Прогулки по допетровской Москве

Мария Борисовна Беседина

Прогулки по допетровской Москве

Предисловие

Москва… Древняя столица самого крупного государства мира, один из наиболее многонаселенных городов планеты и самый большой город Европы. Наверное, на свете нет ни одного хоть сколько-нибудь образованного человека, который не слышал бы это гордое и красивое название — Москва.

При слове «Москва» в воображении сразу возникают Кремль, собор Василия Блаженного, Большой театр, Останкинская телебашня и другие традиционные символы города. Такой представляют Москву даже те люди, которые ни разу не посетили ее. Если же спросить у москвича или гостя столицы, что больше всего связано в его представлении с обликом города, ответы будут самыми разными — помимо туристических достопримечательностей, каждый отметит тот аспект в облике города, с которым ему наиболее тесно приходилось сталкиваться. Для кого-то Москва — это музеи, театры и выставки, бесчисленные уличные скульптуры, созданные в прошлые века и уже ставшие привычными, а также установленные недавно, еще не успевшие органично вписаться в окружающую застройку. Для кого-то — поэтичные старинные особняки переулков Арбата, Сретенки или Мясницкой и сохранившиеся дворцы российской знати. Для кого-то — суперсовременная застройка, не уступающая новым районам Токио и далеко превосходящая по смелости архитектурных замыслов и нью-йоркский Манхеттен, и парижский Дефанс; ухоженные автострады и знаменитое московское метро — от роскошных станций подземных линий до московской новинки — метро наземного. Для кого-то — парки, сады и скверы, уголки живой природы среди грохочущего мегаполиса; реки и каналы… А для кого-то, к сожалению, Москва — это дорогие магазины, моллы, рестораны и клубы. Каждый видит то, что ему ближе, поэтому столь разнообразны московские впечатления — и ничего обидного для древнего города в этом нет. Такая она и есть, столица России — бесконечно разнообразная, многоликая, сочетающая в себе новое и старое, исконно русское и привнесенное извне, обладающая удивительной способностью делать частью себя все, что может послужить для украшения и славы города, удобства его жителей и гостей.

Москва живет в напряженном ритме, и новое в ней постепенно вытесняет старое, привычное, в свою очередь сменяясь через некоторое время чем-то более современным. Следует отдать должное тем, кто в этом круговороте ухитряется сохранить для будущих поколений то, что имеет подлинную историческую ценность — в Москве немало мест, посетив которые, можно окунуться в тщательно сбереженную историческую атмосферу. Многие из этих уголков города включены в маршруты туристических экскурсий. И большая часть московских исторических памятников, доставшихся нам в наследство от прошлых веков, — здания, которые в свое время воспринимались современниками как новинки, возникшие вследствие многочисленных реконструкций.

Невольно может создаться впечатление, что, за исключением Кремля, самые старые из сохранившихся на территории столицы постройки не древнее XVIII в. Действительно, архитектурные памятники постпетровской России встречаются в историческом центре города буквально на каждом шагу, да и на бывших окраинах города, давно уже оказавшихся далеко от его границ, их не так мало. Для огромного числа туристов, да и коренных жителей города выражение «старая Москва» означает особняки в стиле классицизма — с колоннами, барельефами на стенах, скульптурами у ворот. В самом деле, уже с начала петровских нововведений облик Первопрестольной начал неуклонно меняться, все дальше отходя от традиций средневековой русской архитектуры — сначала медленно, а затем все быстрее и неумолимее.

Даже при беглом знакомстве с историей города мы сталкиваемся с перечислением бесконечных утрат. Несмотря на то что столица России — город древний, составляющие ее здания век за веком, год за годом сменяли друг друга, подобно узорам калейдоскопа. Продолжается этот процесс и сейчас. А ведь первое летописное упоминание о Москве относится, как известно, к 1147 году! И, что тоже не является секретом, люди жили на берегах текущих по территории нынешней Москвы рек задолго до этой даты. Так что же, выходит, что от архитектурного наследия без малого тысячелетия существования города нам осталась лишь память о двух, в лучшем случае — трех последних столетиях? Или все же можно воочию увидеть ее, таинственную московскую старину? Таинственную — потому что, как ни грустно в этом признаваться, наше с вами поколение знает о русской старине слишком мало. А ведь овеществленные свидетельства прошедших веков есть, и, что самое удивительное и радостное, их не так мало, как может показаться на первый взгляд. На столичных улицах, среди привычных для нашего взора зданий, под пестрой мишурой витрин и реклам, несокрушимо стоит древняя, еще допетровская Москва — и ждет, когда можно будет приоткрыть свою сокровищницу перед теми, кто трепетно относится к истории родной страны. Давайте же откликнемся на ее зов.

Разрушительная поступь истории

Прежде чем начать наше знакомство с этим глубинным слоем нынешней Москвы, следует вспомнить, при каких обстоятельствах сформировался нынешний облик города. А они были весьма драматичны!

От других городов Москву отличает удивительное обстоятельство, придающее ей индивидуальность и необычность: здания, принадлежащие к разным историческим эпохам и архитектурным стилям, не сгруппированы между собой, а прихотливо перемешаны. Рядом с древней церквушкой может стоять дворянский особнячок с колоннами, напротив — возвышаться помпезный «сталинский» дом, по соседству — ютиться панельная многоэтажка во вкусе 1970-х гг., и тут же рядом можно будет увидеть стеклянный офисный небоскреб или суперсовременный жилой комплекс… Тем не менее, в истории архитектурной застройки Москвы можно выделить несколько этапов, когда облик города планомерно менялся. Строения предыдущего периода сносились, на их месте вырастали новые, более современные. Разумеется, что-то все же сохранялось — так и появились на московских улицах здания, надолго пережившие свою эпоху, «пришельцы» из далекого прошлого.

И все же в основном современный облик Москвы сформировался под влиянием нескольких последовательных реконструкций.

Первое кардинальное изменение облика город претерпел с началом петровских реформ. Принято считать, что царь-преобразователь относился к древней столице достаточно пренебрежительно, уделяя основное внимание строительству Санкт-Петербурга — первому городу России, строившемуся по заранее разработанному архитектурному плану в подражание западно-европейским образцам. На самом же деле Петр I, придававший, как известно, огромное значение нововведениям, не упустил из виду обновление облика и Первопрестольной — несмотря на то, что в 1712 г. столицей России стал Санкт-Петербург. В начале XVIII в. Петр Алексеевич подписал несколько указов, в которых москвичам предписывалось заменить деревянную застройку в Кремле, Китай-городе и Белом городе на каменные здания. Новые сооружения Петр I повелел размещать вдоль улицы как можно ближе друг к другу, ровными рядами. Улицы в пределах Белого города по царскому указу замостили булыжником. На протяжении всего XVIII в. новые здания в Москве строились в соответствии с последними архитектурными веяниями, и прежняя застройка в традиционном стиле города неуклонно менялась.

После наполеоновского пожара восстановление города проходило под руководством специально созданной «Комиссии для строения Москвы», работавшей под управлением известного архитектора О. И. Бове. Городу предстояло буквально быть построенным заново, и для придания облику древней столицы архитектурного единства комиссия разработала каталог фасадов зданий и архитектурных деталей. Домовладельцам высочайшим указом предписывалось руководствоваться этим каталогом, причем особо рекомендовалось окрашивать стены домов в определенный цвет (желтый), хотя как раз это новшество и не было обязательным. Многие домовладельцы предпочитали цвет, который в ту эпоху именовали «диким» (темно-серый цвет в подражание необработанному, «дикому» камню), различные оттенки синего и характерный для московской архитектуры нежно-зеленый цвет… Колонны, наличники окон, декоративные детали окрашивались белым. Так сформировалась та самая Москва эпохи классицизма, которую мы теперь и представляем себе, говоря о московской старине.

Многие здания, построенные в соответствии с каталогом Комиссии, достояли бы до наших дней, но большинство из них пали жертвами изменяющейся архитектурной моды, побуждавшей домовладельцев перестраивать свои жилища, а то и вовсе сносить их, чтобы возвести более современные по дизайну строения. Первые ее приметы подметил уже в первой половине XIX в. М. Н. Загоскин, который сравнил «старые» и «новые» вкусы: «Собственный дом, в котором живет моя сестрица, может назваться типом или, по крайней мере, образцом большей части деревянных домов тех московских зажиточных дворян, которые не принялись еще отделывать дома свои во вкусе средних веков, то есть пристраивать к ним готические балконы в виде огромных фонарей и колоссальных перечниц, а живут точно так же, как жили лет двадцать пять тому назад. Деревянный дом моей родственницы построен на двенадцати саженях, оштукатурен и снаружи и внутри, с большим мезонином, на фронтоне которого как жар горит вытиснутый на латуни герб… Весь дом окрашен в бледно-палевый цвет, исключая различных орнаментов, которые покрыты белой краскою. Перед домом обширный двор с двумя воротами, из которых одни всегда заперты; на воротах неизбежные алебастровые львы. Позади дома сад на трех десятинах, с порядочным прудом и красивой беседкою» (сборник литературных очерков «Москва и москвичи»). Несмотря на то что в XIX в. реконструкция, а тем более строительство были делом куда более трудоемким и неспешным, чем в наши дни, к середине столетия на московских улицах появились и «новинки», подобные тем, которые описывает все тот же Загоскин: «..дом на Остоженке, с какими-то стеклянными фонарями да вычурными балкончиками…». Наиболее разительные изменения в облике города стали происходить после отмены крепостного права, вызвавшей бурный рост российского капитализма. В среде купцов и промышленников возникла устойчивая тенденция — строить дома «почуднее», сообразуясь не с общепринятым стандартом, а с прихотями собственного «ндрава». В конце XIX — начале XX в. на помощь любителям архитектурного эпатажа пришел стиль «модерн»…

Такой в первой четверти XX столетия встретила Москва государственный переворот. Новая власть уделила внимание облику древней столицы не сразу. Но уже в 1935 г. был утвержден «Генеральный план реконструкции Москвы», в просторечии обычно называемый «сталинским». Таких кардинальных изменений, да еще проводившихся столь быстро и комплексно, Москва еще не знала!

