С того берега

— Эй, сынок! Острогу тут не видел? — прокричал он могучим голосом, перестав грести веслами. — На конце красная тряпочка!

— Видел, видел, — обрадовался Учар. — Во-он лежит!

Человек подогнал лодку к берегу двумя взмахами весел, обмотал цепью тальниковый стволик. Полез в воду, туда, где краснела тряпочка, вытащил на песок огромную рыбину, из бока которой торчала деревянная ручка остроги.

— Гляди, какая добыча, — проговорил он, довольно улыбаясь. — Покрупнее будет твоих мальков, а? Ты молодец, парнишка. Глаза у тебя вострые. Я-то мимо бы проплыл и не заметил бы свою острогу. Награжу тебя, награжу... Знал бы ты, сколько я охотился за этим тайменем. Я его еще утром ажно в самом Айры-Таше засек острогой, но он уволок ее. Все протоки проплыл, уморился, как черт. Думал, и не найду. Отчаялся уже.

Этот чернобородый сильный человек и был Каллистратом. И подумалось тогда Учару, что такой огромный человек и рыб должен ловить тоже огромных, под стать себе. Когда тайменя взвалили на лошадь, то голова его и хвост почти касались земли.

Отчего жё Каллистрат так радовался добыче? Рыбину эту первую увидел Филарет, самый богатый человек этих земель. Под старость он очень увлекся рыбалкой. Почти каждый вечер садился в лодку, батрак освещал ему воду горящею берестою, а сам Филарет бил острогами рыб. Домой возвращались — лодка чуть не тонула от тяжести. В одну из таких ночей наткнулись они на тайменя-великана. Филарет сначала принял его за потонувшее бревно, а когда разглядел — таймень. Стоит в затишке, чернея широкой спиной, отдыхает, медленно шевеля плавниками-крыльями. Филарет даже дышать перестал. Осторожно приблизился, взмахнул самой большой острогой. Но лодка отчего-то качнулась, и Филарет промахнулся. Рыбина ударила хвостом, окатила Филарета водой и молнией ушла в глубину. После этого Филарет совсем свихнулся. Забросил все дела, стал шастать на лодке по Катуни — искал того тайменя. Другой рыбы для него не существовало. «Не должна была качнуться лодка, — говорил он всем. — Почему она качнулась? Видать, того тайменя послала мне судьба за мои грехи. Если не убью до ледостава — не жить мне на белом свете. Хозяин тверди — я, хозяин воды — тот таймень. Кто из нас пересилит?»

Осенней темной ночью тот таймень опять встретился Филарету. И опять промахнулся Филарет, потому что снова лодка качнулась. Бороду рвал старик от отчаяния и не заметил, как лодка его попала в стремнину. Ее и разбило о камни, а плавать Филарет не умел, да и кто выплывет живым из грозных катунских порогов?

Батрак, что светил Филарету берестой, спасся чудом и поведал, что Филарет будто бы сказал? «Кто убьет ту рыбину, пусть заместо меня будет властителем всех кержацких земель».

После этих слов всяк, у кого имелась хоть какая-нибудь лодчонка, стал шарить по Катуни, по всем ее берегам, протокам и заводям в поисках тайменя-великана. Да никому тот таймень на глаза не попадался. И лишь на следующий год пофартило Каллистрату, пронзила его острога царя Катуни.

Каллистрат на радостях взял Учара к себе домой. Напоил его настоящим «фамильным» чаем с пряниками, подарил два аршина ситца — невиданное богатство. Из того материала мать сшила Учару рубашку и штаны, нарядный он ходил по селу, все завидовали. С той поры и зачастил Учар на ту сторону в гости к Каллистрату. Пил там чай с леденцами, играл с дочкой хозяев — Федосьей, носился по лугам с белым жеребенком-выкормышем. У отца Учара тоже были лошади, два жеребца и много жеребят, однако Учару полюбился отчего-то каллистратовский снежно-белый, нынешняя его белая лошадь. Хозяйка, Аграфена, души не чаяла в мальчишке. Старательный он оказался, работящий, всем готов услужить. То телят пригонит с выпаса, то найдет курицу, спрятавшуюся в бурьян, чтобы снести там яичко. Да мало ли чего может мальчишка, везде его проворные руки и ноги требуются взрослым, не обойтись без них.

«Кто такой для меня Каллистрат? — спрашивал сейчас Учар, поторапливая белую лошадь. — Как отец был. На пищу и одежду сроду не скупился, хорошо кормил, за свой стол садил, одевал исправно, не отличишь от сыновей. Вместе с Федосьей в школу отправил. Какую сам работу делать умел, тому и его, Учара, обучил. Когда я заболел, Каллистрат в самую шугу переплыл на лодке Катунь, чтобы достать целебных трав у старой Элемчи, которая на всю округу славилась врачеванием... Много сделали для меня хорошего Каллистрат, его Аграфена и Федосья. А я? Что я сделал для него? Работал, сколько было сил. За овцами, за коровами его ходил, лошадей холил. Дрова, сено ему заготовлял. Дом помогал ему строить, амбары, баню, чуланы разные, изгородь. «Человек, когда душа у него лежит к другому человеку, много сделает для него хорошего», — говаривал Каллистрат. А сколько я ему оленей словил? Ой, много...» — Учар опустил поводья, а белая лошадь, чувствуя, что хозяин расслабился, остановилась, стала щипать траву.

