Литературная Газета 6492 ( № 50 2014)

Фото: Фёдор Евгеньев

Премии вручены академику РАН Лео Бокерии, председателю Законодательного собрания Севастополя Алексею Чалому, журналисту ВГТРК Александру Рогаткину, народному артисту СССР, худруку Малого театра Юрию Соломину, кинорежиссёрам Никите Михалкову и Владимиру Хотиненко, главному редактору "ЛГ" Юрию Полякову и другим.

«Интеллигент не может быть либералом»

Александр Щипков. Традиционализм, либерализм и неонацизм в пространстве актуальной политики. - СПб.: Алетейя, 2014. – 80 с.

Общественный деятель и публицист Александр Щипков написал очень злободневную и острую книгу. Она посвящена проблеме неофашизма. Сегодня автор рассказывает о своём исследовании корреспонденту "ЛГ".

– Александр Владимирович, почему вы решили сегодня написать о фашизме?

– Потому что мы в этом году стали очевидцами страшного события. США и б[?]льшая часть Европы совершили легализацию фашизма, который был табуирован с 1945 года.

– Вот прямо так официально и легализовали?

– Практически. Против резолюции о недопустимости героизации нацизма в ООН проголосовали три страны: Украина, США и Канада. Европейцы воздержались. Это не случайное голосование. Это демонстрация.

– Что нового о фашизме можно сказать сегодня?

– Время идёт, явление в чём-то эволюционирует, и я это описываю. Вот, например, в украинском варианте наряду с нацизмом (уничтожение людей другой национальности) присутствует культур-расизм. Я имею в виду все эти игры с европейской идентичностью. Идентичность у Европы одна: христианские ценности. Поэтому Украина европейская страна, как и Россия. Вместо этого раскручивается какой-то культуркампф, стремятся превратить страну в «границу западной цивилизации», вытеснив из неё Россию. И всё время твердят о «конфликте менталитетов».

– Чем оно опасно?

– Тем, что слово из термина превращено в идиому. Конкретное понятие выпадает из языка. А картину реальности презентует нам именно язык. Поэтому на месте реального фашизма как явления остаётся белое пятно. Люди смотрят в упор и не понимают, с чем имеют дело. Например, они говорят: «У меня родственники на Украине, они нормальные люди, не может же бо"льшая часть страны состоять из фашистов. Вы людей демонизируете».

– А разве не так? Я тоже уверен, что большинство украинцев никакие не фашисты.

– А разве в Германии 1930-х все были злодеями? Нет. Но генеральную линию большинство поддерживало, потому что было отравлено этой идеологией. Неслучайно фильм М. Ромма называется «Обыкновенный фашизм». Слово «фашизм» произносится часто, а вот его подлинный смысл мало кого волнует. Это очень легкомысленное отношение и опасное. Нельзя молчать. Умберто Эко выделял аж четырнадцать признаков фашизма. По ним ничего определить невозможно, даже запомнить их сложно. Я считаю, что у сего явления может быть только одно определение – неравенство. Неравенство, разумеется, не имущественное, а биологическое, культурное, правовое. И применение силы для его сохранения. Это идея неполноценности той или иной группы, в отношении которой «закон не писан».

– Например, то, что происходит сегодня в отношении «совков» и «ватников»?

– Да. Или превосходства какой-то группы, что логически одно и то же. «Неполноценность» может иметь разные маркеры: национальный, культурный, цивилизационный. Этот комплекс превосходства выступает обоснованием биологического и социального неравенства людей. Сегодня он возрождён. Скоро осуждать фашизм станет дурным тоном, а потом последуют прямые запреты.

– В Германии стало модно говорить о фашизме как «реакции на большевизм», как о чём-то вторичном.

– Это попытка вывести его за рамки обсуждения. Конечно, фашизм не вторичен. Корни его куда древнее и марксистских, и большевистских. Он возник вместе с колониальной экспансией – как её оправдание. Вначале римские папы издавали буллы, позволяющие отнимать земли у «нехристианских народов», что сопровождалось зачисткой этих земель от аборигенов. Это называлось «terra nullius» – «ничейная земля». Данный принцип закрепился в европейском и американском праве. Что нового придумал Гитлер? Всего две вещи. Во-первых, он сделал уничтожение людей быстрым и технически совершенным. Во-вторых и в главных: он просто перенёс в центр Европы те методы, которые раньше применялись лишь на окраинах мира.