Преобразователи новой волны мало заботились о том, чтобы сохранить здания, имевшие историческую или художественную ценность. Перед реконструкторами стояла совершенно иная задача — сделать город, которому в 1918 г. был возвращен статус столицы, своего рода «витриной» державы победившего пролетариата. Широкие заасфальтированные улицы, многоэтажные, многоквартирные дома, помпезные общественные здания, метрополитен, развитая сеть общественного транспорта — эта Москва, так хорошо знакомая нам по фильмам 1930-1950-х гг., дошла до наших дней почти неприкосновенной. Была ли эта новая, «социалистическая» Москва лучше того города, который стал для большевиков ареной уникального градостроительного эксперимента?

И да, и нет. Действительно, в XX в. древняя столица вступила, будучи не слишком приспособленной к требованиям нового времени. Улочки, многие из которых были по старинке вымощены булыжником, снабженные дощатыми тротуарами, на окраинах — и вовсе немощеные «трассы»… Слабо развитый общественный транспорт, архаичная инфраструктура… Немалое количество зданий, построенных без учета таких достижений строительной науки, как центральное отопление, канализация, даже водопровод! Все это, конечно, омрачало жизнь москвичей. Однако решение проблем, которые создавали, как отмечалось в тексте Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 10 июля 1935 г., «узкие и кривые улицы, изрезанность кварталов множеством переулков и тупиков, неравномерная застройка центра и периферии, загроможденность центра складами и мелкими предприятиями, низкая этажность и ветхость домов при крайней их скученности, беспорядочное размещение промышленных предприятий, железнодорожного транспорта и других отраслей хозяйства и быта», — проводилось поистине варварски. Древние исторические и архитектурные памятники, оказавшиеся «не в том месте» на распланированных волевым решением новых магистралях или на участках, предназначенных для возведения многоэтажных зданий в стиле «сталинского ампира», безжалостно уничтожались. Помимо чисто утилитарного подхода к бесценному культурному наследию, роковую роль сыграла идеология. Именно стремлению к уничтожению религиозной компоненты в жизни общества обязаны мы богоборческой кампании 1930-х гг., в ходе которой здания храмов различных конфессий уничтожались или, что еще ужаснее, сознательно осквернялись. В ту эпоху мы с вами лишились многих древних памятников зодчества, и эти потери уже не восполнить. Вот лишь несколько примеров из мартиролога московской старины.

В здании храма святителя Николая на Подкопае, заложенном в 1494 г., устроили штамповочный цех полиэтиленового завода. Для этой цели были выломаны внутренние перегородки, разрушен уникальный по своему инженерному решению сферический купол (дополнивший облик храма в 1858 г.).

Женский Страстной монастырь, основанный в 1654 г. по велению царя Алексея Михайловича возле Тверских ворог Белого города в память о прибытии через них в Москву чудотворного образа (иконы) Богоматери Страстной. «Сердцем» будущего монастыря стал пятиглавый собор, стоявший на этом месте с 1646 г. С 1922 г. на территории монастыря устроили общежитие, а с 1928 г. в древних стенах угнездился Центральный антирелигиозный музей Союза безбожников СССР, экспозицию которого иначе как кощунственной не назовешь. По свидетельству современника, в витринах соседствовали иконы, предметы богослужения — и такие «научные курьезы», как «труп фальшивомонетчика, найденный в лестничной клетке московского дома» (МЛ. Богоявленский).

На Поварской улице стоял храм Рождества Христова, бывший когда-то религиозным центром местной стрелецкой слободы. Он был построен в 1640-х гг. А в 1931 г. разрушен, дабы освободить место для клуба… общества политкаторжан (разумеется, не жертв начинавшихся репрессий, а тех членов партии большевиков, которые до революции отбывали наказание за свою деятельность). Как видим, идеологический мотив, стремление изменить в народном сознании систему ценностей просматривается четко…

Однако подавляющая часть безвозвратно погибла в XVIII–XIX вв. Ведь кроме моды и политической конъюнктуры у зданий, стоявших на московских улицах, был еще один враг, не раз опустошавший Первопрестольную, — огонь.

Допетровская архитектура была преимущественно деревянной. Дело в том, что обширные леса, раскинувшиеся вокруг города, в изобилии предоставляли строителям этот удобный в обработке, хорошо держащий тепло материал. А вот ближайшие к Москве каменоломни, в которых велась добыча природного строительного камня, находились неподалеку от современного Подольска. Его доставка представляла собой известную трудность, хотя частично и проходила по воде — поблизости от каменоломен протекала река Пахра. Поэтому, хотя интенсивные разработки этого белого, с легким розоватым или палевым оттенком известняка велись с XII в., для строительства в Москве его применяли нечасто.

Другой долговечный строительный материал — кирпич — был известен на Руси с X в. С технологией его производства наших предков познакомили византийские строители, которые прибыли на Русь вместе с византийскими священниками после Крещения Руси (988 г.). Название плоского квадратного кирпича, который по их примеру начали производить русские гончары — «плинфа» — произошло от греческого «plinthos» («кирпич»). Однако в Московском княжестве изготовление кирпича не практиковалось. Когда в XV в. приглашенный Иваном III итальянский зодчий Аристотель Фиораванти потребовал предоставить ему для реконструкции Успенского собора в Кремле кирпич, работы в соборе пришлось задержать до тех пор, пока не заработал специально созданный в подмосковном селе Калитникове (на землях, принадлежавших Спасо-Андроникову монастырю, район современной Таганки) кирпичный завод — первый в Москве! Его обустройство представляло собой известную трудность, ведь за время монголо-татарского ига (XIII–XV вв.) ремесла на Руси пришли в упадок, и найти квалифицированных кирпичников было непросто. Однако москвичи блестяще справились с этой задачей, и вскоре в распоряжение строителей поступил новый материал. К этому времени древнее название его забылось, и на смену пришло понятное нам слово «кирпич», заимствованное из татарского языка. Тем не менее этот строительный материал вплоть до XIX в. оставался дорогим — сказывалась трудоемкость, примитивной технологии его производства. Впрочем, качество старинного кирпича было высоким «егда его ломать, тогда в воде размачивают», — восхвалялась прочность кирпича с «государевых заводов» в летописях.

И все же камень и кирпич до XVIII в. по-прежнему применялись в московской архитектуре редко. Да и позже московские строители частенько отдавали дань традиции. «Деревянные дома» как примета городского быта многократно упоминаются в «Москве и москвичах» Загоскина, причем автор отмечает, «…в Москве до двенадцатого года (1812. — М. Б.) много было огромных деревянных домов, которые ни в чем не уступали каменным палатам. Теперь осталось в этом роде два образчика: дом графа Шереметева в Останкине и дом графа Разумовского на Гороховом поле. Когда подумаешь, как живали в старину наши московские бояре!.. Хоть, например, этот дом графа Разумовского на Гороховом поле… Кому придет нынче в голову построить в средине города не дом, а дворец, не из кирпича, а из корабельного мачтового леса, что, конечно, стоит вдвое дороже».

Неудивительно, что В. И. Даль в своем «Толковом словаре живого великорусского языка» приводит пословицу: «Москва от копеечной свечки сгорела, покинутой перед образом». Имеет ли это присловье под собой реальный исторический фундамент или было сложено для «красного словца»? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно хорошенько представить себе ту самую деревянную Москву. Какой была она?

Если знатные люди позволяли себе возводить из имевшегося в изобилии под рукой материала настоящие хоромы, то рядовые жители города строили обыкновенные избы, ничем не отличимые от деревенских. Вперемешку заполняя пределы городской территории, все это неровными рядами выстраивалось в хаотичном, на современный взгляд, порядке.

Из кирпича или камня выполнялись в основном храмы, и лишь в исключительных случаях — гражданские здания или жилища мирян. Если в последнем случае материал постройки должен был свидетельствовать о богатстве и высоком общественном положении владельца, то общественные здания выполнялись из долговечного материала для вящей сохранности от пожаров — то и дело вспыхивая в почти полностью деревянном городе, они неоднократно опустошали его. Нередки были и локальные пожары, в которых выгорали отдельные слободы или даже улицы. Следует отметить, что и каменные здания часто рушились от огня.

