Все, что смог [СИ]

Однако напарник не разделял его уверенности. Пока еще некому было давать показания. Свидетельница как сквозь землю провалилась. Да и сознаваться никто не спешил.

— Слышь, Серега, я, пожалуй, смотаюсь домой, душ приму, а часика через два встретимся. Лады?

— Лады. Только подкинь меня до стоянки. Я уж на своей доберусь.

— Хорошо, — ответил Златарев и заметно помрачнел.

Тубольцев догадывался, какие мысли бродили в его голове. Еще бы — сравнить его собственную дешевую «Калину» и гордый «Hundai» Златарева, выстраданный продолжительным сидением в кредиторской кабале, а выгребать, как назло, одному Златареву. А ведь если б он засунул куда подальше все эти начальственные понты, вполне могла бы влететь его, Тубольцева, «Калина». Нет, все-таки у Бога есть чувство юмора.

Златарев высадил напарника у стоянки перед зданием родной фирмы и уехал. Тубольцев еще некоторое время сидел за рулем, задумчиво уставившись в одну точку. Потом завел мотор, однако домой не поехал.

Такой уж он был человек — Сергей Тубольцев — терпеть не мог, когда оставались неразрешенные задачи и не доведенные до ума дела. Он позвонил Клеверу, однако тот не пожелал снять трубку.

«Небось, отсыпается перед работой, сволочь», — подумал Тубольцев и тут же добавил, обращаясь к самому себе, — «а тебе, родной, что мешает?».

У заброшенных гаражей до сих пор стояла патрульная милицейская машина. Рядом ютилась изрядно потрепанная синяя «Нива». В двух шагах от машин курили молодые ребята в форме. Они довольно громко смеялись и сплевывали на пол прямо перед мордой здоровенной немецкой овчарки, равнодушно взирающей на происходящее вокруг.

Должно быть, она тоже всю ночь не спала. Тубольцев очень хорошо ее понимал.

Неожиданно нарисовался лейтенант Клевер. Заметив Тубольцева, он даже обрадовался, хотя всего лишь час назад выгребал за этих двоих по полной программе.

— Чего это с самого утра к нам пожаловал? — спросил он, протягивая руку для пожатия.

— Не знаю, — соврал Тубольцев.

На самом деле причина была. И эта причина называлась совесть. Ведь если бы они со Златаревым не приперлись, что два лоха, в игровой зал, не ляпали языками, что не надо, все могло бы случиться по-другому. Если бы он, Тубольцев, сообразил, что вмешаться нужно куда раньше…

В голове не звучал бы эхом истошный женский крик.

Тубольцев вряд ли мог претендовать на роль крутого сыщика, однако сознавать себя в числе передовых искателей пострадавшей было отчасти спасением от разбушевавшейся совести. Чем он мог помочь, представлялось смутно. Ходить, топтать траву, делать вид, что ищет — не этим ли занималась вся поисковая группа всю ночь?

— Нашли! — вдруг крикнул кто-то, и Клевер с Тубольцевым, не сговариваясь, бросились в сторону, откуда донесся крик.

Вскоре из развалин появился молодой парень. На руках у него безвольно лежала Тамара Мовсесян. Тубольцев подбежал ближе, и увидел землистое, распухшее от слез лицо, небольшой, но весьма отталкивающий след от ожога на левой щеке. Плечо и запястье левой руки тоже были покрыты ожогами. Да, Тубольцев спас ее, но лишь отчасти. Страшно было подумать, какое зрелище являла бы собой Тамара, плесни этот мерзавец кислотой в лицо. А ведь так и было задумано…

Да, он спас ее от неминуемого уродства, однако героем-победителем Тубольцев себя не чувствовал. Неприятности Тамары еще только начинались. А впереди — дача показаний, возможно, суд. И целая жизнь с ужасающими шрамами на теле и, к сожалению, на душе.