Три года назад выпал такой глубокий снег, какого и старики не помнили. И вот, охотясь, Учар в ущелье Таш-Чеден — Каменная изгородь — наткнулся на стадо оленей, которым выход из ущелья закрыла скатившаяся с вершин снежная лавина. Их было шестнадцать, оленей-пленников, они так оголодали, что грызли кору деревьев. Учар прибежал домой, рассказал Каллистрату. Тот внезапно загорелся поимкой оленей, спешно оделся, и они, взяв лопаты, двинулись в тайгу. Три дня копали они, кожу на ладонях сбили, но проход-таки расчистили и пригнали животных к себе домой. С этого времени стал Каллистрат оленеводом. Он сразу как-то изменился. И характер у него стал другой, и движения, помолодел, повеселел. Раньше ходил задумчивый, разговаривал мало. «Пока слово скажешь — курица снесется», — ворчала Аграфена. А теперь иногда ни с того ни с сего вдруг рассмеется, хлопнет в ладоши. Но из-за той оленьей фермы чуть жилы не надорвали. Не ожидали ведь, что будет такое пополнение в хозяйстве, впрок кормов не заготовили. Пришлось покупать и возить сено издалека. Кое-как перезимовали, а в прошлом году, в теплое время, обнесли Кара-Туу — Черную гору — изгородью высотой в полтора аршина. К концу огораживания так отощали, что пришлось Каллистрату нанимать окрестных мужиков и ставить им угощение. Вошел во вкус новоиспеченный оленевод, решил еще маралов себе добыть в питомник. Снова собрался в горы зимой, хотя он человек уже в возрасте. Марала ловить — дело нелегкое, на это способен только молодой мужчина, мужчина из мужчин, молодец из молодцов, могущий вытерпеть все лишения и трудности. К весне марал заметно тощает, а снег становится сыпучим, словно крупа, ноги в снегу вязнут, ходить убродно. Вот в это-то время всегда Учар с братом и Салкыном уходили за маралами. На ногах широкие лыжи, обшитые снизу барсучьим мехом, в руках аркан, а за пазухой круг сухого сыра — курута, от которого и сыт будешь, и пить не захочешь. И больше у них ничего. Все остальное — лишний груз. Как выйдут охотники на свежий след, преследуют и день и два. Марал больше трех дней обычно не выдерживает, выбивается из сил и ложится на снег. Тут-то его надо заарканить и привязать к дереву. Да пожить недельку рядом, рвать для него сухую траву, обдирать лишайники с деревьев. На эту нетрудную работу сгодятся даже старики, приедут родители. А сами охотники пойдут по следу другого марала.

Пожив некоторое время рядом с людьми, марал становится смирнее, привыкает к людям, иногда из рук траву и другой корм берет. И его уже можно вести домой. Один старик — впереди, на лошади, держит аркан, привязанный за рога, другой — сзади подгоняет и тоже за аркан держится. Марала обязательно надо вести так — вдвоем. Иначе он может ударить переднюю лошадь копытом. Удара марала боятся даже медведи. И вот таким образом доставляют марала к Каллистрату, а тот дает в награду нетеля или бычка.

«Да что ни говори, а Каллистрат мне как отец, — подумал Учар. — Надо думать, как ему помочь. А тут еще и Федосья, она ведь дочь Каллистрата, и ее бандиты не пожалеют. Кулер — так тот может над ней и надругаться. Нет, надо драться. Нас с Каллистратом двое, да еще Федосья. Она так знатно белкует. Вот только сможет ли стрелять в человека, хватит ли духу? Однако хватит духу, никуда не денется. Тут либо ты, либо тебя. Надо сказать Каллистрату, чтобы людей на помощь позвал. И еще у него два батрака. Выхода другого нет, придется воевать. Помогите мне, мои горы! Помогите, мои деревья! Помоги мне, Белая Лошадь! Помогите мне... Эх, была бы возможность перебраться опять на ту сторону, пришел бы к Салкыну, он бы сразу поднял своих комсомольцев. И тогда бы бандитов переловили. Сколько раз говорил Салкын: «Приходи к нам, Учар, будем вместе новую жизнь строить». А я все упрямился, как несмышленый теленок. Салкын прав в нашем споре, а не я. А прав он потому, что с ним вся молодежь» Со мной же — никого, я один, один-одинешенек, я помочь мне некому».

Учар въехал на крутой взгорок, и ему стал слышен голос реки Куркурек. Река эта — приток Катуни, и начинается она тоже с ледников Белухи. Будто барс на добычу кинулась Куркурек на Катунь, пересекла ее, будто белая стрела, задушила, перехватила ее могучее течение, и на много верст ее струи не теряют своего белого цвета, бегут вроде сами по себе, не смешиваясь с Катунью. В этой реке не то что купаться, страшно руку в нее опустить. Тут же подхватит, унесет, расплющит о камни. От грохота уши закладывает, голова кружится от завихрений ее летящих волн, и разговаривать на ее берегу можно только громко, чтобы услышать друг друга, почти кричать надо. Над рекой, как над кипящим котлом, всегда висит белый туман брызг, а брызги пронизывает радуга. Хорошо, что высокие берега реки поросли густым, непроходимым лесом. Ветви деревьев глушат звуки, и они умирают в ущелье.

На берегу этой разбивающейся о камни и воздух реки и стоит Каллистратов дом, уютно угнездившийся на таежной поляне. Двор окружен изгородью в два человеческих роста — сплошной лес, без щелочки, все прочно слажено.

В одном из окон заметен тусклый свет. Летом тут вообще не зажигали огня. Нечего рассиживаться при свете, надо спать, чтобы подняться с петухами и — работать. Коротка летняя ночь, как хвост у воробья. Но сейчас зажжена лампа, наверное, его, Учара, ждут.

Неподалеку от каллистратовского двора, окруженнего стеной-изгородью, темнеют островерхие аилы, избы и избушки, а то и просто сараюшки. В них живут алтайцы, перекочевавшие сюда недавно. Опасно стало жить, как раньше, в три-пять аилов — семей. Вокруг рыскают бандиты, грабят почем зря. Кучей все же лучше, можно и отпор дать. Алтайцы занимаются не только скотоводством, они также пашут землю, выращивают ячмень и картошку. Охотничают, рыбачат, короче, промышляют, кто как может. Многие алтайцы помогают Каллистрату, пашут его пашни, косят ему сено, пасут скот, строят. Или маралов ловят для питомника, панты режут. Новая власть запрещает держать батраков, потому что это — эксплуатация, но руки у новой власти до этого отдаленного уголка пока не дошли, а значит — все можно. Поэтому те, кто победнее, нанимаются к Каллистрату батрачить, кормятся от него. Каллистрат-то богат. Как говорится: от хлеба да отломится, от мяса да отрежется, от масла да капнет. Отламывается, отрезается, капает беднякам, они и не ропщут. Лучшего-то не видали.