Проблема пожаров на протяжении долгих столетий была одной из основных для москвичей. До начала XVIII в., когда в городе стали преобладать каменные здания, а к концу столетия впервые в истории Москвы была организована и грамотно оснащена технически так называемая «пожарная экспедиция» — прообраз современных пожарных частей — столкновение с огненной стихией было и для простых, и для знатных москвичей, увы, повседневной реальностью. «„Начинался обычный московский пожар, дело страшное, разорительное, но привычное“. И уже загудел над столицей неведомо откуда взявшийся ветер, и полетели искры, и пошло, пошло…» — читаем мы в повести М. Г. Успенского «Устав соколиной охоты», действие которой происходит во времена царствования Алексея Михайловича Романова. Всего с XII по XVI в. в летописях отмечено свыше 30 больших московских пожаров! В 1331 г. один из них уничтожил даже Кремль. Пожар 1337 г. сгубил 18 храмов и «множество дворов», 1343 г. — 28 храмов, 1354 г. — 13 храмов и — снова — Кремль. В пожаре 1365 г. сгорели Кремль, посад, район Заречье. В 1390 г. сильнее всего пострадал посад, зато «красный петух» уничтожил там несколько тысяч дворов!

Пожар 1445 г. начался ночью и вызвал сильную панику, перешедшую в народные волнения. В этом пожаре сгорела даже великокняжеская казна. В 1453 г. выгорел Кремль, в 1457 г. огонь слизнул треть города, в 1470 г. сгорели Кремль и Заречье. В 1472 г. — снова ночной пожар. В 1475 г. горели Кремль, Занеглименье, Арбат. В 1480 и 1485 гг. выгорал один Кремль. В 1488 г. огонь истребил 5 тысяч дворов, в основном на Болоте. Пожар 1493 г. средневековый хронист прокомментировал кратко: сгорела «вся Москва». Думается, что этих подробностей достаточно, чтобы представить себе и масштабы разрушений, причиненных пожарами 1501, 1547 (снова опалившего Кремль), 1560, 1564, 1591 (хотя этот, пожалуй, был пострашнее остальных — снова сгорел «весь город»), 1626 (среди прочего — снова Кремль), 1629…

Все эти трагедии имели обыкновение происходить в теплое время года — поздней весной, ранней осенью, а в основном, конечно, летом, особенно, если было оно засушливым. Как правило, причиной пожара служил не умышленный поджог, а небрежность в обращении С открытым огнем. Для того чтобы занялось хорошо просушенное дерево стен, проконопаченных мхом, достаточно было выпавшего из печи уголька, забытой свечи, опрокинутой лампадка Как раз из-за разлившегося из теплившейся перед образом лампады конопляного масла возник, например, пожар 1365 г, получивший в летописях даже собственное имя — Всехсвятский. Дело в том, что роковая лампада находилась в храме Всех Святых на Чертолье. А июльский пожар 1443 г. начался от непогашенной свечи в храме во имя святителя Николая, что на Песках.

Подобные случаи происходили и позже: так, в 1737 г. была установлена не только причина пожара — пресловутая свечка, но и конкретный виновник. Ответственность за пожар лежала на дряхлой служанке из дома бояр Милославских, которая, молясь в своей каморке, уронила горевшую перед образом свечу. Поговорка о «копеечной свече», таким образом, имеет под собой неоспоримое историческое обоснование. Правда, народная молва каждый раз приписывала ее возникновение наиболее позднему из зафиксированных случаев.

Никакой мистической связи между православным обычаем возжигать перед образами огонь и пожарами, разумеется, нет. Просто в условиях средневекового быта единственной доступной профилактикой пожаров были крайне строгие правила в обращении с огнем. «Открытого огня на улицах и в лавках не держали: и так Первопрестольная горит каждый год да через год… баловников с огнем крепко бьют, иных — насмерть», — приводит эти: нормы М. Г. Успенский («Устав соколиной: охоты»). Однако на церковные свечи и лампады запрет не распространялся — это и превращало «копеечную свечу» в источник постоянной опасности.

Некоторые из пожаров, память о которых хранят московские исторические хроники, связаны с нападениями врагов — так, в 1117 г. город был почти полностью уничтожен во время «пришествия» рязанского князя Глеба; в 1238 г. Москву чуть ли не дотла сожгли воины Бату-хана (чье имя, более известно нам в русской транскрипции — Батый); в 1293 г. Москву жгли татаро-монголы, подошедшие к стенам города то главе со своим вождем Дюденем, а в 1382 г. Москву разорил хан Тохтамыш. «Урожайным» на несчастья оказался для Москвы XV в.: посад был сожжен в 1439 г., трудолюбиво отстроен и уже через 12 лет, в 1451 г., снова предан огню — но в оба раза пострадали только окраины, центр устоял перед войсками хана Махмета и татарского царевича Мазовши. Зато в 1571 г. в результате набега крымчан под водительством хана Девлет-Гирея Москва была выжжена полностью, за исключением одного лишь Кремля.

Еще одно опустошение Москвы вследствие вражеского нападения произошло в 1611 г., когда польские интервенты, приведенные на Русь Лжедмитрием II, практически сожгли столицу, кроме Кремля и Китай-города. Началось все с того, что после смерти царя Василия Ивановича Шуйского, взошедшего на трон после изгнания Лжедмитрия I, власть в стране была захвачена так называемой Семибоярщиной — в нее входили князья Воротынский, Голицын, Лыков, Мстиславский, Трубецкой, а кроме них, бояре Романов и Шереметев. Эти самозваные правители не пользовались доверием ни у дворянства, ни у народа и практически не контролировали большую часть страны. Желая укрепить свое влияние, Семибоярщина заключила в августе 1610 г. договор с польским гетманом Жолкевским, в котором признала право на русский престол за королевичем Владиславом, а через месяц, в сентябре, мятежные бояре впустили в столицу польское войско. Интервенты расположились в центральной части Москвы — в Белом городе, Китай-городе и, разумеется, в Кремле. Сразу же после этого в городе начались грабежи и убийства мирного населения, в большинстве случаев сопровождавшиеся поджогами. Впрочем, благодаря внимательности и мужеству неустанно боровшихся с пожарами москвичей, катастрофы не произошло. В марте 1611 г. до измученной Москвы долетела весть, что на выручку к столице идет войско под командованием князя Дмитрия Михайловича Пожарского, к которому примкнуло народное ополчение, организованное земским старостой из Нижнего Новгорода Кузьмой Миничем Мининым. Воодушевленные москвичи, не дожидаясь прихода своих спасителей, подняли восстание. Но оно было жестоко подавлено, и, кроме значительных человеческих жертв, Москва поплатилась разрушенным Китай-городом. Тем временем войско освободителей подошло к Москве. В городе на улице Сретенке, у Петровских, Тверских, Яузских ворот Белого города, на Воронцовом поле, в Замоскворечье — завязались ожесточенные бои. Под натиском ополченцев интервенты отступили в пределы Белого города и заняли оборону. Лишь в апреле была взята штурмом часть Белого города, а полностью он был освобожден только в июле. Можно представить себе, какими разрушениями все это сопровождалось!

И, разумеется, нельзя не упомянуть оказавший громадное влияние на нынешний облик города пожар 1812 г., о причинах которого у историков до сих пор нет единого мнения (хотя, конечно, он произошел гораздо позже того периода, о котором пойдет речь в этой книге). В романе М. Н. Загоскина «Рославлев», поддерживающем патриотическую версию — что город был подожжен самими жителями, стремившимися изгнать оккупантов, — приводится яркая картина бедствия. «…Вся Неглинная, Моховая и несколько поперечных улиц представились их (французов. — М. Б.) взорам в виде одного необозримого пожара. Направо пылающий железный ряд, как огненная стена, тянулся по берегу Неглинной; а с левой стороны пламя от догорающих домов расстилалось во всю ширину узкой набережной… Узкой переулок… походил на отверстие раскаленной печи; он изгибался позади домов, выстроенных на набережной, и, казалось, не имел никакого выхода… В полминуты нестерпимый жар обхватил каждого; все платья Задымились. Сильный ветер раздувал пламя, пожирающее с ужасным визгом дома, посреди которых они шли: то крутил его в воздухе, то сгибал раскаленным сводом над их головами. Вокруг с оглушающим треском ломались кровли, падали железные листы и полуобгоревшие доски; на каждом шагу пылающие бревна и кучи кирпичей преграждали им дорогу: они шли по огненной земле, под огненным небом, среди огненных стен».

Этот пожар начался в тот же день, в который наполеоновские войска вступили в Москву. Одновременно возникло сразу несколько точек возгорания: горели Гостиный двор, занялись казенные склады в Замоскворечье, запылал Каретный ряд. Огонь бушевал шесть дней, уничтожив почти две трети городской застройки. Надо признать, что, были причастны французы к этой катастрофе или нет, они на первых порах пытались как-то бороться с огнем, но успеха не достигли. Почти не пострадал от пожара Кремль, в котором поселились Наполеон Бонопарт и его приближенные: там пожаротушение, разумеется, проводилось наиболее активно и старательно. И все же, убоявшись обступающих его временную резиденцию со всех сторон огненного шквала, Наполеон оставил свое убежище и переселился в Петровский дворец. Да, следует признать, что были ли французы на самом деле виноваты в возникновении пожара или нет, но их усилия, пусть и невольно, помогли отстоять Кремль от огненной стихии. Впрочем, не стоит воспринимать наполеоновскую солдатню как спасителей культурного наследия России: в данном случае они заботились только о себе. А вот когда речь заходит о подлинном отношении французских интервентов к культурно-историческим ценностям других народов, уместно припомнить, что практически все помещения (кроме, может быть, личных покоев императора), в которых французы побывали в Кремле, были разграблены и носили на себе явные следы вандализма. Это было неопровержимо установлено правительственной комиссией после освобождения Москвы. В кремлевских соборах французские солдаты, с полным пренебрежением к религиозным ценностям другого народа, устроили казармы и даже конюшни, причем в качестве попон для лошадей употребляли одеяния священнослужителей (!). Не следует забывать и о том, что, отступая, французы заминировали Кремль и успели частично взорвать его — после окончания Отечественной войны 1812 г. древнюю крепость пришлось реставрировать, буквально воссоздавая заново отдельные башни.