Невеселые мысли Тубольцева вдруг сменились еще более мрачными. Он ведь так и не выбрался покормить Даньку. Значит, первое, что он услышит, когда вернется домой, будут громкие вопли голодного не на шутку кота…

Глава 11

Прошло еще два дня, однако следствие топталось на месте. Пострадавшая Мовсесян, придя в себя, находилась в шоке и отказывалась давать показания. Николай Дубко, взятый под следствие по подозрению в убийстве Добролюбова, оказался орешком непростым и трудно пробиваемым. Кремень, одним словом.

Клевер беседовал с ним уже часа два, пытаясь то так, то эдак — всеми хитростями — склонить Дубко к добровольному признанию, однако тот чуть ли не с пеной изо рта настаивал на своей невиновности.

Козырей у следствия было мало. Алиби Дубко согласились подтвердить человек десять, если не больше. Мотивы — что мыльный пузырь, готовы были лопнуть на глазах и брызнуть во все стороны мутными каплями.

Единственная зацепка — Тамара Мовсесян — упорно молчала. Боялась, наверное. Все ж ребенок у нее, да мать старая. Одной правдой их не защитишь. Тут силу надо, а где ее взять-то? Где взять, когда сама едва жива осталась?

Вот и получалась ситуация, что в том фильме: упал, потерял сознание, очнулся — полит кислотой. Кто-то шибко «сердобольный» вместо воды хотел плеснуть, да слегка не донес.

Строилось дело хлипко, и готово было в любой момент развалиться, если бы не показания Златарева с Тубольцевым. Но даже в этом были свои трудности. Не одного ствола ни в «Джипе», ни в домах у задержанных не оказалось. Успели избавиться, гады…

Так что надежда, что Николай Дубко «расколется» самостоятельно, была сродни прошлогоднему снегу — растаяла, высохла, покрылась толстым слоем годовой пыли.

Вот и сейчас он, изрыгая из глубины зрачков пламя и дым, метался по следственному изолятору, откровенно посылая матом Клевера и его вопросы.

— Ну сказано ж тебе, придурок, не убивал я никого. Тем паче за такие копейки.

— Знали бы вы, гражданин Дубко, сколько раз…

— Да мне начхать, сколько раз! Да, стерву эту я научил — как жить, чтоб мордой своей любовалась, и не забывала, что значит в руку кормящую плевать. Она думала, ей все это даром пройдет.

— Значит, гражданин Дубко, вы признаетесь…

— Ни в чем я не признаюсь. Ты поди докажи, ментяра поганый, что это я сделал. А свидетелям твоим вшивым я руки повыкручиваю, чтоб знали, как лезть, куда не просят, да языком молоть.

— Но, согласитесь, — упрямо настаивал Клевер, — у вас были все мотивы для убийства.

— Повторяю для тупых: не убивал я. Мокруха нам ни к чему. Припугнуть, потрясти, голову в унитазе прополоскать, но мочить… Не пришьешь, начальник. Нет ничего. Чист как стеклышко.

Дубко кипел, брызгая по изолятору слюной. Клевер мысленно считал до десяти, чтоб не подняться и не заехать ему в челюсть — уж очень тот раздражал. Но он не мог не признать, что Дубко был прав. Нет ничего. Абсолютно. Хороший адвокат в суде начисто отметет все обвинения.

Глухарь… Столь ненавистное коварное слово. Начальство, скорее всего, уже заготовило клизму. Квасин и так смотрел зверем, а у Клевера по-прежнему — хлипкая палочка, грозящая обратиться в нолик. Ведь собственные догадки к делу не пришьешь.

А тут еще одна головная боль. Мать покойной жены Добролюбова. В свете последних событий Клевер было подумал, что подобную ветку расследования можно благополучно забыть. Теперь эта мысль казалась ему дурацкой.