Возник знаменитый план «Ост» по преобразованию восточных территорий и колонизации славян, особенно русских. Появилась брошюра «Унтерменш» – о «неполноценных» народах. Принимались нюрнбергские законы, направленные на сохранение чистоты крови. Но не только крови. Был в Германии и «культуркампф» (борьба за культуру) и даже «кирхенкампф» – борьба за «немецкую церковь», и новый, героический образ Христа.

– А что сегодня происходит на ваш взгляд на Украине?

– Всё очень похоже. Страна спокойно выходит из советской юрисдикции, ей никто не препятствует. Но право на самоопределение распространяется не на всех, а только на украинцев. Русских юго-востока обязывают изменить идентичность, украинизироваться. Люди протестуют. Начинаются репрессии. Становится ясно, что из такой страны надо срочно выходить. Но если выход Украины из СССР – освобождение, уход ДНР и ЛНР – сепаратизм.

– В общем, деление на «чистых» и «нечистых».

– Ну а дальше – «ватники», «генетический мусор», кассетные бомбы на больницы, блокада, разрушение подстанций, химических заводов... По тому, как ведёт войну украинская армия, понятно, что их цель сейчас – не победить ополчение, а сделать территорию непригодной для жизни, заставить мирных жителей уйти. Утилитарность этого террора свидетельствует о том, что корни фашизма не только идеологические, но и экономические. Здесь не только комплекс культурного превосходства, но и желание устроить судьбу одних областей Украины за счёт других. В том числе надо учитывать и залежи сланцевого газа в Донбассе, на которые положили глаз американцы, плюс продажа газораспределительной системы и других активов иностранному бизнесу. Чтобы поделить людей на группы и убедить «белых» людей поддерживать это разделение, фашизм необходим.

– Но у вас получается, что фашизм есть радикальная форма либеральной идеологии! Разве это не перебор?

– Если видеть либеральный дискурс в целом, а не выделять из него правозащитную тематику, получается именно так. Как раз об этом я пишу в главе «Смысловая эволюция современного неолиберализма». Потребность в легитимации экспансионистских целей с неизбежностью ведёт к конструированию вспомогательной доктрины «абсолютного зла», которая избавляет её носителя от лишних моральных рефлексий. Эта апелляция к «абсолютному злу», «оси зла». Но если нет готового противника (например, советского режима или исламского радикализма), его приходится конструировать. И здесь уже требуются культур-расизм, национал-расизм, теории биологического и культурного неравенства.

– Однако в России либерализм давно является негласным идеологическим стандартом. У него масса сторонников. Вряд ли они с вами согласятся. Скорее, возмутятся.

– Важный итог 2014 года состоит в том, что либерализм в России полностью утратил моральный ресурс, легитимность и чистоплотность. Это произошло у нас на глазах. Люди, говорящие от имени либерализма, измазались в крови.

– Они бы с вами ни за что не согласились. И их можно понять.

– Разумеется. Но делегитимация либеральной идеи в общественном мнении произошла. Наглядно, откровенно. Об этом пока недостаточно говорят. Говорят отдельно о фашизме, отдельно – о чьей-то соглашательской позиции и денежных интересах. А сложить 2 и 2 отказываются. Но это временно. Отсчёт в истории идей начался с новой точки.

– В каком смысле?

– Историческая сцепка, соединившая два явления в одно, уже произошла. Это уже не отмотать назад, не вычеркнуть из истории. Через полвека люди будут точно знать, кто заказал и кто осуществил геноцид русских на Украине.

– В чём же причина такой линии поведения так называемых либералов?

– В природе так называемых властных элит. Для финансовых и сырьевых баронов нет моральных границ: подумаешь, национализм, фашизм!.. Главное – норма прибыли. И они диктуют политику. Вице-премьер США Байден заинтересован в украинских газопроводах и сланцевом газе. И вот он едет на Украину собирать кабинет министров, даёт кадровые рекомендации и требует усилить военный нажим на Новороссию. Это и есть экономическая сцепка фашизма и капитала.

– Ещё год назад такая мысль показалась бы, мягко говоря, странной...

– А в этом году она стала очевидной.

– И всё-таки не оставляют сомнения: не преувеличиваете ли вы? Не бросаетесь ли в крайность?

