Драгоценный груз

Тот побежал к башенному стрелку.

– Стрелок убит! – сказал он, вбегая в пилотскую.

– Станьте на его место.

– Пулемёт вышел из строя: пуля попала в патронную коробку… Заело…

Опять атака. Самолёт снова обстреляли. Фроловский совсем прижался к воде.

Вдруг всё смолкло. Пальба прекратилась. «Мессершмитты» исчезли. Лётчики видели, что один из них, оставляя за собой дымный след, летел совсем низко, направляясь к берегу, где стояли наши войска. Под прикрытием всей эскадрильи Фроловский дотянул до ближайшего аэродрома и с большим трудом сделал посадку. Машина «скорой помощи» взяла раненых пассажиров.

Фроловский озабоченно осматривал самолёт. Пули изрешетили его: колёса изломаны, бензиновые баки пробиты, остаток бензина лился на землю. В тот же вечер стало известно, что фашистский истребитель, подбитый пулемётами транспортных кораблей эскадрильи Семенкова, сделал вынужденную посадку в расположении наших частей.

…Сто двадцать раз летала эскадрилья Семенкова в Ленинград. Полёты начались в сентябре и закончились в конце декабря, когда уже проложена была к Ленинграду ледяная дорога по озеру – «Дорога жизни», как её назвали. Пилоты видели, как строилась эта дорога, как бомбили немцы караваны машин. Но дорога была построена, и машины шли непрерывно.

В конце декабря эскадрилья Семенкова была отозвана с Ленинградского фронта. Перед отлётом на аэродром прибыл член Военного совета фронта.

– Страна не забудет ваших подвигов! – сказал он лётчикам.

И сами лётчики всегда будут с гордостью вспоминать полёты над Ладогой в осаждённый Ленинград.

Лётчика Семенкова вызвал к себе генерал, заместитель командующего воздушными силами Западного фронта.

– Командование поручает вам выполнение большой и ответственной задачи, – сказал он. – Сегодня ночью вы должны над Смоленском и Рославлем сбросить газету «Правда» с докладом товарища Сталина. Учтите: имеются сведения, что в Смоленске сейчас находится гитлеровская ставка. Город сильно охраняется.

– Там аэростаты есть? – спросил Семенков.

– Это, к сожалению, неизвестно, – ответил генерал. – Ну, желаю вам удачи! Советов не даю, действуйте по обстановке. Вы отличились при полётах в блокированный Ленинград – уверен, что и это задание выполните.

– Надеюсь, что выполню! – заверил Семенков.

Генерал пожал Семенкову руку и проводил его глазами до двери, любуясь высокой, стройной фигурой лётчика.

Это было в конце 1941 года. Красная Армия отбросила фашистские полчища от Москвы. Но линия фронта проходила ещё совсем близко от сердца страны. Смоленск и Смоленская область были заняты немецкими оккупантами. Десять минут полёта – и вот уже линия фронта, а за ней тыл врага.

Опыт полётов в тыл врага был ещё невелик. Семенков, отважный пилот, сто двадцать раз водивший эскадрилью в блокированный Ленинград, за линию фронта летал только дважды. Летали в тыл врага ещё несколько лётчиков, но с ними Семенков не был связан. Новое задание приходилось решать и обдумывать одному. Семенков собрал все данные о маршруте, подготовил экипаж. Бортмехаником летел комиссар эскадрильи Булкин, вторым пилотом – Скрыльников.

Вечером Алексей Иванович Семенков пришёл на аэродром. Машину уже загрузили стопками газет. Каждая стопка была обвязана бечёвкой. Скрыльников и Булкин надрезали эти бечёвки. Увидев Семенкова, Булкин объяснил:

– Так будет лучше. Газеты сразу разлетятся, как только мы их сбросим…

К самолёту подошёл командир эскадрильи.

– Что ж, можно вылетать, – сказал он. – Счастливого пути!

Как и вся Москва, аэродром был затемнён. Лишь в конце взлётной дорожки мелькал фонарик, показывавший старт.

Самолёт поднялся в воздух и, не делая традиционных прощальных кругов, пошёл На запад.

Семенков решил лететь бреющим полётом. С малой высоты можно было без особых затруднений вести детальную ориентировку, и лететь на бреющем полёте безопаснее. Уже при полётах в Ленинград Семенков убедился, что, если самолёт летит низко над землёй, он укрывается от истребителей.

