда остался привкус гадливости, который появлялся каждый раз, когда Настя вспоминала о старшем брате.

Мать, понятное дело, не возражала, хотя была в курсе — в этом Настя не сомневалась. Оставшись одна, пожилая женщина изо всех сил вцепилась в старшего сына, единственного оставшегося в семье мужчину, затихла и скромно потакала всем его желаниям, добровольно заделавшись серой мышью. До дочери ей не было дела. Молодая, замужняя — пусть муж о ней думает.

Нет больше мужа — не беда. Другого найдет. Притом умнее теперь будет — не на лицо, а на достаток смотреть станет.

Тогда зарплата Насти была невелика — снимать квартиру было не по карману. Поэтому она отправилась к бабушке: все-таки родная кровь, авось не выгонит.

Оказалось, что и тут Дениска протоптал свою дорожку. Каждую неделю продукты, подарки, речи сладкие. Едва Настя поселилась у бабушки, он засуетился, о присмотре начал заводить речь, о завещании. Намекал, что сестре не резон было от мужа уходить. Дело молодое, помирятся. И при квартире он, и при машине.

Да только бабка при всей своей ворчливости дурой не была, и Дениса насквозь видела. У девки жизнь не задалась, а брат мало того, что из квартиры выписал, так и вообще без угла оставить норовит.

Капризная была бабка, дотошная. Много с ней Настя натерпелась, но квартиру все-таки бабка ей завещала. Как не злился Денис, не посылал ее отборным матом, да только Настя его с порога вытолкала и дверь захлопнула.

С той поры многое в ее жизни изменилось. Настя сменила работу, продала квартиру и переехала на другой конец города — от родственников подальше.

Единственное, о чем она впоследствии жалела, так это о том, что во всей этой суете совершенно упустила из виду очень важную деталь. Тело брата ведь никто не хоронил…

Никто не добивался, не требовал выслать то, что от него осталось…

Но тогда Настя не думала о прошлом. Она жила. Маленькая серая мышка, что пассивно принимала на себя удары судьбы, какими бы подлыми они не казались, благополучно издохла и рассыпалась в прах. Теперь это была уверенная в себе красивая женщина, которая не шла — ступала по жизни, гордо подняв голову.

К мужчинам Настя относилась настороженно. Подпускала к себе немногих, и уже не покупалась на цветы, подарки и комплименты. И не стесняясь, смотрела в глаза. Там она пыталась высмотреть затаившегося монстра, и если не видела, то душу ее словно окатывало радостью. Но сердце по-прежнему стучало ровно.

Видно, нет для нее любви в этом мире. Разобрали оптом, и даже крошек посмаковать не оставили.

Потом появился Данила — высокий, зеленоглазый, темноволосый, и Настя вдруг отчетливо поняла, что он просто так не отцепится, не уйдет из ее жизни — уж больно ласково на нее смотрел. И она впустила — робкую птицу счастья, поклевать зернышек на обледенелом подоконнике. Стало так хорошо, не так одиноко в этом мире.

Они еще только начинали встречаться серьезно. Данила, не скупясь, водил ее по ресторанам и все чаще оставался ночевать. Однажды вечером, пока еще не стемнело, они вдвоем бродили по городу, рука об руку, словно студенты. На площади у фонтана собралась толпа. Настя по-детски рассмеялась и потянула Данилу за локоть — посмотреть.

Бродяга-музыкант пел довольно популярную песню «Любэ»:

Комбат, батяня-батяня, комбат, За нами Россия, Москва и Арбат…

У него был красивый голос, и Настя с Данилой притихли в сторонке, слушая песню. Вернее, слушала Настя, а Данила стоял рядом и любовался, глядя на ее будто зачарованное лицо.

Песня закончилась, послышался звон монет, летящих в стоявшую на асфальте коробку. Данила усмехнулся и достал из кармана бумажную купюру. Настя улыбнулась, и они вдвоем подошли к бродячему певцу. Данила поморщился, увидев обезображенное лицо, и отвернулся. А Настя вдруг вскрикнула, но не от ужаса.

Она узнала своего якобы погибшего брата…

Глава 2

Возле подъезда их уже поджидал Данила. Настя выбежала из машины и радостно уткнулась носом в знакомую грудь. Пусть в последнее время у них не все так гладко, как хотелось бы, но ведь хорошо, когда у тебя есть любимый человек. Чувствуешь себя не таким одиноким и всесильным. Женщине порой бывает важно — побыть слабой и беспомощной, опереться на крепкое мужское плечо.

Данила ласково провел по волосам и поцеловал в макушку, задыхаясь от страсти, вдруг нахлынувшей горячей волной. До смерти хотелось побыть вдвоем. Он взглянул на Чеченца, с трудом выкарабкивающегося из «девятки» и по телу пробежала дрожь отвращения.

Кто бы знал, как он ненавидел этого урода. Откуда он только взялся на его голову?

Данила с удовольствием прогнал бы его на все четыре стороны, если бы Настя была немного другой. Немного более эгоистичной и равнодушной.

Но нет! Словно круглая дура, несостоявшаяся Мать Тереза, она нянчилась с этим капризным ублюдком, собирала деньги на его бесконечные операции. А он, Данила, даже забыл, когда последний раз оставался у нее ночевать.

Данила уже давно планировал свадьбу, даже подыскал большую четырехкомнатную квартиру, на которую можно было разменять их две двухкомнатные. А брата отправить туда, где и положено быть инвалиду — в специальное учреждение для таких, как он, уродливых калек, напрягающих своим существованием родных и близких. Он рискнул сказать об этом Насте — и они крупно поссорились. Месяц не разговаривали. А теперь еще у этого чертова братика появились проблемы с милицией. Добомжатничал, сволочь, а выручать пришлось просить знакомого адвоката. Теперь благодарить еще придется.

Нет, не ценит его Настька. Кто б еще терпел подобные женские выкрутасы. Нормальный мужик давно бы сбежал. А она держит его своими голубыми, что небо, глазищами. Одурел он совсем от любви этой…

Настя почувствовала, как от него будто волной исходит ненависть, помрачнела и отодвинулась. Нет, она его понимала. В отношениях мужчины и женщины главным быть должен он и только он. Павлин. Петух. Но куда же ей деться от взваленной на собственные плечи ноши. Ведь некому ее сбросить. Да и как потом жить, зная, что где-то там, неизвестно где бродит голодная и обездоленная родная кровь.

Юра и сам не хотел садиться сестре на шею. Его вполне устраивало бродяжничать, петь песни, закрываясь от жалостливых взглядов за стеной напускного равнодушия. Но Настя настояла на том, чтобы он жил с ней. Она даже прописала его в квартиру, выделила комнату, одевала, кормила, ухаживала.

Сестра заботилась буквально обо всем. Она разыскала его документы, добилась того, чтобы его вычеркнули из списка пропавших без вести и назначили пенсию по инвалидности. Поначалу Юра не вылезал из больниц, где ему вправили кое-как сросшиеся кости, подобрали дорогущий, но удобный протез. Даже сделали пластику лица, вернув нормальный нос и убрав огромный отвратительный шрам на левой щеке, разорванной почти до уха.