– Теперь все политики как на ладони. Вопрос только в том, куда эта ситуация толкнёт обывателя – влево или вправо. К отказу от либеральной системы ценностей или к принятию вместе с ней и фашистской. Трансгуманизм, ювенальную юстицию уже легализовали, теперь осталось взять фашизм под зонтик политкорректности.

– Что же теперь делать либеральной интеллигенции?

– Знаете, я бы такой термин уже не употреблял. Он себя изжил. Теперь либо «либеральная», либо «интеллигенция». Одно из двух. Либеральный истеблишмент перешёл красную черту. И если вы считаете себя интеллигентом, то не можете быть либералом.

– Но либерализм начинался с гуманистических философских трактатов, с Джона Локка, Иммануила Канта[?] Опять же – не впадаете ли вы в крайность?

– Видите ли, книжный либерализм и либерализм практический, а точнее, военно-экономический – мягко говоря, не одно и то же. Призывы вернуться к либеральным истокам бессмысленны, как нашёптывания гадалки. Это отговорки с целью сохранить сакральность самой идеи – и не более. Нельзя никуда вернуться, проехали мы эту станцию.

– А те, кто в России воспевает киевскую власть, закрывая глаза на её «подвиги», они – кто?

– Они и есть реальные либералы, а не книжные. Кризис на Украине вызван активностью глобальных экономических игроков. Их они объективно и поддерживают. Но, слава богу, у нас подавляющее большинство с ними не согласно. У нас большинство – «закрымские». Это признание в любви к соотечественникам. Они поддержали не Путина, а действия Путина по освобождению Крыма. Они голосуют не за кого-то, а за что-то. Это и есть признак зрелого гражданского общества.

– Как вы охарактеризуете нынешнюю идеологию России?

– Она отсутствует. И это закреплено 13-й статьёй Конституции РФ. Хотя не иметь ясной идеологии – значит проиграть. Идеологический курс надо срочно выправлять. Любой раскол будет незамедлительно использован.

– Кем?

– Теми, кому мы мешаем, как мешают нынешним украинским властям жители Донецка и Луганска. Мы для них тоже отбросы истории, генетический мусор.

– Что же нам делать?

– Быть русскими. А это означает: совершать поступки, которые это доказывают. Вступаться за своих. Как заступаться – вопрос тактики. Мне кажется, что в истории с Украиной и жёстких экономических мер хватило бы, чтобы всё расставить по местам.

Книгу Александра Щипкова "Традиционализм, либерализм и неонацизм в пространстве актуальной политики" вы можете найти в магазинах "Москва" и "Фаланстер".

Теги: Александр Щипков , Традиционализм , либерализм и неонацизм в пространстве актуальной политики

Души и деньги

Фото: РИА "Новости"

Несколько лет подряд трижды в неделю я прохожу по Большой Дмитровке и Столешникову переулку. Мимо ярко освещённых витрин, в которых выставлены меха, часы и сумки, драгоценности. Десять лет назад я перевела книжку об адской, нечеловеческой жизни людей, которые всё это производят, продают и рекламируют. И потому я знаю, что всё это очень дорого стоит.

И, быть может, эта мысль и другие, не помогающие любознательности мысли застят мои глаза, но очень, очень редко я вижу покупателей за этими яркими окнами. Не то чтобы действительно покупающих. Но даже просто зашедших. Я их почти никогда не вижу. Но магазины есть. И есть в них продавщицы - общим счётом от одной до трёх. И непременно есть охранник. И товар, который очень дорого стоит, всегда есть тоже.

Я привыкла относиться к этому снисходительно и с юмором. Специально при­учала себя: это явление, схожее с природным: оно просто есть. Да ведь, кроме того, есть и комиссионки дизайнерских вещей – люксовые, элитные комиссионки. Значит – покупают.

Но иногда я вижу нечто, взламывающее мою систему обороны. Так, однажды я увидела объявление человека, продающего подержанный "Бугатти Вейрон". Подержанный «Бугатти Вейрон» стоил семьдесят два миллиона рублей. 72 000 000 рублей. Даже помимо своей воли я пересчитала эти деньги в стоимости трёхкомнатной квартиры моих родителей. У меня получилось полсотни трёхкомнатных квартир моих родителей. Я пересчитала их в стоимости однокомнатной квартиры в Москве, на которую можно всю жизнь работать без заметного успеха. У меня получилось очень много однокомнатных квартир в Москве. Я переводила эту сумму в бюджеты социальных проектов и газетных приложений. Я поймала себя на том, что даже не чувствую зависти – потому что не понимаю, кому вообще может быть нужен подержанный «Бугатти Вейрон». Само существование предложения купить подержанный «Бугатти Вейрон» за 72 000 000 рублей кажется оскорбительным для здравого смысла. Драгоценные украшения или предметы искусства могут переходить из рук в руки веками, но никому в голову не придёт назвать их «подержанными»[?]