Теперь, думая о полёте, Семенков учёл и другое: на земле, занятой врагом, были расставлены зенитные орудия. Но зенитки не опасны самолёту, который летит на высоте пятидесяти – ста метров. Наклон зенитного ствола в тридцать пять – сорок градусов, и снаряды летят вверх на тысячу – две тысячи метров. Правда, на низкой высоте самолёт могут сбить из мелкокалиберной пушки, из пулемёта и даже из винтовки. Да, могут, но самолёт пролетает внезапно. Пока гитлеровец возьмёт винтовку да нацелится, самолёта уже и след простыл.

Позже, когда начались массовые полёты в тыл врага и немцы подстерегали наши самолёты, пришлось менять тактику – те места, где было большое скопление фашистских войск, проходили высотой. Но пока бреющий полёт был самым безопасным.

Ясная, лунная ночь. Внизу видны поля, леса, деревни… Семенков хорошо ориентировался: до войны он много раз пролетал над этой местностью.

До самой линии фронта на земле не промелькнул ни один огонёк. Да и фронтовую линию Семенков едва различил по поднимающимся в небо ракетам. Он выбрал для перелёта наиболее спокойный участок фронта. Смоленск Семенков обошёл стороной и подлетел к нему с запада. Если фашисты и услышат гул моторов, то подумают, что летит их самолёт.

Одно беспокоило пилота: есть ли над Смоленском аэростаты воздушного заграждения? Если есть, то самолёт может зацепиться за их тросы. Но всё же и над городом он решил пролететь бреющим полётом. Этого требовала поставленная задача. Ведь сбрасывать газеты с большой высоты нельзя: получится такое рассеивание, что их отнесёт далеко за город.

Километров за двадцать до Смоленска слева от борта пилоты заметили на горизонте пламя. Гигантские языки огня и клубы дыма поднимались в небо. В ночной темноте, когда по пути не встретилось ни одного огонька, это пламя поражало.

– Элеватор горит! – громко сказал Скрыльников. – Точно знаю, здесь был элеватор.

– Ну, значит, партизаны сработали! – ответил Семенков.

Самолёт смело и решительно летел на Смоленск. Шли так низко, что Семенков увидел город лишь за километр.

– Подходим, – сказал он Скрыльникову.

Скрыльников и Булкин вышли в пассажирскую кабину.

…Самолёт летел уже над центром города, оставляя за собой веер газет.

Вот уже набежала окраина города. Над городом полная тишина и ни одного огонька, всё затемнено. Но ночь светлая, и пилоту всё хорошо видно. Аэростатов, кажется, нет.

Семенков дал небольшой крен самолёту. Это сигнал. Скрыльников и Булкин открыли люк и начали выбрасывать газеты. Оми выталкивали приготовленные пачки руками и ногами, торопились за две-три минуты полёта над городом сбросить полтонны драгоценного груза. Хвост самолёта подбрасывало от их работы. А самолёт летел уже над центром города, оставляя за собой веер газет. Они застилали крыши и улицы. Вот уже восточная окраина… Вдруг позади загрохотало. Гитлеровцы всполошились, но поздно: промелькнули последние дома, и Семенков прижал самолёт почти к самой земле. Пули, светясь, пролетали над ним. Всё!

В пилотскую вбежали Скрыльников и Булкин. Скрыльников, задыхаясь, говорил:

– Вот здорово! И правда, не так страшен чёрт, как его малюют… Ух, вспотел! Полтонны сбросили!

Семенков, радостный, возбуждённый удачей, громко сказал товарищам:

– Бери курс на Рославль. По пути сбросим подарки. В каждую деревню по сто – двести газет. Половина наверняка будет у партизан – в награду за хорошую работу, за элеватор.

Скрыльников и Булкин вновь пошли в пассажирскую кабину. Приближаясь к какому-нибудь селению, Семенков давал сигнал – люк открывался, и вылетала очередная пачка газет. Ни одна деревня не была обижена.

В Рославль Семенков налетел с запада, так же низко и так же стремительно. И так же, как в Смоленске, фашисты подняли стрельбу, когда машина уже летела над чистым полем.

…На свой аэродром самолёт вернулся даже раньше, чем его ожидали.

Много раз Семенков слушал по радио и читал в книгах рассказы о том, какую радость доставляли партизанам вести с родной земли. А в этом году он случайно встретился с человеком, который держал в руках одну из тех газет, какие были сброшены когда-то с его самолёта.