Но Москва, как сказочный феникс, возрождалась снова и снова. Словно живой организм, город заращивал раны от войн и пожаров, растворял в себе новостройки, придавая новшествам тот «особый отпечаток», который подметал А. С. Грибоедов. Следовательно, мы с вами вполне можем позволить себе интересную экскурсию — пройдя по столичным улицам, обнаружить вкрапленные в пласты более поздних эпох дошедшие до наших дней фрагменты древней, допетровской Москвы.

Пьедестал столицы — природный и рукотворный

Казалось бы, какая, в сущности, разница, в каких природных условиях возник город? А между тем они во многом определяют характер его архитектуры и даже — его историю.

Итак, на чем стоит Москва?

В последнее время стало модно рассуждать о геопатогенных зонах — местах, в которых можно подметить неблагоприятное воздействие тех или иных факторов на самочувствие и даже здоровье людей. В связи с этой модой порой можно услышать, что Москва стоит на «черном», «проклятом» месте, эманации которого оказывают влияние чуть ли не на психику ее обитателей. Но так ли это? Следы первых человеческих поселений на территории современной Москвы относятся к началу II тысячелетия н. э. И, однажды поселившись в этих местах, люди уже не покидали их. Неужели наши далекие предки были настолько непредусмотрительны, что выбрали для жизни столь нехорошее место?

Любители попугать ближних своих сенсациями уверяют — да. Поскольку геопатогенные зоны образуются в районах геологических разломов, в ход пущена версия о том, что Москва как раз и стоит на гигантской трещине. Периодически возникающие в городе провалы грунта служат подтверждением этой версии… Но если всерьез говорить о «земле московской» в прямом смысле этого слова, предстает совершенно иная картина.

Москва стоит на Среднерусской возвышенности, расположенной почти в самом центре одного из наиболее устойчивых фрагментов земной коры — Восточно-Европейской платформы. Этот гигантский каменный щит простирается от Норвегии до Урала, от берегов Баренцева моря до Черного, доходя на юге до Каспия. Значительная часть Восточно-Европейской платформы занята территорией России, что дает повод называть ее в ряде трудов по геологии — Русской. На базальтовом основании лежат пласты твердых пород (гранитов и т. д.). Их перекрывают мощнейшие (в некоторых местах до 2 км!) слои осадочных пород. Ведь когда-то Русская платформа — одна из крупнейших равнин мира — была дном неглубокого, теплого моря, плескавшегося здесь в докембрийском периоде (4,6 млрд. — 543 млн. лет назад). На «память» об этой неизмеримой древности Русской платформе и остались так называемые осадочные породы — очень прочные, спрессованные под сильным давлением. На глубине 150–200 м от поверхности почвы на кристаллическом основании пролегают известняки — породы, образованные из остатков фауны каменноугольного периода палеозойской эры (280–600 млн. лет назад).

Белокаменная Москва, ввозившая известняковые блоки для строительства своих храмов и палат, покоится на выстроенном самой природой пьедестале из прекрасного, прочного камня — чаще белоснежного, но иногда окрашенного окислами железа в пастельные тона. Удивительный камень — известняк! Он состоит из остатков морских организмов — в толще камня можно невооруженным глазом отследить игольчатые панцири морских ежей, ветви кораллов, раковины моллюсков — древних обитателей тех мест, на которых по прошествии миллионов лет раскинула свои улицы столица. Порой в толще известняка ученые обнаруживают даже такие нежные на первый взгляд фрагменты древних организмов, как крылья стрекоз — обызвествленные, они сохранились до наших дней в этом удивительном природном «музее».

Природа «задумала» известняковые толщи монолитными. Однако с течением времени в них неизбежно появляются пустоты — трещины и каверны, по которым, как по каналам, углубляя и расширяя пустоты, текут так называемые карстовые воды — просачивающиеся в толщу горных пород воды рек, озер, атмосферные осадки. Это естественный и неизбежный процесс. Именно наличием карстовых пустот объясняются порой происходящие на московских улицах проседания грунта. Впрочем, опасения, что город, выстроенный на известняковых пластах, однажды может рухнуть в карстовую бездну, подкрепляются лишь эмоциями. Позволив себе некоторую игру слов, можно сказать, что они попросту беспочвенны! Объем карстовых трещин в сравнении с основными толщами известняка крайне мал, и обрушение может произойти лишь в том случае, если эксплуатация уже имеющихся на улице, под которой пролегает такая трещина, зданий, а особенно возведение новых происходит с нарушением строительных норм (особенно грешат этим любители точечной застройки и те, кто при возведении новостройки не позаботился произвести геологические изыскания на территории строительной площадки). К тому же большая часть проседаний грунта на территории Москвы вызвана не наличием карстовых пустот, а близостью к поверхности подвалов зданий или городских коммуникаций.

Лучше зададимся другим, более насущным вопросом: почему же, обладая огромным запасом известняка, москвичи возили камень для строительства издалека? Да потому, что на территории Москвы пласты известняка перекрыты слоем глин, толщина которого во многих местах доходит до 80 м. Не обладая прочностью известняка, эти глины, тем не менее, тоже достаточно тверды и мало поддаются деформации. Даже при помощи современном строительной техники пройти глиняные пласты не так просто. Что же говорить о строителях прошлого! Они были вынуждены довольствоваться добычей белого камня лишь в тех местах, где его месторождения выходили на поверхность естественным путем.

Московские глины, в состав которых входят прочный кремний и ценный алюминий, достались столице «на память» от модного нынче юрского периода мезозойской эры — они образовались примерно 181 млн. лет назад. Толщина юрских глин достигает 80 м! Другой период мезозоя, так называемый меловой (135 млн. лет назад), «подарил» земле Московской плотно спрессованные отложения песка. Впоследствии эти слом, разумеется, размывала вода, но на водоразделах многочисленных московских рек они сохранились. Учеными установлено, что первоначальная мощность песчаного слоя была не менее 75 м. Московские пески стоят того, чтобы говорить о них, — им принадлежит определенная роль в истории города. Например, кварцевым пескам Воробьевых гор суждено было даже стать решающим аргументом в разгадывании некой археологической тайны.

К этой тайне мы с вами скоро вернемся. А пока закончим разговор о ступенях, из которых природа сложила московский пьедестал. Ведь каждая из них — овеществленный рассказ о прошлом этих мест.

Овеянные экзотикой далеких эпох пласты надежно скрыты чехлом из пород, которые принесли с собой ледники. Их величественные волны, медленно, но неотвратимо двигавшиеся по поверхности планеты, сглаживали рельеф, придавая земле Московской характерную плавность очертаний, которой отличаются здешние холмы и возвышенности. Вместе с тем ледники приносили с собой и горные породы, скрывавшие под собой нижние слои московского пьедестала. Толщина слоя ледниковых отложений достигает порой 40–60 м! Стоит особо отметить отложения так называемого Днепровского оледенения, «посетившего» место рождения будущей столицы около 300 тыс. лет назад — коричневато-бурый суглинок, включающий в себя значительное количество валунов. Их перекрывают отложения оледенения, которое ученые так и называют — Московским. Ледниковые отложения Московского периода, изобилуя неизбежными для этого геологического процесса валунами и валунными песками, примечательны тем, что именно с ними связаны расположенные на территории Москвы и области месторождения кирпичных глин.

Существует устойчивое выражение: «Москва стоит на семи холмах». Подчас оно порождает заблуждение, будто бы территория исторического центра Москвы в самом деле занимает семь возвышенностей и находящиеся между ними низины. Однако эта поговорка не отражает действительности. Более того, она родилась не в результате наблюдений, а из легенды, возникшей в историческом масштабе достаточно поздно — в XVI в. В это время, ознаменовавшееся возвышением Московского государства, возникло стремление провести аналогию между Москвой — «Третьим Римом» («Вторым Римом» называли византийский Константинополь, прибавляя «А Четвертому не бывать») и Римом Древним. Как известно, Древний Рим действительно располагался на семи возвышенностях. Но в Москве столь ярко выраженного рельефа местности не нашлось, и «семь холмов» были определены искусственно, с натяжкой. Среди «семи холмов московских» в полной мере достойны этого названия Кремлевский (Боровицкий) холм и Воробьевы горы. Остальные «холмы» скорее можно определить как складки местности. Это Сретенский холм — в междуречье рек Неглинной и Яузы, Тверской (в районе современной площади Пушкина) — в междуречье Неглинной и реки Пресни, «Три Горы», лежащие недалеко от места впадения в Москву-реку все той же Пресни, возвышающийся, хоть и невысоко, над рекой Яузой Таганский холм (в старину известный как Швивая горка), и лежащий выше по течению Яузы Лефортовский холм.