Лишь только Учар выехал из леса на поляну, за изгородью свирепо залаял пес Тайгыл. Его лай тут же подхватили еще три собаки, забегали за изгородью, заскреблись, завыли. Горы вздрогнули, встрепенулись, все вокруг насторожилось. Собаки эти на ночь спускались с цепей, злые, что волки, разорвут любого, кто проникнет во двор. Каллистрат их всегда сам кормит. Иногда Учару, только что управившемуся со своими делами, захочется заодно и собак накормить, а Каллистрат тут же перехватит у него ведро в едой и пойдет сам. А если куда отлучается, кормит собак Федосья. Только ей доверяет это, больше никому. Батраков же к собакам не допускал совсем. К Учару собаки привыкли на охоте, к тому же они видят его каждый день, узнают его даже из-за изгороди. Даже шаг его коня отличают от других.

И тут собаки так радостно заскулили, зацарапали лапами по тесинам, что у Учара теплом согрело душу: узнали-таки.

— А ну, цыть, змеи! — послышался через некоторое время окрик Каллистрата. Он долго возился с засовами, крючками, цепями. Наконец отворил калитку. Весь сонный, но во рту дымящая самокрутка.

— Ну, как, паря, съездил? Все ли ладно?

— Плохо съездил. Совсем плохо, — оказал Учар,

— Я говорил, зря едешь, — досадливо прогудел Каллистрат. — Вода полая, большая, опасная. Просил же: подожди меня, управлюсь с пчелами, на пару и поплывем... — Он пригляделся к Учару повнимательнее и изумленно вскрикнул: — Постой! Да ты же голый и мокрый! Тонул, чо ли? Бегом в избу!

Учар соскочил с лошади, снял узду и недоуздок.

Из избы выглянула Аграфена.

— Однако, Учар приехал? — спросила она радостно и тут же пошла навстречу. Была она грузна, необхватна, а двигалась легко. — Пошто так припозднился-то? — заворчала она. — Небось ночью через Катунь переправлялся? Ой, беда с тобой, Учар! — И вдруг всплеснула руками. — О, господи... что с тобой? Поди, на коне плыл-то?

На коне.

— Лодки не нашлось? — спросил Каллистрат осуждающе.

— Лодка-то была. Ключи кто-то спрятал.

— Да разве рассудительный мужик так поступает? — стал он корить Учара. — Кто же так делает? Подождал бы до утра.

Учар виновато вздохнул и покосился на окно комнаты Федосьи. Там были задвинуты занавески. Может быть, она и глядит оттуда в щелочку, да незаметно, чтоб родители этого не увидели.

— Ой, что же это мы на дворе-то стоим? — засуетилась Аграфена. — Парень у нас ледышка ледышкой, а мы стоим, языки чешем. — Баню я днем топила. Не остыла еще. Беги-ка прогрейся ладом. А потом и ужинать. Федосья пирожков напекла...

Темно под крышей. Из единственного окошечка на востоке брезжит жидкий рассвет, от которого едва-едва светлеет. Пахнет березовыми вениками, развешанными на чердаке, кожами и тесом крыши. Днем кровля, сильно нагревается, и ночью здесь душно.

Учар лежит на своей постели, укрывшись шубой. В бане он хорошо прогрелся, поужинал и теперь отдыхает.

Каллистрат сидит рядом, тяжело задумавшись.

— Молодец, что ты все рассказал, — после долгого молчания произнес Каллистрат. — Спасибо тебе, сынок. Светлая у тебя душа.

От этих слов приятно стало Учару. Когда он был маленьким, Каллистрат говорил ему «сын мой» или «дитя мое» в редких случаях, когда особенно доволен был Учаром. Когда, например, Учар однажды нашел в бурьяне любимый топор Каллистрата или первым находил на охоте свежий след зверя. А повзрослел Учар, и скупее на похвалу и на ласковые слова стал Каллистрат, хотя иногда с нежностью глядел на него.

— Как же я мог утаить? Ведь вы мне словно родные, — произнес Учар, смущаясь своей откровенностью. — Разве можно за добро злом платить? Так люди не поступают.

Каллистрат задумчиво усмехнулся!

— Ты правильно думаешь, правдой живешь. А есть люди, которых и людьми назвать нельзя. Людишки... Значит, Савелий и Евлампий... Сватовья. И Кулер с ними. Щенок, из которого может вырасти волк. Складная компания. А тот, которого ты не узнал, что за повод-то схватился, тот — Платон. Главарь ихний. Не смог я от них откупиться. Запросили слишком много. Да еще и Федосью сватали... Так что ждал я их. Только не сейчас, а под осень, когда все припасы в амбарах. Да что-то рано они в гости запросились. Раньше срока.

— Отчего-то торопятся, — сказал Учар и подумал, что, наверное, из-за Федосьи. Боятся, как бы Каллистрат не выдал ее за Учара. Из-за длинного Кулера стараются, из-за волчонка своего. От этих мыслей Учар даже покраснел, жар его пробил. Ладно, что темно, Каллистрат не может разглядеть его лица.

— Спешат, спешат, — согласился Каллистрат. — В это время они что у меня могут взять? Только панты, больше ничего. А раз до пант дело дошло, значит, худы у них дела. С пантами сподручно в Китай бежать, там это как: золото. Однако придавила их новая-то власть. Любая власть — она порядок любит и за разбой судит сурово. Никакая власть бандитов по головке не гладит. Почуяли конец, решили напоследок попить кровушки, обогатиться и — за перевалы. В банде и офицеры есть из Расеи, и другие белые. Провиант им нужен на дорожку. Доберутся до нас — не помилуют,

— Как же быть-то? — спросил Учар.

— Сам думаю. Может, уйти нам всем в тайгу? Есть у меня потаенное займище, отсидимся тем. Пускай бандиты хозяйничают, берут что надо. Хоть живы останемся. А добро — оно наживное. Будем работать — все у нас будет. С голоду не помрем.