Если версия с казино зайдет в тупик, Клеверу здоровски достанется от начальства. Велено проработать — стало быть, нужно выполнять. И опять — в свободное от работы время. Потому что мать Татьяны Добролюбовой согласилась принять его только вечером и непременно дома. Иначе она отказывалась куда-либо ехать и о чем-либо говорить.

С трудом дождавшись вечера, Клевер поехал на другой конец города — чай не ближний свет. И почему люди находят друг друга обязательно у черта на рогах. Хотя для семьи, говорят, полезно, когда от родителей подальше. Клевер женат не был, однако приблизительно догадывался, почему.

Ирина Петровна, мать покойной, оказалась женщиной красивой, но слишком уж постаревшей для своих лет. Она почти не улыбалась, и Клевер чувствовал себя неловко с самой первой минуты знакомства.

Ирина Петровна проводила его в зал и усадила в кресло. Будучи радушной хозяйкой, предложила лейтенанту чаю, однако Клевер сомневался, что ему кусок в горло полезет, учитывая, сколько боли притаилось в уставших глазах женщины, притом, что тема разговора наверняка всколыхнет наболевшее.

Ирина Петровна села напротив и сложила руки на коленях, что первоклассница. Клевер долго соображал, как начать разговор. Но женщина вдруг заговорила сама.

— Знаете, за последние два года я потеряла мать, мужа и дочь, — она улыбнулась какой-то странной улыбкой, — Остался только сын от первого брака. Но мы редко общаемся, а жаль… Таня была для меня всем, если вы понимаете. С отцом Вадика не сложилось. А Танин отец души в нас не чаял. В обеих. Ей всегда не везло, моей девочке. Такая красавица — кавалеры вьюном вились. А она была такая правильная — я даже не учила, она сама знала меру: умела отказать, остановиться. Таня и поцеловалась-то в первый раз только по серьезному чувству. Ей тогда семнадцать было. Он — чуть старше. Тогда она и стала пропадать допоздна, но все клялась: «Мама, я ни-ни, только после свадьбы». Я ей верила. Парень был хороший. Видела я его всего несколько раз, но впечатление осталось, что ни есть — самое лучшее. Он, когда служить отправился, в увольнение к ней приезжал. Они тогда закрылись в Танюшиной комнате, а мы с Пашей и не возражали. Может, они были бы счастливы. Любил он ее сильно…

Ирина Петровна замолчала, уставившись куда-то в сторону, словно забыв, что рядом в кресле сидит незнакомый человек, а она рассказывает ему сокровенное. Клевер осторожно спросил, хотя ему и не терпелось перейти поближе к интересующему его вопросу:

— Почему «может»?

— Что? — очнулась женщина.

— Вы сказали, «может, они были бы счастливы».

— Погиб он… Танюша очень страдала. Едва руки на себя не наложила. Как узнала — с месяц чумная ходила. А родные нас даже на похороны не пригласили — представляете?

— Представляю, — пробормотал заскучавший лейтенант и подумал, что зря отказался от чая. Задушевные разговоры всегда пробуждали у него желание перекусить.

— Года два Танюшка даже гулять не ходила. Все училась, вспоминала. Фотографию его поставила на столе. Я ей говорила: «Убери покойника-то. Он тебе жизнь заслоняет». А она упрямая была. Нет, и все. Так и стоял… Я только сейчас в альбом убрала.

Потом появился Антон. По правде говоря, я его сразу невзлюбила. А Паше он почему-то нравился. Настойчивый был, ухаживал красиво. Вижу, Танечка моя расцвела, похорошела, видно, прошлое, наконец-то отпустило. Замуж она выходила счастливая. Спросите, любила ли она мужа? Любила, да еще как! Он же для нее — что свет в окошке. Был. Жаль, что я тогда эту мразь не прогнала. Думала, он Танюшку вылечит, а он ей еще больше в душу нагадил…

Ирина Петровна заслонила лицо руками и зарыдала. Клевер почувствовал себя совсем неуютно. Вряд ли найдется мужик, знающий, что делать с рыдающей бабой, особенно, если эта баба чужая. Но делать что-то надо было, иначе он всерьез рисковал застрять здесь надолго. А еще не дай Бог придется вызывать «Скорую»!