Если же осмотреть «московские холмы» непредвзятым взглядом геолога, становится очевидным, что равнинный рельеф нарушают ступенчатые террасы пойм многочисленных московских рек (которые и образовывают перепады местности, давшие основания называть некоторые участки речных водоразделов «холмами»), а с юго-запада над территорией столицы доминирует крупный элемент доледникового рельефа — Теплостанская возвышенность. Ее максимальная высота (в районе санатория «Узкое») — 253 м над уровнем моря (более 130 м над уровнем Москвы-реки). Простираясь от Битцевского парка к излучине Москвы-реки, которую эта водная артерия делает в районе Лужников, Теплостанская возвышенность круто обрывается к реке — это место и называют Воробьевыми горами.

А поверх всего этого геологического разнообразия покоится слой, к созданию которого причастна уже не только и не столько природа. Как известно, на местах человеческих поселений неизбежно образуется культурный слой — комплекс органических, бытовых и строительных остатков. Именно его наличие объясняет эффект, который можно наблюдать при осмотре старинных зданий — они как бы «врастают» в землю. Накапливаясь постепенно и на первый взгляд незаметно, культурный слой может быть значительным: так, археологами подсчитано, что за последние 700 лет культурный слой на территории исторического центра Москвы достиг мощности от 4 до 6 м. Однако в некоторых случаях, например при искусственном перемещении грунта, которое производится при засыпке оврагов, ликвидации болот, устройстве набережных рек, культурный слой как бы аккумулируется, и его толщина достигает 20 метров и более, — что мы и видим на примере московских археологических раскопок. Ведь культурный слой — это не просто смесь остатков, для ученого он — настоящая открытая книга, по которой можно читать о жизни прошлых эпох. Именно благодаря археологическим расколкам мы с вами получили возможность ужать о повседневной жизни древних москвичей — те мелкие, но важные ее подробности, о которых не написано в летописях и хрониках.

Археологическая сокровищница Москвы

Сегодня многовековая толща культурного слоя московской земли открыла ученым — археологам и историкам — многие тайны. Однако не следует думать, что прошлое города изучено досконально — нераскрытых загадок осталось еще очень много. Ведь археология — наука относительно молодая. На протяжении многих столетий люди вели поиски, не имевшие под собой никакой научной основы, бессистемно. Это относится не только к московской и даже российской археологии — так начиналась европейская археология в целом. Раскопки, если мероприятия подобного уровня вообще можно было так называть, затевались с кладоискательской целью. Из найденных предметов отбиралось лишь то, что имело несомненную коммерческую ценность — изделия из драгоценных металлов, монеты, оружие, иногда — скульптуры и малая пластика. «Бесполезные», на взгляд профанов, обломки керамики, фрагменты деревянных или железных изделий, обрывки тканей варварски выбрасывались — нам никогда не удастся подсчитать, сколько бесценных свидетельств культуры прошедших эпох при этом было утрачено. Такое положение сохранялось до конца XVIII в., когда европейская аристократия увлеклась невиданной прежде забавой — коллекционированием древностей. Сильный толчок к возникновению этой моды дало обнаружение в Италии городов Помпеи и Геркуланума, погибших в результате извержения вулкана Везувий в 79 г. н. э. Раскопки Помпеи начались в 1748 г.

С этого времени археологические поиски стали проводиться более планомерно. Их организаторами стали не полуобразованные кладоискатели, а люди образованные, имевшие представление об исторической науке. Проведение раскопок предварялось архивными изысканиями, а найденные предметы оценивались не только с точки зрения содержания в них благородных металлов — учитывалась историческая значимость находок.

Зарю российской археологии ознаменовали раскопки древнегреческих городов на Черноморском побережье. Но это не значит, что центральная часть страны была обойдена вниманием. Не станем подробно обсуждать всю историю развития отечественной археологии, остановимся только на одном, по-, жалуй, самом ярком представителе плеяды адептов зарождавшейся науки — князе Михаиле Михайловиче Щербатове (1773–1790) — экономисте, публицисте и, что гораздо важнее, историке. Многообразие интересов князя Щербатова еще раз подчеркивает многогранность археологии как науки, а главный его труд, ставший делом всей жизни Михаила Михайловича — «История Российская от древнейших времен», основанная на результатах археологических раскопок и архивных исследований. Этот труд, аккумулирующий плоды многолетних исследований (проведенных как самим Щербатовым, так и другими учеными), описывал русскую историю вплоть до начала XVII в. и не получил продолжения из-за смерти автора, работавшего над ним буквально до последнего дня жизни. В «Истории» князя Щербатова приводится немало фактов из истории и быта Московского княжества.

Безусловно, нельзя не упомянуть Ивана Егоровича Забелина (1820–1908) — видного историка и археолога. С 1883 по 1908 г. Забелин являлся фактическим руководителем московского Исторического музея (интересная подробность — с середины 1880-х гг. этот энтузиаст даже жил на территории музея), а с 1907 г. был избран почетным членом Российской академии наук. Свою научную деятельность И. Е. Забелин посвятил изучению истории древнерусских государств, искусства, ремесла и повседневного быта средневековой Руси и, конечно же, Москве и тайнам ее истории. Труд И. Е. Забелина «История города Москвы», впервые увидевший свет в 1902 г., и сегодня считается одним из наиболее полных популярных изданий, посвященных прошлому нашей столицы. Московской истории посвящены и другие работы Забелина — «Древности Москвы и их исследования» (1867), «Домашний быт русского народа в XVI–XVII вв.» (1869), «История русской жизни с древнейших времен» (1879), «Материалы для археологии и статистики г. Москвы» (1891).

И, конечно, рассказ об исследователях истории Москвы был бы неполным без имени Александра Андреевича Спицына (1858–1931), которого без преувеличения можно назвать одним из основоположников славяно-русской археологии. Видный знаток и систематизатор восточно-славянских первобытных и средневековых древностей, с 1892 г. Александр Андреевич активно участвовал в работе Археологической комиссии, а в 1919 г. был избран действительным членом Академии истории материальной культуры.

Да, уже во второй половине XIX в. русская археология была вполне сформировавшейся отраслью науки, сделавшей немало важных исторических открытий, приподнявших завесу тайны над прошлым земли Русской — и Москвы. Однако молодая наука еще не получила безоговорочного приоритета — наравне с серьезными исследователями «работали» по старинке и самодеятельные «археологи» и «коллекционеры», люди, которых можно скорее назвать кладоискателями и собирателями курьезов, порой фальсифицированных хитрыми торговцами — «старинщиками». И все же такие собиратели-дилетанты тоже оказали немалую услугу русской исторической науке. Очень показательна история, которую приводит в своей книге «Меткое московское слово» москвовед и этнограф Е. П. Иванов — по его словам, этот «курьезный случай» поведал «рыночный торговец стариной». «Купил Потап Степаныч Кузнецов… топорик. Ребятишки его в земле сыскали и орешки тюкали. Привез его на Нижегородскую ярмарку, а туда антиквар Иванов из Москвы наехал. Увидел топорик, продай да продай! Потап ему за семьдесят пять рублей и удружил. Привез Иванов его в Москву, и пошел о топорике слух, что редкость великая. Из Исторического музея князь Щербатов пришел в магазин и говорит „Продайте, это Андрея Боголюбского бердыш“. А Иванов туда-сюда, продал, говорит, иностранцам… Щербатов шасть к великому князю Сергею Александровичу и с прошением — оставить топорик в России. Вызвали Иванова: хочешь, говорят, в Москве проживать, так отдай. Подумал, подумал Иванов и отдал, а ему Исторический пятьсот рублей уплатил. Пришел Потап Степаныч после к Щербатову, а он ему топорик этот, что мальчишки орехи тюкали, на стеклышке казать вынес… Кабы знал Потап-то! Сам небось за трешку купил…»

И все же до пристального изучения археологических свидетельств прошлого Москвы было еще далеко. К тому же на период революций и гражданской войны изыскания были прерваны… Как ни странно, определенную пользу в археологических исследованиях принесли работы, связанные с тем самым «сталинским» планом реконструкции города (1935) и прокладкой метрополитена (начатой в 1931 г.). Найденные при земляных работах свидетельства ушедших веков тщательно исследовались. Эти находки и сегодня можно увидеть в Московском Историческом музее. Порой удавалось сделать даже настоящие открытия. Например, историки долго спорили о точном местонахождении Опричного двора — находившейся вне стен Кремля резиденции Ивана Грозного. Построенный в 1567 г., он был настоящей крепостью, окруженной высокой стеной, надежно защищавшей два великолепных здания, которые можно смело называть дворцами. Дворцы Опричного двора соединялись крытым переходом. Причина возникновения Опричного двора была достаточно драматична — она связана с историей жестокой борьбы, которую Иван Грозный вел с боярской оппозицией. Иван IV, опасаясь козней враждебных ему представителей боярских родов и памятуя о трагической судьбе своей матери Елены Глинской, которую отравили придворные интриганы, покинул Кремль. Сначала царь с верными приближенными и семейством удалился в Александровскую слободу (ныне город Александров Владимирской области) — это произошло в 1564 г. Следующий год ознаменовался введением на Руси печально знаменитой опричнины. Но необходимость посещать столицу осталась. В то время кремлевские великокняжеские палаты еще не были восстановлены после пожара 1547 г., когда их каменные стены выкрошились от огня, буквально рассыпавшись в прах. Поэтому царь, посещая Москву, останавливался на специально возведенном Опричном дворе — поближе к Кремлю. Опричный двор оставался царской резиденцией несколько лет — до тех пор, пока на территории Кремля не был построен деревянный дворец.