— А если попробовать отбиться? — спросил Учар,

— Буду думать, сынок. Ты спи. Отоспись хорошенько. Иначе какой из тебя будет помощник, Я пока домашним ничего не окажу. Подожду до утра. А там видно будет.

Каллистрат грузно поднялся, пригнулся, чтобы не зацепиться головой за стропила, и пошел к выходу. Поскрипывая одним сапогом, стал спускаться по лестнице.

Каллистрат сел в лодку, которую вчера смолил и шпаклевал весь день, неторопливо вытащил большой черный кисет и сосредоточенно стал сворачивать самокрутку. Думы его, как движения, были неторопливы и точны.

«Ну что же, ты не суетись, головы не теряй, — мысленно говорил он сам себе. — Начнешь суетиться и кидаться из стороны в сторону, это будет хуже беды. Надо перебрать в голове все выходы и на один из них решиться. Да и немного выходов-то, всего два. Один — уйти в тайгу, отсидеться там, пока хозяйство будут грабить. Другой выход — отбиваться. Уйти — тоже не просто. Чего доброго, подожгут еще усадьбу, если что не поглянется. А потом как? Был бы помоложе, можно бы и снова отстроиться. Деньжата есть, хотя и немного их. Но ведь сил-то прежних нету. Годы — их не бросишь, не продашь, давят на плечи. После погрома да пожара не подняться мне. А если и поднимешься, если здоровье положишь на это дело, все равно спокойствия не будет. Новая власть бедняков вон в коммуны зовет сбиваться, на таких-то, как я, власть косо смотрит... Отберут все ни за понюх табаку, тогда хоть суму вешай на шею да ступай по селам просить Христа ради. Неустойчивая жизнь пошла, непонятная... Не ведаешь завтрашнего... Как ни крути, а бросать двор на разграбление не резон... Надо попробовать отбиться. — Закурил, сощурился от дыма, глядел за борт, на горы, будто ждал оттуда какого-то ему одного понятного знака. — На Учара их четверо наскочило. К ним еще люди прибавятся, из банды же. Однако больше десятка быть не должно. Чем больше людей, тем меньше добычи на каждого придется. А Савелий с Евлампием жадны. Значит, с десяток их придет. С ихней стороны. А сколько нас наберется? Я да Учар — уже двое. Двух батраков уговорю, глядишь — и четверо. Уже не так страшно, тем более мы в засаде будем. Жаль, мужики из аилов ушли в тайгу за пантами. Воротятся, самое малое, через неделю. Старики одни остались. Может, сговорю двух-трех побойчее. Из ружей будут палить — и то помощь. Надо Учара за винтовками и патронами послать в Кызыл-Кая. Он знает, где они хранятся. Парень ловкий, скоро привезет. А самому обойти все аилы. Старики боятся бандитов, но если пообещать каждому по винтовке — никто не откажется... Что ж, будем отбиваться до последнего, а там уж, как говорится, бог не выдаст — свинья не съест… Эх, Савелий, Савелий... вонючий ты человечишка, — покачал головой Каллистрат и поднялся. Вышел из лодки. Поскрипывая левым сапогом, поднялся на крыльцо дома, присел. — Ненасытен ты, прожорлив, как волк. До самой Монголии, до Китая торговцы твои, коробейники, все села, все аилы и стойбища обшарили. Твоим именем обманывают и обирают простодушный алтайский народец. Весь Алтай ты скупил, обокрал. И еще разбойничаешь, никак не насытишься. Награбленное белыми и бандитами прибрал. Глаза твои жадные утоления не ведают, утроба твоя дырявая всегда голодна. Вот и до меня ты решил добраться. Ну что ж, Савелий, буду ждать гостенька дорогого, желанного. Припасу тебе подарочек — пулю острую, горячую. Клюнет она тебя — земля вздохнет с облегчением...»

Отцы Каллистрата и Савелия в это урочище пришли вместе. Поговаривали люди, что бежали они с какого-то степного рудника. Поэтому и выбрали глушь из глуши: с одной стороны, свирепая река, с другой — горы непроходимые. Никто их тут не сыщет. И еще беглецы рассудили, что лучше всего им жить среди алтайцев: народ-то таежный, бесхитростный и в дружбе надежный. Уж они-то не выдадут. О чем ни спроси — «ничего не видели, ничего не слышали». Вот и весь сказ. Сунулись было новоселы к местным кержакам, но те бывших работных людей не приняли, дочерей своих за них не отдали — боялись веру свою опоганить. И тогда беглецы посватались к алтайцам. Те поглядели — люди как люди. Дома себе отстроили, скот начали разводить. Чем не женихи? Сыграли свадьбы пришлые люди, породнились с алтайцами. А вскоре оба разбогатели. Земли богатые, лесу сколько хочешь, знай работай, и все у тебя будет. Языку алтайскому выучились, и те, народ приветливый, на доброту отзывчивый, показали лучшие охотничьи угодья.

Отца Савелия — Прокопия — Каллистрат помнил хорошо. Такой же длиннющий, весь в рыжих волосьях, как этот Кулер. В году такого праздника не было, чтобы не приезжал к отцу Каллистрата Маркелу и не погулял дня два-три. С ним непременно бывал и Савелий. Рад ему был Каллистрат, все же одногодок и поговорить можно, и поиграть. Ездили друг к другу в гости, друзьями были. Но дружба порушилась раз и навсегда вот из-за чего. Как-то в один из праздников Прокопий, пьяный вдрызг, вышел во двор по нужде да случайно свалил пчелиную колоду. Пчелы тучей налетели на него и нажалили до смерти. После такого случая разошлись их пути-дороги. Где ни окажутся вместе, отвернутся друг от друга и разом уходят, чтобы драки не получилось. А в этом году и у Каллистрата побывало несчастье. Пошел отец на охоту и угодил под снежную лавину. Люди болтают, будто бы наверху сидел Савелий, поджидал, что вроде бы следы его лыж видели. Но Каллистрат не поверил, не стал грешить на Савелия. Лавина, мол, она и есть лавина, под нее попасть очень даже просто. Кругом столько таких ущелий, куда, прежде чем войти, надо громко крикнуть, а лучше всего — выстрелить. Позабыл, видно, об этом отец и — вот беда.