Гришка Клевер оторвал зад от кресла, подошел к Ирине Петровне и сделал неловкую попытку погладить ее волосы.

— Ну что вы, успокойтесь. Все хорошо. Все позади.

Дурак он. Что хорошего может быть у вдовы, похоронившей дочь? И что позади — счастливые дни материнства и молодости? Нет, он определенно бесчувственный дурак!

— Все. Все. Я спокойна. Простите, — женщина опомнилась и попыталась взять себя в руки.

Она вскочила и зачем-то полезла в сервант.

— Посмотрите, какая она была.

Ирина Петровна вытащила массивный фотоальбом, очевидно, из старых запасов, тех, что в твердом переплете и с картонными страницами, и протянула Клеверу. Пришлось сделать вежливое лицо и открыть. Что еще оставалось.

— Что его не устраивало, кобеля этого? Красавица, умница. Я говорила ей — уходи, пока он тебе жизнь не сломал. Найдешь другого, который любить будет. А она ответила: «Так любить, как любили, уже никто не будет. А у меня сердце не казенное. Больше ударов не выдержит». Вот и не выдержало… А ведь какая красавица. Посмотрите, Григорий Анатольевич. Вот и тот парень. Смотрите, какие голуби. Теперь вместе уже. И с тем подонком тоже…

А письма он какие писал… Я не могу читать, все рыдаю…

Лейтенант Клевер растерянно листал альбом, созерцая чужие физиономии. Фотография, в которую ткнула безутешная мамаша, действительно впечатляла.

Красивая пара, ничего не скажешь. И мальчик хорош, только немного слащав. На его мужской вкус. И девчушка — загляденье.

Грустно все это…

Да, чего только в жизни не бывает.

Некоторые хранят письма, которые сто лет уж как пора выбросить. Ну, писал человек своей девушке. Из армии — вон адресок-то. И фамилия-имя-отчество…

Гриша Клевер пробежался глазами по письму. Да, очевидно, любили Татьяну эту. Куда покрепче Онегина.

Было в этом нечто загадочное. Что — он не мог понять. Нужно будет подумать на досуге. Только когда ж он наступит — досуг этот?

— Ирина Петровна, вы только не обижайтесь, пожалуйста, но я задам весьма неприятный вопрос.

— Задавайте.

— У вашей дочери был любовник?

— Никогда! — возмущенно воскликнула женщина, но, нужно отдать ей должное, не стала делать из этого трагедию. Наоборот, она очень даже поняла, что пытается выяснить следователь.

— Вы можете мне не верить. Но Таня была не из тех, кто изменяет мужу. Однолюбка до мозга костей. Так что вы даром теряете время, если ищете, кто мог бы убить Антона из мести за Танюшку. Я — точно бы не смогла. А больше некому.

— У вас ведь есть еще сын, — осмелился предположить Клевер.

— О, Вадим на пятнадцать лет старше. Они не были дружны. Не ссорились, но и не чувствовали себя особо родными. Вадик рано женился, живет с семьей у родителей жены.

— Вы не помните, были ли у Антона враги?

— Враги — вряд ли. Он был слишком хитер. А вот обиженных и разочарованных женщин, думаю, немало. Он ведь кобель. Был.

Вот и все… Пожалуй, больше ничего интересного он не выудит из этого разговора. Он с самого начала подозревал, что на сегодняшний вечер ему отведена роль жилетки для одинокой и отчаявшейся женщины. Что ж, благотворительность тоже нужна. Не все ж ему людей грузить.

С этой ролью было покончено. Но следующий пункт нравился ему куда меньше. Было нечто такое, заставляющее сомневаться, что шли они верным путем. Нечто в поведении Дубко и его «самураев» недобитых.