Переменчивая судьба Опричного двора, казалось, впитала тревожность, которой была отмечена история его основания. В 1571 г., во время набега крымского хана Девлет-Гирея, Опричный двор сгорел дотла, но уже к 1575 г. был отстроен заново. Впоследствии Опричный двор неоднократно подвергался переделкам и перестройкам, так что вскоре от первоначального архитектурного замысла почти ничего не осталось. А в XVIII в. дворцы Опричного двора были снесены и его территория застроена. Он исчез, растворился в изменчивом море московской застройки, и впоследствии историки не могли точно установить, где именно стоял Опричный двор. Архивные исследования позволили установить лишь приблизительное его местонахождение… Например, было известно, что царь избрал местом своего жительства двор своего тестя, князя Михаила Васильевича Черкасского, отца второй супруги Ивана — Марии.

Казалось, история Москвы обогатилась еще одной загадкой, над решением которой предстоит биться поколениям исследователей. Но вот в 1934 г. во время сооружения метрополитена на участке, ограниченном улицами Воздвиженка, Моховая, Большая Никитская и современным Романовым переулком — фактически на месте корпусов МГУ, — обнаружили слой белоснежного песка. Песок явно был завезен издалека. Историки обратились за помощью к геологам и выяснили, что песок этот был привезен с Воробьевых гор. Так подтвердились встречавшиеся в старинных хозяйственных документах указания на то, что при постройке Опричного двора Иван Грозный повелел выровнять и приподнять над уровнем грунта отведенную для него территорию, используя воробьевский песок.

Точные границы утраченного Опричного двора были установлены. Ученых поразило, насколько, оказывается, он был на самом деле обширен. А следом последовало и еще одно важное открытие: в комплексе построек старого здания МГУ (XVIII в.) обнаружились вписанные в застройку белокаменные сводчатые помещения — чудом уцелевшие остатки царской резиденции.

Однако не следует думать, что столь кардинальная реконструкция исторических районов Москвы, которую предписывал «сталинский» план, стала для историков и археологов праздником. Да, многое было обнаружено, но эти находки совершались случайно, а их результаты становились достоянием науки лишь благодаря энтузиазму ученых, выхватывавших древности буквально из-под лезвий лопат. Реконструкторы безжалостно крушили все, что «мешало» их замыслам. Слишком многое было искалечено, утрачено безвозвратно — и по сравнению с этими, подчас невосполнимыми потерями польза от находок очень мала. Так погиб, например, находившийся на территории Кремля Чудов монастырь, основанный в 1365 г. святителем Алексием, митрополитом Московским. Бережно сохранявшиеся древние стены в последующее время подверглись некоторой переделке — так, в XIX в. архитектор М. Ф. Казаков оформил въезд в монастырь в виде пышного портала в стиле «русской готики», но все же архитектурный комплекс Чудова монастыря дошел до начала XX в. во всей прелести архитектурного замысла древних строителей. Во дворе монастыря возвышался построенный в 1501 г. храм Чуда Михаила Архангела — в его архитектуре удивительным образом сочетались древнерусские архитектурные традиции и новейшие для своего времени веяния, следы влияния на русскую архитектуру итальянских мастеров.

В 1929 г. собор был разобран, а через несколько лет настала очередь самого монастыря… Варварское разрушение было настолько поспешным, что обреченные здания даже не удосужились обмерить и описать. Сегодня нам на память остались лишь немногочисленные низкокачественные фотографии — в основном, запечатлевшие Чудов монастырь с внешней стороны его стен, и разглядеть на них какие-то подробности, мелкие архитектурные детали не представляется возможным. К тому же цветной съемки тогда не существовало…

Московская археология в те дни словно вернулась к отправной точке — невольных «изыскателей» интересовала лишь коммерческая ценность найденных во время земляных работ предметов. Планомерные раскопки под руководством ученых начались в Москве лишь в 1946 г. Изыскания в важнейших исторических районах города стали проводиться под эгидой таких авторитетных в научном мире учреждений, как Институт археологии АН СССР, музеи Московского Кремля, Исторический музей и ряда других. Результаты не замедлили последовать — уже в 1956 г. при раскопках в Александровском саду археологи нашли цокольную часть Кутафьей башни Московского Кремля, датируемую XV в., остатки подъемного моста и гидротехнических сооружений на месте русла реки Неглинной. В 1959 г. на территории Кремля были обнаружены древнейшие горизонты культурного слоя. Они поведали ученым о начале XI в. — времени, на полвека отстоящем раньше времени, которое, основываясь на первом упоминании в летописи, традиционно принято считать датой основания Москвы. Были найдены жилые и хозяйственные постройки XI–XV в. и даже царские палаты, датируемые XVII в.! Помимо этих архитектурных сооружений, в ходе исследований было обнаружено немалое количество холодного оружия и доспехов, ремесленных орудий, утвари — настоящее сокровище, пусть и не все составляющие этого клада оказались выполненными из золота. Их историческая ценность неизмерима.

Исследователей того времени волновал (как волнует и поныне) не только роскошный быт знати — картина повседневной жизни города неотделима от быта его рядовых обитателей, тех, чьими руками создавались и обслуживались царские и боярские терема. Важным шагом в изучении прошлого Москвы стало открытие в 1946 г. в устье р. Яузы целого района — Гончарной слободы, влияние сосредоточенных в которой ремесленных производств на экономику средневековой Москвы трудно переоценить. Были найдены жилища слободчан и мастерские с прекрасно сохранившимися оборудованием, образцами производившихся в Гончарной слободе товаров и даже полуфабрикатами — это прояснило многие вопросы, связанные с технологиями русских средневековых производств.

Немаловажные результаты дали раскопки в Зарядье — они проводились в 1949–1951 и 1953–1960 гг. В их ходе были найдены ремесленные мастерские — кожевенные (XI, XIII, XVI вв.), кузнечные и ювелирные (XIV в.), раскопаны остатки городских резиденции феодалов, датируемые XVI и XVII вв., и жилище горожанина-приказного (чиновника). Кроме этого, глазам исследователей предстали старинные мостовые, остатки пристани на Москве-реке, колодцы и водоотводные трубы.

Разумеется, эти раскопки на территории Москвы не были последними. Древний город представляет собой огромное поле для исследований. Так, много важных находок было сделано в районе Коломенское — с 1974 г. эта местность, благодаря своей научной значимости, была объявлена архитектурным заповедником, и археологические работы с успехом ведутся в Коломенском до сих пор. Но в основном, конечно, при проведении раскопок сказывается специфика плотно застроенного мегаполиса — археологи приступают к делу при реставрации или перестройке участков древних кварталов. Сложилась традиция: не проводить строительные и ремонтные работы в центре города, прежде чем место их проведения не подвергнется тщательному изучению специалистами. Например, в 1996 г. во время реконструкции Гостиного двора был обнаружен замурованный в фундамент строения серебряный клад. Много интересных и важных находок было сделано в 2000-е гг. — во время модернизации Манежной площади и при сносе здания гостиницы «Москва». Предстоят такие археологические раскопки и в будущем — ведь Москва, как живой организм, обновляется непрерывно!

И все же в этом изменчивом калейдоскопе можно увидеть зримые, вещественные свидетельства прошлого — и не только те из них, которые мирно ждут вашего внимания за стеклами музейных витрин.

Живые свидетели древности

Как вы уже знаете, люди впервые пришли в те места, где впоследствии вознеслась Москва, в начале II тысячелетия н. э. Впрочем, не исключено, что в недалеком будущем археологи обнаружат и более ранние свидетельства обитания человека на этой земле. Ведь, к примеру, в подмосковном селе Льялово, стоящем на реке Клязьме, и на территории села Щукино, только в 1940-х. гг. вошедшей в состав Москвы, найдены неолитические поселения III тысячелетия до н. э.! Это были поселки охотников и рыболовов, изготовлявших орудия из камня и кости.

Ровный, нежаркий климат, обилие богатых рыбой рек и озер, рельеф местности, словно самой природой предназначенный для земледелия, пойменные луга, способные прокормить бесчисленные стада, и густые леса, будто созданные для охоты и бортничества (собирания меда диких пчел), — все это словно ждало поселенцев. И они появились. Первые москвичи принадлежали к так называемой фатьяновской культуре (бронзовый век). Эта археологическая культура, возникшая в конце III тысячелетия н. э. и развивавшаяся на протяжении всего II тысячелетия, получила свое название по деревне Фатьяново близ Ярославля. Именно там в 1875 г. был впервые обнаружен курган-могильник, и найденные в нем предметы познакомили ученых с этой исчезнувшей культурой. Фатьяновская культура получила широкое распространение в Среднем Поволжье и в бассейнах рек Клязьмы, Москвы и Суры.

Фатьяновские поселения были найдены как на территории современной Московской области, так и в современной Москве (район Давыдково). С наступлением раннего железного века (VIII–VII вв. до н. э. — VI–VII вв. н. э.) фатьяновскую культуру сменила более развитая дьяковская культура.