В этом же году у Каллистрата пали две коровы, и старушка Кудьюрчи определила причину — кто-то сглазил. И намекнула на Савелия. Каллистрат и этому не поверил. И только весной, когда кто-то застрелил его лошадь, согласился: да, может быть. Вспомнились ему заветные слова Савелия, сказанные когда еще были друзьями. Вот что он тогда сказал: «Видел ли ты, Каллистрат, девушку, которая живет со старушкой в урочище Койонду, что за Катунью? Такая красивая, ладная. Сильно нравится она мне. Только мои родители и слушать о ней не хотят. Приданого-то у нее — кот наплакал. Отца нету, одна мать, старая, больная. Родниться-то надо с выгодой».

Но когда отец помер, Савелий посватался и получил отказ. И говорили, что Савелий в большом отчаянии хотел повеситься или утопиться. Но он не сделал ни того, ни другого.

Каллистрат в отместку Савелию решил взглянуть на ту девушку, самому убедиться, так уж она хороша или врут люди. Подкрался он по крутому берегу Катуни к месту, о котором говорил Савелий, и видел возле избушки-развалюхи девушку легкую, стройную, будто молодая козочка. Она сажала картошку. В девушке явно чувствовалась алтайская кровь. Глаза черные с искоркой, нос прямой, русский, длинный, как вороново крыло, косы украшены алтайскими украшениями. Очень красивая девушка, ничего худого о ней язык не повернется сказать. А то, что метиска, так это совсем не плохо: из обоих народов она взяла самое лучшее.

Рядом с девушкой сидела старушка, перебирала семенную картошку. Своей дряхлостью она еще больше подчеркивала молодость и привлекательность дочери.

Девушка увидела Каллистрата на яру, но не испугалась, а отчего-то улыбнулась ему. И от этой улыбки произошло с Каллистратом удивительное. Весь мир показался ему таким прекрасным, таким добрым, прямо музыка в сердце зазвенела, серебряные колокольчики запели. Обо всем на свете он враз позабыл. Спустился с яра, взял лопату из рук девушки и давай лунки копать. Усталости он никакой не чувствовал, будто не землей, а воздухом ворочал. Ему хотелось, чтобы это продолжалось долго-долго. Он готов был весь берег засадить картошкой. И чтобы незнакомая эта красавица бросала бы в каждую лунку по картошке, а он, Каллистрат, засыпал бы картошку землей, и сладко было бы ему от такой работы.

Не помнит Каллистрат, как они посадили картошку, как домой вернулся — словно во сне был. Ему казалось, что горы кружатся и кружатся в хороводе, а Катунь, вся солнечная, золоченая, смеялась ему и пела нежные песни. После этого он часто оказывался у ветхой избушки, кружил вокруг нее со сладкой болью в груди.

Савелий узнал об этом, пригрозил Каллистрату, а тому, опьяненному любовью, все нипочем, отмахнулся, как от мухи.

Осенью справили свадьбу. Савелий тоже пришел, напился пьян, хотел учинить драку, но его быстро связали и макнули головой в бочку с водой, чтоб отошел. А ночью загорелся у Каллистрата зарод сена. И Каллистрат знал, чьих это рук дело, Однако говорят: «Не пойман — не вор».

Аграфена очень даже пришлась ко двору. Недаром есть пословица: «Телка, отелившаяся впервые, очень любит свое дитя, а сирота — своих родственников». Да и верно, девушка, жившая в бедности и нужде, все умела делать по дому, никакой работой не гнушалась. Знала работу и обычаи русских от матери, работы и обычаи алтайцев от отца, потому что причастна была и к тем и другим. Она совершенно не выносила безделья, всегда-то она занята. На мир глядела ясными глазами, понимала, что теперь она — замужняя женщина, что у нее дом, хозяйство. Диву давался Каллистрат, как это она поспевала до рассвета подоить коров, напоить телят, настряпать пельменей, пирожков. Прямо живой огонь — не девка. Одно сделает, тут же выскакивает во двор задать корму скотине, птице. Забежит в избу и примется за уборку, нравилась ей чистота в горницах. А вечерами вязала да напевала мужу. Говорила ласково: «Ты мужчина, возись с деревом да с железом, а по кухне и дому — я сама. Не надо мне помогать. Да я и не устаю. С чего уставать-то?»

Еще удивляло Каллистрата: ведь совсем молодая, а собирала лечебные травы везде и всюду — на покосе, в тайге ли. Знала, какая травка от какой болезни. К ней даже старые люди за советом приходили, и она не отказывала никому, врачевала местных людей. А за это благодарные жители несли в дом то одно, то другое. Огород она любила особенно, в нем все бегом да бегом. Поливала, окучивала, выпалывала сорняки тщательно. У нее огурцы и помидоры раньше поспевали, чем у других, и сами плоды вырастали ядренее, вкуснее. Такая работящая и умелая хозяйка в доме — великое дело. Поэтому у Каллистрата скот начал прибавляться. Пашни и огород пришлось расширить; Аграфена и там успевала. Никто за ней не мог угнаться, когда она сеяла, жала или вязала снопы. А как косила она! Когда красивая и радостная женщина работает с охотою, то и всем вокруг хочется быть похожим на нее. Никто рядом с нею усталости не чувствует.

Но скоро пришлось Каллистрату бросать все построенное и нажитое. Бросать свое поле, пастбища, огород, и виновником этого был Савелий. Женился он на вдовушке, которая была на десять лет его старше, но очень богатая. Одних пасек у нее имелось три штуки, да что там пасеки. Говорят, самородки золотые у нее водились. И Савелий разбогател разом, богатой родни стало много, хозяином почувствовал себя Савелий. И однажды передал он Каллистрату: «Два медведя в одной берлоге не живут. Который послабже, должон уйтить».