Нет, не ведут себя так люди, совершившие убийство. Они, конечно, все отрицают, и почти всегда звучит коронная фраза:

— Давай, начальник, докажи!

А тут — не было этой фразы. И не было того особого выражения глаз, когда понимаешь, что пойман, но уверен, что не накажут. Хотя любой нормальный опер назовет все эти домыслы БСК — бред сивой кобылы. Просто интуиция подсказывала — нет, она вопила, — что все еще только начинается. И ребята из казино, со всеми их темными и бесчеловечными делишками, на этот раз совсем не при чем.

«Выспаться тебе надо, как следует, Григорий Анатольевич», — пробормотал себе под нос Клевер, — «а то интуиция твоя, очумевшая от недосыпа, под монастырь подведет».

Глава 12

Златарев пришел на работу в довольно приподнятом расположении духа. Все детективные мытарства остались позади. Да, убийцу еще не вычислили, но теперь это дело милиции, а их с Тубольцевым совсем малое — свидетельствовать в суде.

Хотя, возможно, он рано радуется, и Мельника не устроит предложенный им вариант развязки. Может, он потребует крови определенного лица, чтоб засадить его на веки вечные…

Вопрос сложный, и ответа на него Златарев пока не знал. Но подозревал, что Мельнику все это чертовски важно.

Однако все было далеко не так гладко, как складывалось. Он понял это, едва его нога перешагнула порог директорского кабинета.

Андрей Евгеньевич казался чрезвычайно озабоченным, плохо скрывая это под маской напускного дружелюбия.

— Проходи, Алексей, присаживайся. Буду тебе благодарность выдвигать. С одного конца. А с другого — спускай штаны, выпорю. Вы мне с Тубольцевым такую кашу заварили… В общем, звонил мне владелец казино. Просил, очень вежливо, но настойчиво, чтоб вы двое заявления свои забрали, да от показаний отказались. Я, конечно, сперва возмутился… Но бизнес есть бизнес. Есть дела важные, есть второстепенные. Антон, конечно, дурак был, что деньги воровал, да бездарно транжирил. А серьезные люди подобные шалости не любят. Если его смерть как-то связана с казино — это хорошо. Меня устраивает. Но владелец казино так настойчиво уверял меня в обратном, что я поверил. А вот это уже нехорошо. Совсем нехорошо. Вы с Тубольцевым просьбу-то уважьте. Мне с владельцем сети казино и игровых залов ссориться не резон из-за каких-то мелочей.

— Вы называете мелочью то, что эти твари плеснули в лицо женщины кислотой? — не сдержался Златарев и вцепился руками в подлокотники с такой силой, что пальцы его заметно побелели.

— У девицы той рыльце давно в пушку. И прошу я, Алеша, по-хорошему. Тебе в этом городе еще жить, работать. Не лезь, куда не просят. Денег, чтоб починить машину, я так и быть, выделю. А про казино забудь. Не наше это дело.

— А какое ж тогда мое? — сквозь зубы спросил Златарев.

— Убийцу искать. Настоящего. Конкретного. Желательно, с вескими доказательствами, а не домыслами.

Спокойный, уверенный в себе Мельник сейчас напоминал Златареву сытую кобру, что лениво взирала на него с высоты, развлечения ради, но с намеком, обнажив ядовитые зубы.

Внутри все сжалось, скорчилось от ненависти и отвращения, однако он чудом сумел обуздать свой пыл. Хотелось врезать от всей души, смачно размазать по стенке. Да только зря все это.

Горбатого могила исправит. А править знамя справедливости — что метать бисер перед свиньями. Первого затопчут. Поэтому Златарев лишь молча кивнул и вышел.

Куда делись бодрость и оптимизм? Душу грела злоба — она же питала мысли. А впереди еще разговор с Тубольцевым. Объяснить придется, что все их злоключения и риски — все зря было. Только Тамару подставили. А толку…