Испокон веков жители лежащих близ Москвы сел Коломенского и Дьякова рассказывали окрашенные мистикой легенды о заповедном месте, которое они именовали «Чертовым городищем», показывали странные предметы, найденные в нем. Окруженное хорошо сохранившимся валом и рвом, Чертово городище действительно производило впечатление покинутого города неведомого племени! И вот в 1864 г. таинственные руины привлекли внимание археологов. Сразу же стало ясно, что странные образования на местности — не игра природы, и уж конечно же не следы пребывания на московской земле неких мистических сил. Археологи обнаружили в городище, которое получило название Дьяковского, остатки укрепленного поселка, существовавшего в этих местах с конца I тысячелетия до VII в. н. э.! Его обитатели — представители древних угро-финских народов, смешавшихся и ассимилировавшихся со славянскими племенами, — как и представители фатьяновской культуры, занимались рыболовством и охотой. Но, кроме того, обрабатывали поля — сначала мотыгами, а затем перешли и к примитивным плугам. Разводили жители Дьяковского городища и домашний скот. Но главное — им была известна обработка металлов — бронзы и железа. Обо всем этом поведали многочисленные археологические находки — костяные и железные наконечники стрел, ножи, серпы, изготовленные из железа. В изобилии представлены среди находок диски-грузики для веретен — неоспоримое свидетельство того, что дьяковцам было ведомо искусство прядения нитей, а следовательно, и ткачества Кроме того, в Дьяковском городище обнаружены великолепные образцы первобытного искусства — глиняные женские фигурки (изображения богини — покровительницы плодородия), искусно вырезанная из кости фигурка лошади, скульптурное изображение головы кабана… Предметы повседневного быта, которыми пользовались обитатели городища, тоже несли на себе отпечаток таланта первобытных художников. Пусть дьяковцы не знали гончарного круга и их глиняная утварь лепилась от руки — она украшалась обильными орнаментами. Нашлись в городище и украшения — шейные обручи-гривны, выполненные из бронзы, медные подвески и бубенцы, пряжки, одна из которых даже была украшена затейливым узором в технике выемчатой эмали. Начавшиеся еще в XIX в., исследования Дьяковского городища ведутся и по сей день, открывая археологам и историкам все новые грани жизни древнего поселения. Коллекции, в которых представлены находки, можно увидеть в Историческом музее Москвы, а также в Московском областном музее, Музее истории и реконструкции Москвы и, разумеется, в экспозиции Музея-заповедника «Коломенское».

Но все же первые настоящие москвичи, те, кто основал свои поселения на территории исторического центра города, были не представителями фатьяновской культуры и даже не дьяковцами, хотя следы их присутствия отмечены уже в коломенских раскопках. В верхних, наиболее «молодых» пластах культурного слоя дьяковского городища обнаружены предметы, характерные для культуры славянского племени вятичей.

Это восточнославянское племя некогда жило в верхнем течении Оки, а также расселилось по рекам Угре, Москве и другим окским притокам. Существует версия, что жили вятичи и в верховьях Дона… Согласно древнему преданию, отраженному и в «Повести временных лет», составленной в начале XII в., свое название племя получило от своего полулегендарного родоначальника — вождя по имени Вятко. Среди фрагментов летописей, византийских хроник, записей, свидетельствующих о наблюдениях за погодой, текстов договоров Руси с Византией и фольклорных материалов в «Повести временных лет», составителем которой многие историки называют Нестора (древнерусского писателя и летописца второй половины XI — начала XII в., создавшего свою прославленную «Повесть» уже после пострижения в монахи Киево-Печерского монастыря), можно встретить и такую запись: «А Вятко седе с родом своим по Оце, от него же прозвашася вятичи». В IX–XI вв., события которых описаны в «Повести временных лет», вятичи вступали в отношения с другими народами не только как сообщество патриархальных родов и племен, но и как единая политическая сила. Заключая время от времени союзы с соседними племенами, вятичи тем не менее стремились к самостоятельности. Как и их предшественники на земле Московской, представители фатьяновской культуры, вятичи, жили по законам патриархально-родового строя. Постепенно увеличивая границы своих земель, к началу XI в. вятичи, двигаясь с юга, заселили район бассейна реки Москвы.

То место, на котором впоследствии вознеслась столица, находилось на границе вятичских земель: с северо-запада территория нынешнего Подмосковья была заселена другим племенным союзом — кривичами.

В те времена эти места покрывал густой, почти непроходимый лес — часть того уникального природного образования, которые историки именуют Великим Лесом. Некогда он почти сплошным ковром укрывал всю Западную и значительную часть Восточной Европы. Получить представление о том, как выглядела эта вековая чаща, можно, посмотрев на картины В. М. Васнецова — например, на полотно «Иван-царевич на Сером волке». Мощные стволы хвойных и лиственных пород деревьев, земля укрыта густым подлеском… Великий Лес был обильно населен множеством видов животных. Так, на его территории еще в X в. можно было встретить черного ибиса, которого в летописях и сказаниях именовали «вороном лесным» — сегодня эта агрессивная птица, напоминающая небольшого журавля, встречается лишь в Испании и Северной Африке. Водились в Великом Лесу и зубры, и кабаны, и лоси, и туры — ныне вымершая разновидность крупных копытных, и, как ни странно, дикие лошади, служившие для наших предков объектом охотничьего промысла. Было в Великом Лесу и неисчислимое множество пушных зверей — лисы, белки, барсуки, хорьки, ласки, куницы, зайцы. Разумеется, населяли его и крупные хищники — рыси, волки и конечно же медведи. К концу X столетия Великий Лес, в результате деятельности человека, активно осваивавшего новые жизненные пространства, начал исчезать, распадаясь на отдельные лесные массивы. Вырубка лесов, древесина которых служила материалом для строительства и ремесленных изделий, топливом, — а также интенсивное развитие земледелия, требовавшего расчистки полей, продолжавшейся и после X в., привели к тому, что в наши дни от некогда великолепных, непроходимых чащ в Европе остались лишь небольшие лесистые островки. Разумеется, природа стремилась залечивать раны, которые наносил ей человек, и на смену исчезавшему Великому Лесу приходили новые рощи, которые, впрочем, сразу же становились жертвами хозяйственной деятельности человека.

И одна из уникальных особенностей Москвы — сохранившиеся и по сей день на ее территории зеленые массивы, которые представляют собой не что иное, как уцелевшие фрагменты Великого Леса. Вступая под зеленые своды Лосиного острова или Битцевского парка, вспомните о том, что эти леса росли здесь задолго до того, как на высоком берегу Москвы-реки возник город, более того — задолго до появления в этих местах человека. Московские лесопарки — не просто зримые приметы далекого прошлого этой земли, они — его живые свидетели! Пушистые обитатели этих чащ и птицы, щебечущие в их ветвях, умей они говорить, с полным правом могли бы назвать себя настоящими, коренными москвичами — ведь их предки обитали тут с незапамятных времен.

Говоря о животном мире Москвы, нельзя не упомянуть и еще одно существо, родословная которого уходит совсем уж в невообразимую древность. В водах московских рек и прудов можно встретить удивительное создание, живущее здесь уже 185 млн. лет! Это триопс (щитень) — небольшое (6–7 см в длину) ракообразное, напоминающее креветку, вышедшее из мастерской природы в триасовом периоде мезозойской эры. Единственное изменение, которое за огромный срок претерпел триопс, рожденный для жизни в слабосоленой воде мелких мезозойских морей, — приспособился и полюбил кристально чистую пресную воду. Пристрастие триопса к незамутненной воде — хорошее доказательство того, как бережно сохраняют москвичи свои заповедные пруды. По, склонившись над водами одного из них — например, Измайловского — и увидев в воде резвящуюся стайку триопсов, стоит задуматься и о том, что перед нами — живое ископаемое, самый древний из сохранившихся обитателей Москвы.

К сожалению, следует признать, что далеко не все реки и водоемы столицы сохранили свою первозданную чистоту. Некоторые из них в результате хозяйственной деятельности человека вообще исчезли с лица Земли, оставив нам лишь измененный течением воды рельеф местности да свои имена, запечатленные в названиях улиц. И все же на территории столицы и сегодня протекает немалое количество рек. Самые значительные из mix — это, разумеется, Москва-река, а кроме нее — Яуза, Сетунь, Сходня, Городня. Помимо них, есть и другие, менее крупные — впадающие в Москву-реку Химка, Нищенка, Пономарка, река Сетунь с притоками Раменка и Очаковка, Котловка, Городня, Чертановка. Наиболее крупный приток Москвы-реки — Яуза — в свою очередь, имеет разветвленную сеть собственных притоков: Чермянка, Лихоборка, речка Ичка и ее приток Лось, Серебрянка. Здесь перечислены наиболее крупные реки, но, помимо них, на территории города протекает еще огромное количество более мелких речек и ручьев — как самостоятельных, так и притоков перечисленных рек. Конечно, все они по-своему достаточно интересны, имеют собственную, пусть и несложную, историю, а их названия, иногда сложившиеся в глубокой древности, представляют собой немалый интерес для филологов и историков (что стоят, например, одни только наименования «Андреевские заразы», «Ясный овраг» или «Звероножка»). К сожалению, все эти водные артерии, за исключением, пожалуй, Москвы-реки и Яузы, в основном пролегают по окраинным районам столицы. А реки, речушки и ручьи, некогда поившие ее исторический центр, почти все осушены или упрятаны под землю — печальное, но неизбежное требование градостроителей. Так исчезли с глаз людских реки Вавилон, Подон, Сара, Таракановка, ручей Черторый, Чура…