Да, велика тайга, широки леса, а тесно им стало с Савелием. И пришлась Каллистрату срываться с места, потому что слабее — он. Скоро всех соседей согнал с земли Савелий, уже целым урочищем владел. В прошлую осень с батраком своим и племянником Кулером приезжал к Каллистрату свататься. Каллистрат ответил:

— Есть у меня дочка-ягодка, да зелена еще. Пусть поспеет, тогда и поговорим.

Вежливо разговаривал Каллистрат с гостями, почти ласково называл-навеличивал дорогими сватушками. Знал: так надо.

— Как бы ягодка-то не перезрела, — сказал Савелий с прищуром. — Кабы ее не расклевали никчемные птицы.

— Да я уж погляжу за этим, — усмехнулся Каллистрат. — А появятся те птицы, так у меня дробовичок есть. Ихние перышки я, бог даст, пущу по ветру.

Уехали «дорогие сватушки», украв из сеней плетеную с чеканью узду и волосяной аркан.

Долго в тот вечер ходил Каллистрат по двору, задумчиво опустив голову, смоля самокрутки одну за другой.

«Нет, не отдам я им дочь, — билась в нем мысль. — Не отдам, пусть они хоть трижды богаты. Лучше за Учара выдам. Хороший будет хозяин. Вот только кровь в нем другая и вера... Да, пожалуй, и это не страшно. Ведь и во мне течет алтайская кровь. И в Аграфене. А Федосья? В ней вообще все перемешалось. Надо будет отдать Федосью за Учара. Жених, каких поискать. И зять будет преданный. Пускай бы бегали по этому двору ихние ребятишки. А какой в них крови больше, какой меньше — не в том суть. Лишь бы люди были хорошие. И я бы смотрел на внучат и радовался. Скучно мне без внуков-то. Позабавиться не с кем. Игрушку изладить некому, а руки уж чешутся. Внука хочу... А Савелий — разве он человек? Одна дочь сбежала у него с батраком алтайцем, так он всему миру войну объявил. Кричал на улице в большом селе: «Кто убьет их обоих, дам коня и корову». Родителей парня чуть не изувечили. Однако ничто не испугало молодых. Кое-как добрались они до Бийска, зашли в церковь и упали в ноги попу. Крестить некрещеных — дело богоугодное. Поп перевел парня в христианскую веру, после этого молодых и обвенчали, объявили перед богом мужем и женой. Молодые вернулись домой, Савелий поскрипел зубами, а что сделаешь? Муж у дочери — христианин, у него крест на груди. Молодожены построили избушку-насыпушку, возле нее юрту да и стали жить. И сейчас хорошо и ладно живут, ребятишек у них уже много. Савелий и его родичи побывали на свадьбе, но там ни глотка водки не выпили, ни куска хлеба не съели. Савелий до сих пор к ним не заходит, внуков своих не признает. Не может простить дочери, что пошла против его воли.

А ума у тебя, Савелий, отродясь не водилось. То ли уж так ты глуп, то ли жадность ум твой затмила. Нам бы не враждовать с тобой, а в мире жить, одним мы арканом связаны. Мы с тобой как сохатые во время гона: сшибаемся лбами, даже рога трещат, а охотника с винтовкой, что притаился неподалеку и выжидает удобного момента для выстрела, не замечаем. Так и бедняки за нами следят, подгадывают время, чтобы скрутить нас обоих, все наше добро отобрать, а самих смять, уничтожить. А так оно и будет. Ограбишь меня — и у тебя все отнимут. Вот как получится... И что я дочери в приданое дам? Какое наследство оставлю? Одно лишь пожелание — как можно больше работать. Учар, бог даст, не позволит своей семье нищенствовать. Учар к труду привычный. Сколько учил его: работаешь — себе хорошо делаешь. Вот, к примеру, лиственницу валишь. Лучше, если ты провозишься возле нее подольше. Это значит, что у дерева комель толстый и твердый, значит, и дров выйдет много, и гнили меньше. Смолистые будут дрова, много тепла дадут. Или ты почал стог-зарод. Делай его крупнее, выше. Тогда долго будешь сено возить. А взять изгородь для маралов. Строй ее выше и длиннее. Чем она протяженнее, тем больше в ней пастбищ. Такие же работы, как засыпка зерном амбаров, перекачка меда, срезка пантов — это не работа, праздник, пусть она никогда не кончается. Даже бычок, которого забиваешь к праздникам, и тот пускай не сразу поддастся тебе. У сильного, крепкого на ногах бычка и мясо вкуснее, и жирное оно. Пускай все как можно дольше и труднее строится, рубится, стрижется, доится, сбивается. А на охоту езди дольше и дальше, добыча будет ценнее, весомее. Трудись много — и жизнь твоя будет полна. Вот это он, Каллистрат, тоже оставит своей дочери и зятю на будущее. Мудрые пожелания — ценней куска хлеба.

Каллистрат обошел изнутри всю изгородь, осмотрел, все ли ладно, и решил, что завтра светлым днем надо еще поглядеть, может, лазейка какая есть или гвозди где ослабли. И непременно надо обкосить крапиву, бурьян и лопухи вблизи забора, чтобы бандитам негде было прятаться. Амбары крепкие. Двери, замки и засовы ломом не возьмешь. Особенно те, где зерно, мука, панты и мед. Жидковаты двери амбара с кожами и шерстью, но зачем им они. Разве позарятся на медвежьи шкуры. А дорогая пушнинка хранится в избе, в сундуках. И в избушку — ледник для масла, сала топленого — не так просто попасть. Мясом же Каллистрат никогда не запасался. Мясо — оно живое ходит. И свое, выращенное, и таёжное. Рыба в Катуни плавает, сколько надо, столько и поймать можно. Все у него крепко, все надежно, но против огня ничто не устоит. Особенно конюшня, сараи, чуланы, навесы для коров и овец. А мастерская... Чего в ней только нет! Всю жизнь собирал инструмент. Какой покупал, выменивал, а который сам отковывал, вытачивал. И все это завтра может исчезнуть. Как с этим расстаться без боли великой? Тут вся его жизнь, труд и пот, долгие думы. Один маральник чего стоит. А пчелы... А дом...