Поэтому вместо зависти я думала о том, сколько времени могла бы существовать на 72 миллиона рублей сельская школа – из тех, что массово закрывались начиная с 2001 года. Тогда же в России была введена плоская шкала подоходного налога, не зависящая от величины дохода. И то и другое было сделано, разумеется, для большей эффективности: сельские школы закрывались, потому что финансирование предполагалось подушевым: сколько душ – столько для них и денег. Мало душ – мало денег. Одна душа – практически вовсе ничего. Ну а одинаковый налог для богатых и бедных нужен потому, что в противном случае богатые не захотят и не будут платить. Так за богатыми было признано право на саботаж законодательства: они могут не заплатить, а государство не может заставить. Их негромкий, но внятный аргумент сочтён убедительным. Напротив, сельская школа будет законопослушной всегда – а если не будет, у неё можно что-нибудь отобрать.

Если смотреть под определённым углом, более десяти лет власть России исповедовала принцип равенства: от всех доходов – одинаковую долю, финансирование бюджетных организмов – подушевое. Конечно, не тех, что имеют отношение к жизнеобеспечению самой власти – там правила иные. Были у государства и деньги, но, как заметил один из самых богатых (и притом равнодушных к роскоши) людей на планете Уоррен Баффет: «Если у вас есть только 5 долларов до конца недели, скорее всего, вы разумно распорядитесь этой суммой, потратив её на то, что вам действительно нужно. А если у вас есть 100 долларов на этот же срок, ваши решения относительно покупок на 5 долларов уже не так важны, ведь у вас есть ещё 95 долларов. Люди не склонны так же рационально распоряжаться увеличенным денежным потоком, как если бы это были их последние 5 долларов».

Положим, если дело в недостаточной рациональности – беда поправима. Надо читать книжки Баффета и понемногу учиться разумному самоограничению. «По возможности жить проще». «Носить вещи, в которых комфортно, и не гоняться за брендами». Но при российском небрежении производством баффеты немного имели бы шансов, недаром сам патриарх инвестирования в Россию денег не вкладывает: спекуляции ему не интересны. Что если никакие внешние обстоятельства не принуждают душу к самоограничению? Для человека неверующего выражение «После нас – хоть потоп» не лишено известной рациональности. Людовик XV плохо позаботился о сыне, но как раз эту ошибку сегодняшние богачи научились не делать: их дети в иных краях, где потоп отсрочивается более умело.

Преследуя вроде бы цели организационной уравниловки, наша страна пришла к тому, что десять процентов наиболее обеспеченных россиян в восемнадцать раз богаче десяти процентов наименее обеспеченных; при этом всего 110 российских миллиардеров владеют тридцатью пятью процентами национального благосостояния. Весь XIX век русская классика занималась тем, что растолковывала: такое расслоение опасно, узкое сосредоточение богатства неприлично. Толстой исходил из невозможности поверить, что душа человека, владеющего богатством, в виду окружающей нищеты и краха может быть спокойна. Достоевский полагал, что Раскольников, убив старуху-процентщицу, содрогнётся и бросит деньги на дорогу. Ну а если не содрогнётся и не бросит? И будет спокойно владеть богатством и помнить, что он прав и никому не должен – уж этой-то стране точно?

Тогда и настанет нынешнее время.

Татьяна САМОЙЛЫЧЕВА

Теги: экономика , реформа , развитие

Возвращение Белого генерала

Президент Международного Скобелевского комитета космонавт Алексей Леонов, министр культуры РФ Владимир Мединский и руководитель администрации Президента РФ Сергей Иванов (слева направо) на церемонии открытия памятника.

Фото: ИТАР-ТАСС

Снежным морозным утром Москва обрела новый памятник - памятник герою Отечества, знаменитому, как его называли, Белому генералу Михаилу Скобелеву.