Семенков отдыхал на юге, в военном санатории. Как-то утром он пошёл за газетой. У киоска в тенистом парке собралась очередь. Газеты ещё не привезли, их ждали с минуты на минуту. Стоявший впереди Семенкова человек, одетый, как и все отдыхающие санатория, в пижаму и белую панаму, сказал:

– Не могу день начинать, если не прочитаю «Правду».

– Ну, это многие так, – ответил Семенков.

– Конечно, – согласился тот. – Но я когда-то пережил, если так можно сказать, длительную газетную голодовку, и с «Правдой» у меня связано большое событие в жизни…

В начале войны я был командиром маленького партизанского отряда в Смоленской области. Жили мы, конечно, в лесу. Отряд сколотился уже во время войны, и заранее ничего не удалось подготовить – ни тёплых землянок, ни запаса продуктов. И мёрзли мы, и голодали – словом, хлебнули горя. И ещё беда большая: не было у нас в ту пору радио, от Большой земли были оторваны. Фашисты уверяли всех, что Москва и Ленинград ими уже взяты, что «у русских нет винтовок, и они воюют палками» и что «Гитлер принимал парад немецких войск на Красной площади». Не верили мы гитлеровцам, но и настоящей правды не знали.

И вот однажды пришёл из деревни наш разведчик. «Товарищ командир, – говорит, – сегодня ночью всю нашу деревню засыпали газетами с самолёта». Я вскочил: «А ты взял хоть одну?» Разведчик улыбнулся и вынул из-за пазухи аккуратно сложенную «Правду».

И сейчас не могу без волнения вспоминать эту минуту. Впервые за много месяцев я взял газету в руки. Она была помята и в двух местах надорвана. Но разве это важно?

Газета «Правда» от 7 ноября 1941 года!..

Разворачиваю газету. На третьей странице, вот как сейчас помню, такая была фотография: на крыше гостиницы «Москва» стоит зенитное орудие и около орудия – зенитчик с биноклем. Виден Кремль. Называлась эта фотография «На страже родной Москвы».

Около меня собрались все партизаны. Я разрешил каждому подержать в руках эту газету. И вот по очереди они стали подходить: снимет партизан шапку, вытрет руки, берёт эту газету и смотрит, не веря своим глазам…

Читали мы газету вслух, читали много раз.

После того как мы получили драгоценный подарок с родной земли, богатырская сила появилась у партизан. Полетели под откос немецкие эшелоны, горели их склады, взрывались на дорогах танки. Отряд рос с каждым днём. К нам приходили новые люди – молодые и старые, женщины и подростки.

Здорово дрались! Многие партизаны были награждены орденами, я получил звание Героя Советского Союза. И все мы знали: силы для борьбы влили в нас незабываемые слова вождя.

Эта газета сохранилась у меня до сих пор. Ещё в отряде мы сделали для неё футляр из брезента. Так, в этом футляре, она и лежит сейчас в моём письменном столе…

Семенков улыбался, слушая товарища, а потом и сам рассказал о памятном полёте над Смоленщиной зимой 1941 года.

Лётчики не раз вспоминали об одном полёте Семенкова. Но когда самого Алексея Ивановича спрашивали об этом, он обычно отвечал коротко:

– Ну что рассказывать! Ничего особенного не произошло. Летели мы в тыл врага, а на обратном пути наш самолёт фашисты из зениток обстреляли. Но задание мы выполнили и благополучно долетели до базы. Вот и всё.

Так рассказывал Алексей Иванович Семенков.

А вот как было на самом деле.

В мае 1942 года на Волховском фронте одна армейская часть оказалась в окружении. Снабжать её боеприпасами и продуктами можно было только воздушным путём. Поэтому большие транспортные самолёты начали постоянно летать в расположение этой части через линию фронта.

Путь в небе был опасный: в воздухе патрулировали фашистские истребители, с земли подстерегала зенитная артиллерия врага. Летать можно было только ночью. Днём опасно: может истребитель или зенитка сбить.

Не впервые летел Семенков по этой трассе, но, как всегда, был настороже.

– Ты смотри направо, – сказал он второму пилоту Осипяну, когда подходили к линии фронта, – а я буду наблюдать слева и впереди.

Оба внимательно следили за полётом и за горизонтом.

Внизу шёл ожесточённый артиллерийский бой. Земля светилась оранжевым, красным и зелёным цветом.