Дом был шестикомнатный, каждая комната просторна, хоть на телеге разворачивайся. Срублен из звонкой лиственницы, бревна еще побуреть не успели, радуют глаз красноватой гладкой древесиной. Одни бревна чего стоят, прогонистые, ровные, не поймешь, где комель, где вершина. Простоит такой дом века, потому что Каллистрат валил те лиственницы в начале мая, когда стволы налились соками, а листья-иголки еще распуститься не успели. И крыт дом в два слоя тесом — тройчатником лиственничным, да так, что и капля дождя не попадет на углы и стены. Двенадцать окон, наличники резные, узорчатые. Сработал резьбу большой мастер издалека, и за каждый наличник, взял по овечке — матке. А до чего же теплый получился дом! На дворе морозы трескучие, а в комнатах благодать. Печи только утром и вечером растапливали. Когда рубили дом, Каллистрат наказал работникам класть стены сначала без мха. И где чуть маленькая дырочка в пазу, заставлял подтесывать да еще посмеивался над ними; «За вами не следи, так решето будет, не дом. Не зря говорят: «Кабы не Клин да не мох, и плотник бы подох». По два мешка моху после клали под каждое бревно. Полы выстлал из кедровых плах и тоже двойные с черновою засыпной подкладкой. Красить половые плахи не стал. Кедр — дерево теплое и ласковое. Ни ногу не занозишь, ни голым не простынешь. Каких трудов да расходов все это стоило, можно сказать, жизнь положил.

Каллистрат все ходил и ходил по двору как неприкаянный. Увидел на земле полешко, оброненное Федосьей в спешке, поднял и унес в поленницу. Жадным он не был, но труд ценил. А вообще к дереву у него была тяга. Сколько лодок выдолбил. Не посчитать попорченных пихт, пока не научился выдалбливать, расклинивать из них лодки. Работал и работал. Если случался день, который проходил в безделье из-за чего-либо, так терзался и считал тот день пропавшим, будто и не жил. Отдыхал редко и то лишь затем, чтобы потом сноровистее взяться и пластаться без передыху, пока сил хватает. Он даже не постился в святые дни. Голодный — не работник. Подряжая батраков, сначала кормил и внимательно глядел, как они едят. Если человек мало ел — сразу отказывался от него: не работник будет. Отдыхал лишь в дождливые дни и в бураны, но и в непогоду не сидел сложа руки. Валенки подшивал, ложки вырезал, да мало ли работы в доме для хозяина? Случались и гулянки, как же без этого? Однако после этого пластался за двоих, наверстывая упущенное. Медовуха у него в доме всегда стояла. Если кто зайдет, Аграфена без угощения не отпустит, наливала добрый ковш медовухи или пива, а когда гость собирался уходить, совала гостинец детям: булку хлеба или туесок меда. А за эту малость человек по гроб жизни будет благодарен. Когда надо, подсобит бревна ошкурить, крышу на чулане подновить. С алтайцами, живущими по соседству, Каллистрат в дружбе жил. Зато стоит ему попросить о чем — придут на помощь. А добудут в тайге пушнину — ему продадут, никому другому. И Каллистрат в долгу не останется. Только он может сделать новую нарезку в стволе старого ружья — курлы. И нож охотничий откует, и топор. Надо — казан залудит, пилу наточит. В голодную весну даст картошки и семян, мукой снабдит. Понимает: люди потом отблагодарят, с лихвой добро возместится.

Все умеет и может Каллистрат, одно у него не получается — топорище. Да еще не учился он плести узды, сбруи, камчи, и не надо этому учиться. Отец Учара — Курендай — с радостью сплетет ему все, что пожелается, и денег никаких не возьмет.

Рассудительный мужик был Каллистрат, понимал свою выгоду. Так и прибавлялось его богатство, так все и шло. Как-то теперь будет?!

Потускнел ущербный месяц над вершиной горы Кара-Туу. Посерело вокруг, помутнело — скоро рассвет. На востоке небо зарозовело, и на нем отчетливо проступили зазубрины леса на вершинах. Красиво урочище, сказочно красиво. Какое бы ни было у тебя горе, а поглядишь вокруг — и жить захочется еще больше, и сердце для радости откроется. Горы — зеленые волны леса, со сверкающими вечным льдом макушками, поднялись высоко, вросли в небо, в самую его сердцевину. Каких только там нет деревьев! Есть лиственницы, пихты, ели, кедры, березы и осины, много различных кустарников. А ягод сколько! Смородина, малина дикая, кислица, облепиха, всего не перечесть. Каждое растение, живое, трепетное, тянется к солнцу, хочет обогнать другое в росте, борется за свободное пространство вокруг себя. Но и солнца, и места, и тепла всем хватает. Щедра земля, щедро солнце, щедра тайга.

Поглядел Каллистрат с крыльца на окружающую благодать и вышел за ворота, оставив их распахнутыми. Подумал, надо собак привязать, скоро женщины встанут.

Прямо у ворот лежали красно-бурые коровы, гладкие, сытые, жующие свою жвачку. Все они подняли головы и поглядели на хозяина. Одна из них, самая старая, ей, кажется, лет восемнадцать, не меньше, рога скоро от старости отвалятся, при виде хозяина шумно вздохнула, тряхнула головой и поднялась.

Пора бы с нее содрать шкуру, да жалел ее Каллистрат. В свое время она приносила хороших телят, была, можно сказать, глава коровьего племени, и оставил он ей жизнь в благодарность. Теперь у ворот лежали одиннадцать коров, десять бычков да десятка полтора телят. Еще бык Акмандай есть, но его что-то не видать. A-а, да его же вчера попросили соседи-алтайцы к своим коровам. От него племя всегда доброе, живучее и плодовитое. Раньше у Каллистрата коров было еще больше, но появилась маралья ферма, и буренок пришлось поубавить — зимой с кормами было трудно. Оставил коров-ведерниц. Молоко у них такое густое, что, как говорят соседи, ягненок наступит в жбан со сливками и копытцем не продавит.

Две огромные свиньи лежали неподалеку же, в лопухах. Одна с поросятами, и все восемь штук при ней.