В торжественной обстановке был открыт памятник русскому военачальнику, успевшему за стремительные тридцать восемь лет своей жизни войти в историю России и Европы и оставить после себя славную память потомству. Выбранное место для памятника – перед Военной академией генштаба России – напомнило присутствующим главное суворовское правило, которым руководствовался под Кокандом и на Шипке Михаил Дмитриевич – "побеждать не числом, а умением". Символичность этого места – перед кузницей кадров нашего доблестного офицерства – отметил руководитель администрации Президента России Сергей Иванов. 

 

Воздвигнутый по инициативе Военно-исторического общества, создан народным художником России Александром Рукавишниковым, памятник сразу же привнёс в торжественность обстановки ощущение гордости за героическую русскую историю, достойными наследниками которой мы должны быть.

Уникальность же момента открытия заключалась в том, что вместе с возвращением к нам образа Белого генерала произошло и возвращение памятника. Прежний был установлен на Тверской площади, но – не простояв и пяти лет – снесён советской властью как подпадавший в категорию памятников «царям и их слугам».

Слугой царю, по мнению председателя Российского военно-исторического общества министра культуры России Владимира Мединского, Михаил Дмитриевич Скобелев был в той же степени, что и слугой народу, слугой Отечеству.

И вот мы стали свидетелями нового обретения Москвой памятника генералу Скобелеву. И лишний раз убедились в простом правиле: историю можно переписывать, но вытравить и уничтожить её нельзя.

Теги: история России

Язык до Казани доведёт

Лилия Газизова не застала больших гонораров, но успела получить благословение от Анастасии Цветаевой

"ЛГ"-ДОСЬЕ:

Лилия Газизова - поэт, переводчик, культуртрегер. Родилась в Казани. Окончила Казанский медицинский институт и Литературный институт имени А.М. Горького. Училась в аспирантуре Института мировой литературы РАН. Автор нескольких сборников стихов. Публиковалась в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Арион», «Юность», «День и ночь», «Дети Ра», «Зинзивер», в «Литературной газете», в альманахах, антологиях. Стихи переводились на английский, немецкий, польский, румынский, турецкий, латышский, армянский языки. Лауреат нес­кольких литературных премий. Живёт и работает в Казани.

– В вашей литературной судьбе немалую роль сыграла Анастасия Цветаева, порекомендовавшая когда-то стихи никому не известной девушки в журнал «Юность». А как вы с ней познакомились?

– Анастасия Ивановна Цветаева сама нашла название для моей первой поэтической книги «Чёрный жемчуг» и сама же пожелала написать предисловие к ней. А познакомились мы в Доме творчества «Переделкино», куда я попала, будучи 19-летней студенткой мединститута. Я считалась перспективным, как тогда говорили, автором, и наш Союз писателей одарил меня путёвкой. В тот год там отдыхали-работали Сильвия Капутикян, Римма Казакова и другие корифеи советской литературы. Был даже 105-летний поэт-футурист Саша Красный. Анастасия Ивановна удивила меня своей деятельной добротой. В тот же вечер, когда мы познакомились, она пригласила меня к себе почитать стихи. В первые минуты я напряжённо помнила о том, что передо мной – сестра Марины Цветаевой, но масштаб личности самой Анастасии Цветаевой постепенно вытеснил эти мысли. Хотя о Марине Ивановне, конечно, мы говорили немало. Тогда же Анастасия Ивановна попросила у меня подборку для «Юности», куда передала их через Кирилла Ковальджи, и своей рукой написала о них лестный отзыв. Позже, когда я приезжала в Москву, не раз останавливалась у неё дома, поэтому успела близко узнать её. На всю жизнь я запомнила слова: «Нельзя говорить о человеке, что он плохой, лучше сказать, что он совершил плохой поступок». Уроки, которые я получила от неё, были нравственно-этического характера.

– Какие ещё знаковые встречи были в вашей жизни?

– Коротким, но запоминающимся было общение с Виктором Соснорой, который поразил меня своей инакостью. Есть поэты, которые не укладываются в формат жанра. Соснора – один из них.

Назову ещё имя – Андрей Новиков, московский поэт, редактор, культуртрегер и[?] впоследствии, так случилось, мой муж. Встреча с ним – главное событие последних лет. У нас был странный для многих, но удивительный брак на два города. Мы встречались в Москве и в Казани. Теперь мне кажется, что для двух творческих людей подобный союз оптимален. У нас не было общего хозяйства и общих детей. Зато были любовь и литература, о которой говорили бесконечно. Андрей расширил мой литературный кругозор, научил понимать и принимать стихи поэтов, которые не близки мне по определению. У него был безупречный литературный вкус. Он трагически погиб весной этого года. Посмертно в издательстве «Воймега» вышла его книга «Нерасчётливый наследник».