С нашей стороны били «катюши». Их снаряды проносились в воздухе светящимися чёрточками – тире. С самолёта отчётливо видны были полёты снарядов и .их разрывы. «Тире», сверкая, мчались к определённому месту, там разрывались, и вся земля вокруг загоралась.

«Катюши» обрабатывали целые расположения войск. Они били залпами, но разным прицелом, охватывая большую площадь. Вот запылало справа, а «тире» летят уже в другую сторону, разрываются и снова покрывают землю сокрушающим огнём.

Вместе с «катюшами» работали наши миномёты: вспышка, огненная трасса, разрыв!

С вражеской стороны также беспрерывно летели трассирующие пули и снаряды.

На большой высоте самолёт пересек линию фронта. Цель была уже недалеко. Скоро Семенков увидел обозначенную кострами площадку, где дежурили наши бойцы. Снизившись, он пролетел над площадкой один раз, потом второй, а когда груз был сброшен, развернулся и, набирая высоту, пошёл обратно. Предстояло ещё раз пересечь линию фронта.

С высоты двух тысяч метров пилоты издали увидели зарево огня и вспышки разрывов. На линии фронта по-прежнему шёл артиллерийский бой.

Зарево надвигалось всё ближе, и скоро самолёт снова летел над линией фронта.

Вдруг машина резко вздрогнула.

– Справа бьют! – крикнул Осипян.

Семенков взял на несколько градусов левее, чтобы выйти из зоны обстрела. «Не первый раз бьют, – подумал он. – Всегда бьют, но не всегда попадают». Но успокаивающая мысль оборвалась…

Зенитный снаряд разорвался совсем близко, перед пилотской кабиной. Сила света и звука была необычайна.

Семенкова ослепило, оглушило, ему показалось, будто кто-то ударил его большой доской по лицу…

Ещё не осознав того, что произошло, Семенков машинально схватил штурвал и стал пикировать с высоты. Опытные руки начали действовать раньше сознания. На высоте шестисот метров Семенков выровнял машину и пошёл вперёд. Обстрел прекратился – опасное место было пройдено.

Оглушённый и ослеплённый разрывом снаряда, Семенков не слышал гула моторов и плохо видел. Лишь спустя какое-то время он начал видеть, а потом и слышать.

В кабине было темно. Стёкла выбиты. Встречный воздух с силой врывался в самолёт.

Семенков посмотрел на Осипяна. Тот безжизненно повис в кресле.

Семенков попробовал приподнять голову Осипяна. Почувствовал что-то липкое, горячее. «Как остальные?» – подумал он и обернулся. В проходе без движения лежал бортмеханик Кривенчук. Где радист? Алексей Иванович хотел крикнуть, позвать на помощь, но не смог. Только сейчас он понял, что ранен сам. Он провёл рукой по лицу. Рот как будто затянут чем-то липким. «Это ничего, – подумал он. – Вижу, дышу – значит, глаза, нос целы». Другой раны он пока ещё не чувствовал.

А самолёт мчался вперёд по своему маршруту.

– Командир, вы ранены?

Семенков повернул голову. Около него стоял радист Фомин. Алексей Иванович показал глазами на Осипяна и Кри-венчука. Радист понял и осторожно оттащил обоих в пассажирскую кабину.

Семенков глубоко вдохнул в себя свежий воздух, стараясь собрать все силы, всю волю. Во что бы то ни стало он должен прилететь на базу. Раненых или убитых товарищей (он ещё не знал, убиты они или ранены) надо довезти.

…Лететь предстояло ещё целый час!

Линия фронта осталась позади.

Однако и здесь надо было идти точно по маршруту. А Семенков шёл прямо на город Вишеру. Полагалось лететь в стороне от города, километра за три, но теперь приборы были разбиты и определиться было трудно. Семенков понял ошибку только тогда, когда уже был над Вишерой и его самолёт осветили прожекторы.

«Могут обстрелять», – подумал он и хотел схватить ракетницу, чтобы дать сигнал: «Я свой». Но тут острая боль впервые пронзила правую руку. На какой-то миг он потерял сознание.

Подошёл Фомин. Семенков показал ему на ракетницу. Фомин выпустил условные ракеты. Прожекторы погасли.

Семенков осторожно попробовал двигать правой рукой, но она не слушалась. Тогда он стал ощупывать её левой рукой. Кисть, локоть не больно, а рука вся в крови. Где же рана? Когда он коснулся плеча, от боли потемнело в глазах.