Свиней Каллистрат частично тоже извел: очень уж прожорливы и тяжело для них варить корм. Этих он держал из-за сала. Соленое сало удобно зимой на охоту брать. И веса малого, и места много не занимает.

«Как же быть со скотом? Куда его деть? — озабоченно думал Каллистрат. — Ведь угонят. Свиней, чтоб досадить мне, прирежут, а коров и в особенности коней угонят. Есть и тягловые, которыми пни выдергивал, есть и верховые, и иноходцы. Некоторые из них могут за день сто верст проскакать и останутся сухими, хоть еще скачи столько же. Нет, надо прятать их, прятать. Угнать в верховья, там ельник густой, непролазный, никто не найдет. А как быть с коровами? Их далеко не угонишь, к тому же дойка требуется, иначе они испортятся. То ли уж попросить бабушку Кудьюрчи? Пускай она покочует с ними и, главное, пусть доит. Жалко таких коров портить... — Поглядел на свиней, вздохнул. — Эти пускай остаются, бог с ними. Куры, гуси... A-а, ладно, не до них, пусть бегают. Вот с маралами как поступить? Их не скроешь у соседей, в тайгу не угонишь. Может, взять да выпустить на свободу? А если мы отобьемся — тогда обидно будет. И оставить на ферме нельзя. Это же целое богатство, А ульи? С ульями ничего не сделаешь. Как стояли, так и стойте себе. Мед надо спрятать в реке. Панты тоже захоронить. И пушнину, и деньжата, и золотишко надо закопать подальше от людских глаз». — И Каллистрат направился к реке. Там прохладно, легко дышится и хорошо думается.

Всю ночь ворочался Учар с боку на бок на своей постели в чердачной комнате, никак к нему сон не шел. Все ему казалось, что бандиты окружают дом, и даже явственно слышал скрип лестницы и тихие, крадущиеся шаги. Перед утром он забылся и почувствовал, что он уже не лежит под душной крышей, а едет на санях за сеном с Федосьей. Он лежит на душистом сене, рядом бастрык плечом прощупывается, за бастрыком — Федосья. Кони сытые мчат и мчат, мягко покачиваются сани, поскрипывают оглобли, погромыхивает колечко на узде. Снег твердый, накатанный — легко визжат полозья, ритмично вбиваются в снег копыта, изредка пофыркивают лошади. И хотя зима на дворе, а в ельнике покрикивают совы.

А как приятно покачивает, словно он в колыбели, мягок и сладостен ход коней, душа замирает от восторга. Вокруг морозно, но Учар подставляет лицо лучам солнца, и ему становится тепло. Сено такое запашистое, пахнет летом. Глаза его закрыты, но стоит ему их открыть, и зимний сверкающий свет так и вольется в него, и будет над ним стеклянное небо, ясно видимое до самого донышка, чистое-чистое... Вокруг снега, снега, уплывают они за спину. Деревья в изморози, каждая веточка одета куржаком, будто покрыты белыми цветами. На каждом пне — копна снега белой шапкой. На валежнике — целый зарод. Нигде ни малейшего звука — спит тайга, только совы эти все покрикивают и покрикивают. Иногда веки набрякают теменью — это солнце заслонили высокие кедры, ухватившиеся друг за дружку густыми лапами. А через мгновение снова золотой свет проникает в душу, значит, выехали на поляну.

Учар и Федосья лежат рядом, между ними только твердый бастрык — шест. И он и она молчат. У каждого свои мысли и думы, но есть и одна общая, большая и прекрасная мысль — мечта. Им хорошо от близости друг друга, они могут так ехать бесконечно долго, хоть целый месяц, и им не надоест. Вожжи лежат свободно, их не надо держать. Зачем? Лошадь не сойдет с дороги, там она завязнет в снегу по самое брюхо, да и зачем ей сходить с дороги? Трое саней следуют за ними без возчика. Тем лошадям тоже некуда деваться, так и будут бежать следом. В прошлую зиму такие праздники случались у Учара. Каллистрат то ли боялся властей, но не нанимал батраков, так что Учар и Федосья всю зиму возили сено. Было у них тогда четверо саней, на каждого по двое. Ездили через три дня, потому что четырех возов хватало скоту ровно на три дня. А еще запас кормов надо было иметь на случай бурана или отлучки. И Учар с нетерпением ждал наступления этого третьего дня: вставал на рассвете, пока задаст сена, пока уберет навоз, вершины гор запламенеют от солнца. Это самый разгар утреннего мороза. Пока Учар завтракает, мороз спадает — вот тогда пора. Запрягают четверо саней, все уже готово, можно двигаться в путь. И тут выходит Федосья, которая, оказывается, успела уже подоить коров и убрать в доме. И Учар замечает по ее улыбающемуся лицу, что и она радуется поездке. Каждый раз она одевалась по-новому. Особенно рад был Учар, когда девушка надевала алтайскую шубу из ягнячьих шкур, шапку из лисьих лапок и меховые сапожки. Она ему тогда казалась ближе и роднее. А может быть, Федосья знала об этом и хотела сделать ему приятное?

Солнце на небе и горы улыбаются. Федосья улыбается. Глядя на ее оживленное лицо, и самому хочется смеяться от радости. Даже лошади начинают нетерпеливо переступать с ноги на ногу. Скорее в путь, так хорошо бежать по накатанной дорожке.

Едут Учар с Федосьей, а вокруг все будто дремлет, но скоро промерзшие горы и тайга просыпаются от веселого смеха. Они начинают играть: борются, толкают друг друга. Вот Учар, поддавшись Федосье, смешно свалился с воза, вскакивает и гонится за санями, чтобы опять сесть, а Федосья не пускает его, мягко отталкивает.

— Сдаешься? — кричит она. — Если сдаешься, пущу в сани.

— Нет! Не сдаюсь.

— Ну тогда беги! Язык высунешь, тогда сдашься.

— Ни за что на свете!

Он бежит, и Федосья сама тянет в сани запыхавшегося Учара.

— Ладно, пожалею я тебя. Ух, упрямый...