– Вы начинали с традиционных стихов, но в последние годы перешли на верлибры. Это был сознательный шаг? Или просто так сложилось?

– Это было почти сознательное решение – писать верлибры. Естественно, они и раньше у меня «случались», но семь лет назад произошло глобальное для моей жизни событие, изменившее меня и перевернувшее мой мир. Простите, умолчу, что именно тогда произошло. И неожиданно я стала себя чувствовать по-настоящему свободной именно в верлибрах. Не отсутствие размера и рифм раскрепостило меня. Думаю, в этой форме таятся огромные возможности, которые не использованы и на десятую часть. Верлибры никогда не станут столбовой дорогой русской поэзии – это очевидно. Но они вносят свою неповторимую «ноту» в общий хор поэтических голосов. Тот, кто ждёт от стихов музыки, не найдёт её в верлибрах. Но хороший верлибр, как и классическое русское стихотворение, может «ранить» в сердце, остаться в памяти.

– Вы ведь ещё и переводчик. В советское время переводчики зарабатывали порой больше, чем авторы, пишущие оригинальные произведения. Сейчас переводческая деятельность таких денег не приносит, но вы активно переводите с татарского на русский. Это как-то оплачивается местным Союзом писателей или о вознаграждении персонально договариваетесь с авторами?

– К сожалению, я уже не застала больших гонораров. Но переводила довольно много. Видела в этом не только источник заработка, но и, простите за пафос, долг. Участвовала как составитель и переводчик в издании книг: «Современная татарская поэзия», «Современная татарская проза», «Из века в век. Татарская поэзия». Сегодня имеют место и неформальные договоры с авторами. Но иногда, как, например, было с изданием сборника новых переводов Габдуллы Тукая в 2012 году, выделяются бюджетные деньги. И тогда переводы достойно вознаграждаются. Многие наши татарские поэты благодарны «Литературной газете», которая регулярно публикует переводы татарской поэзии на русский язык.

– По образованию вы детский врач и даже шесть лет проработали в этой области. Не жалеете, что оставили профессию? Или теперь ваша профессия – это стихи и только стихи?

– Не жалею. Хотя мои маленькие пациенты любили меня. А мне нравилось их лечить и вообще работать с детьми. Какое-то время я совмещала эти деятельности, потом литература вытеснила медицину. Между этими двумя занятиями много общего. В сущности, литература – это скорбный лист человечества. И ещё. Помните у Баратынского? «Болящий дух врачует песнопенье». А сейчас, наверное, уже можно сказать, что литература стала моей профессией.

– Такое впечатление, что в последнее время Казань стала одной из поэтических столиц России. Постоянно проходит информация о казанских поэтических фестивалях – имени Лобачевского, имени Хлебникова, имени Державина... Чем это можно объяснить?

– Казань никогда не воспринималась мною как провинциальный город. Её расположение – выигрышно. Казань – это котёл, в котором перемешаны Запад и Восток, Европа и Азия. Поэтому рождаются удивительные личности, совершаются необыкновенные открытия. Здесь сильны литературные традиции, связанные с такими поэтами и прозаиками, как Гавриил Державин, Максим Горький, Велимир Хлебников, Вероника Тушнова. Не все знают, что татарско-тюркская поэзия имеет более чем тысячелетнюю историю. Вот и получается, что Казань – это стыковочный узел культур, традиций, мировоззрений. Потому и появились в Казани Равиль Бухараев (1951–2012), Алексей Остудин – авторы, известные в российском поэтическом сообществе. При этом есть менее «засвеченные» поэты, чьё творчество по-настоящему интересно и заслуживает читательского внимания, – Тимур Алдошин, Айрат Бик-Булатов, Наиль Ишмухаметов. Только в Казани мог появиться Международный поэтический фестиваль имени Николая Лобачевского, единственный в мире литературный фестиваль имени математика. А ещё – международный Хлебниковский фестиваль ЛАДОМИР. Упомяну и о таких значительных форумах, как Международные Цветаевские чтения в Елабуге, Международные Державинские чтения в Казани и Лаишево, собирающие цвет российского литературоведения.

– А к каким фестивалям имеете отношение непосредственно вы как литературный консультант и руководитель секции русской литературы и художественного перевода в СП Татарстана?