Едва ли не самая знаменитая из этих рек, заключенная «в трубу» первой, — река Неглинная. Она перестала видеть солнечный свет уже к 1823 г. Река Неглинная, или, как ее в просторечии именуют москвичи, Неглинка, и сегодня течет под ногами прохожих, отделенная от них слоем земли и асфальта и, разумеется, надежными сводами современного бетонного коллектора и старинной кирпичной кладкой. А на поверхности — лишь улица, которой досталось имя исчезнувшей реки. Свой след на карте оставили и остальные исчезнувшие под землей или и вовсе засыпанные сестры Неглинки — Даниловка, Золотой Рожок, Елоховец, Пресня, Сивка, Студенец, Филька…

Рождение города

Но вернемся в те времена, когда все это водное великолепие, еще не замутненное потребительским отношением человека, ярко сверкало под лучами солнца. В ту давнюю пору реки были не только естественными источниками водоснабжения, не только «поставщиками» рыбы — они были надежными, самой природой проложенными дорогами, по которым жители древних поселков могли добираться до своих соседей, а порой и пускаться в далекие путешествия. Разветвленная сеть водных дорог, покрывавшая территорию будущей столицы, делала эти места очень выгодными для племен, желавших осуществлять торговые и дипломатические отношения с другими народами. И в XI–XIII вв. вятичи, осваивая новые земли, выстроили здесь ряд укрепленных поселков — их следы найдены в Деревлеве, Зюзине, Конькове, Матвеевском, Тушине, Филях, Царицыне, Черемушках, Чертанове, возле станции Яуза… Жители этих деревень — те самые люди, которые составили первоначальное ядро населения Москвы.

Разумеется, рождение такого великого города не обошлось без исторических загадок и окрашенных народной фантазией и даже мистикой легенд. Например, с середины XIV в на московской карте появилось название «Кучково поле» — так именовалась местность в северной части нынешнего исторического центра города, между современными Лубянской площадью и Сретенскими воротами Белого города. (Впрочем, некоторые современные исследователи склоняются к мысли, что Кучково поле простиралось между Сретенскими воротами и нынешними Чистыми прудами.) С этим местом связано имя полулегендарного боярина Кучки — действительно существовавшего исторического лица, который в середине XII в. владел значительной частью московских земель. Смесь исторической правды и позднейшего вымысла, которым окружено имя Кучки, хорошо передает М. Н. Загоскин, рассказывая об истории основания Москвы; «Не говоря уже о Новгороде и Киеве., есть много городов в России гораздо старее Москвы. Однако ж имя ее встречается в летописях первой половины XII столетия… В 1147 г. Суздальский князь Юрий Владимирович угощал в ней князя Святослава Ольговича Северского. Около того же времени в южной России она была известна под настоящим именем своим и под названием Кучкова. В XIII веке ее причисляли к залесским городам. Есть версия неких летописцев, не очень уважаемая в ученом мире, но в которую я, как истинный москвич, готов от всей души поверить, об основании Москвы еще в 882 году знаменитым Олегом, который, проезжая из Новгорода в Киев, построил городок на речке Неглинной, в том самом месте, где она впадает в Москву-реку. Впоследствии этот городок вместе со своим округом перешел во владение суздальского боярина Степана Ивановича Кучки. Дом этого боярина стоял на берегу Поганого пруда, в начале XVIII столетия неизвестно почему переименованного в Чистый. Вся окружность этого пруда, составляющая нынешнюю Сретенскую часть, называлась Кучковым полем. Насильственная смерть боярина Кучки, убитого князем Суздальским Юрием Владимировичем, женитьба сына его Андрея Боголюбе кого на дочери умерщвленного боярина, и потом, спустя много лет, ужасная месть, совершенная сыном Кучки над этим же самым Андреем Боголюбским, необычайная казнь убийц великокняжеских, которых посадили живыми в деревянные короба и бросили в озеро Плещеево, где, по народному преданию, они и теперь еще плавают, — все это так занимательно и так походит на какой-то романтический вымысел, что, может быть, строгий критик не решится никак назвать эти происшествия историческими фактами. Впрочем, как бы то ни было, но то верно, что о Москве упоминается в летописях XII столетия… Есть еще предание, о котором я не смел бы и заикнуться, говоря с ученым профессором истории. В этой легенде рассказывают о каком-то отшельнике Букале, который в незапамятные годы жил на нынешней кремлевской горе, покрытой тогда непроходимым бором, отчего этот холм и назывался в старину Боровицким. Теперь остались только в Кремле три памятника, напоминающие нам о существовании этого дремучего леса: собор Спаса на Бору, церковь Рождества Иоанна Предтечи на Бору и Боровицкие ворота» («Москва и москвичи»).

История об «отшельнике Букале» не имеет исторического подтверждения. Вся полезная информация, которую мы с вами можем вынести из нее — само имя отшельника, явно угро-финское. Это еще одно доказательство того, что некогда московские земли населяли угро-финские племена (представители той самой фатьяновской культуры). Ведь некоторые исследователи само название города, происхождение которого так и не получило однозначного объяснения, выводят от угро-финского слова, означающего «медведица» — бурые «хозяева лесов» обожествлялись и угро-финнами, и впоследствии славянами.

Не находит подтверждения проверенными историческими фактами и рассказ об основании Москвы князем Олегом. А вот человек, давший свое имя урочищу Кучково поле, вполне заслуживает того, чтобы уделить ему немного внимания.

Дом, а точнее, укрепленный замок или форт, принадлежавший Степану Кучке, действительно возвышался на том месте, которое впоследствии было названо Кучковым полем. Правда, остается невыясненным, кем на самом деле был первым упомянутый в летописях владетель земель на берегах Москвы-реки — явился ли Кучка со своей дружиной (некоторые источники именуют его «тысяцким», то есть командиром тысячи воинов) в эти места издалека или же был одним из вождей вятичей, сплотившим вокруг себя воинов и народ. Как бы то ни было, Кучке принадлежало не только укрепление на берегу речушки Рачки — притока Яузы, которая, как мы помним, в свою очередь несет свои воды в Москву-реку. Следует особо отметить, что, пересказывая легенду, Загоскин воспроизводит и приводимую в ней неточность — в XII в. в течении Рачки еще не существовало пруда — искусственно созданного водоема. Кроме форта, Кучке принадлежали и раскинувшиеся по обоим берегам Москвы-реки «красные села». Все это великолепие действительно упоминалось современниками как «Кучков-городок» или «Кучково». Породившие легенду летописные указания повествуют о том, что великий князь Юрий Владимирович, впоследствии получивший прозвище Долгорукого, направлялся со своей дружиной во Владимир, где княжил его сын Андрей Боголюбский (получивший свое прозвище не за какое-то необыкновенное благочестие, а по селу Боголюбову, где располагался его замок). Проезжая через земли Кучки, князь якобы вступил в конфликт с их владельцем — Кучка не только не пожелал оказать знатному гостю соответствующие почести, но и оскорбил его. Возмущенный Долгорукий приказал своим воинам схватить надменного Кучку и предать его казни, однако пощадил детей своего обидчика — двух сыновей и красавицу дочь. Он взял их с собой во Владимир, где юные Кучковичи получили придворные должности, а их прекрасная сестра Улита сумела вызвать любовь князя Андрея и стала его женой. Однако дети убитого боярина не забыли горе, причиненное их роду, и организовали заговор; в результате которого Андреи Боголюбский был зверски убит в собственном дворце. Князь же Юрий построил на отвоеванных у Кучки землях деревянную крепость…

Трудно сказать, какие дипломатические интриги маскирует эта история, скомпилированная в середине XV в., несомненно, для того, чтобы не вносить в летописи сведения о каких-то действительно имевших место событиях политической жизни Древней Руси. Но то, что история гибели Кучки пронизана вымыслом, несомненно. Ведь ни в одной из древнейших исторических хроник нет никакого упоминания о Степане Кучке как о самостоятельной политической фигуре. Кучковичи же, согласно сведениям, которые можно прочитать в Ипатьевской летописи, действительно существовали и на самом деле были участниками заговора, имевшего целью убийство князя Боголюбского. Истинные причины этого заговора являются предметом спора историков и сегодня. Вряд ли гибель сына Юрия Долгорукого — строителя одного из величайших памятников древнерусского зодчества, храма Покрова на Перли — была связана лишь с личной местью. Известно, что Андрей Боголюбский, стремившийся укрепить княжескую власть, совершенно не считался с интересами подчиненных ему мелких феодалов. Несомненно также, что от стремился возвысить Владимирское княжество. Следовательно, тайна гибели Андрея Боголюбского может найти объяснение и в заговоре бояр, и в происках соседних князей. Отсутствие точного ответа окутало это давнее событие множеством легенд. Существует, к примеру, версия, согласно которой Андрей Боголюбский похитил у своего отца Юрия Долгорукова чудотворную икону Владимирской Богоматери. Святыня долгое время приносила Андрею неслыханную удачу, но в конце концов Божья кара за кощунство настигла его…

Не имея возможности сказать ничего достоверного о полулегендарных временах владычества таинственного Кучки, мы, тем не менее, с уверенностью можем судить о тех событиях, благодаря которым Москва стала полноправной сестрой в семье русских городов.