Предвестники табора

— Готов спорить, это в отместку — за то, что я недавно отсудил у них кусок земли, — Лукаев покачал головой, бросил прут на землю и осведомился у сторожа, не хочет ли тот зайти к нему и выпить по чашке чая.

— Самый дорогой чай, какой продается в магазинах. Английский.

— Я вообще-то здесь по делу. Тот серый дом возле леса. Вы никого в нем не видели?

Перфильев задал этот вопрос неслучайно — с тех пор, как умер Лешка-электрик, Лукаев без обиняков присвоил себе добрую треть его участка, перекопав ее под картофельное поле, — так что старик там появлялся довольно-таки часто.

— A-а… ну-ну, я понимаю, вы о тех незнакомых пастенышах, которых не так давно видела Любовь Алексеевна (старуха Родионова была единственной, с кем Лукаев был в дружеских отношениях, — нет, нет, я никого там не видел, однако я туда нечасто хожу, всего раз в дней пять — не чаще — это же все-таки не мой участок, понимаете?.. Хе-хе… — Лукаев состроил улыбочку, — так что в том доме могут ночевать всякие пастеныши, а я и не знаю ничего — надо бы вам облазить дом да это дело выяснить.

Перфильев сказал, что это-то он и собирается сделать, хотя шансы, что у этих прохвостов там какой-то штаб, на самом-то деле невелики.

— Ну, раз уж мы так нечаянно встретились, я составлю вам компанию.

Они вышли на посыпанную песком дорожку. Черный «Ауди» Лукаева стоял чуть вдалеке, справа, у ворот.

— Знаете, если эти пастеныши, эти ворюги, вздумают угнать мою малютку, я им просто… носы поотшибаю — вот что. Потом от ужаса будут вскрикивать каждый раз, когда увидят свое отражение. Встаешь утром, идешь в ванну промыть слипшиеся глаза, смотришь в зеркало и на тебе: вместо носа впадина, как у скелета. Ха-ха-ха! Дикий крик ужаса… а потом вспоминаешь: да, это же мне пару недель назад нос отшибли за то, что я машину пытался угнать. Пора бы и привыкнуть к его отсутствию!.. — Лукаев рассмеялся: очевидно, его настроение постепенно шло в гору, — так-то!

Перфильев поднял брови и довольно долго их не опускал.

— Ну… я думаю, до этого не дойдет… — выговорил он, — э-э… я имею в виду, что кто-то украдет вашу машину — до этого не дойдет. Вы же поставили сигнализацию?

— Нет, Илья настаивал, но я сказал ему, что у нас в советское время не было никаких сигнализаций, мы просто запирали машины — я всегда запирал свой «Москвич» и все. И теперь тоже не собираюсь изменять этому правилу. Моя машина, он мне подарил ее на день рождения, и я буду делать так, как хочу. Как привык. Никаких сигнализаций. От этих новомодных штучек одно облучение — можно рак схлопотать.

— A-а… ну тогда будьте начеку. Следите за машиной, я имею в виду, — сказал Перфильев невозмутимо.

— Я слежу. Как же не следить за малюткой, на которой можно разогнаться до ста восьмидесяти запросто.

— Да… мы их обязательно поймаем, вот увидите.

— Кого?

— Ребят, которые дома вскрывают.

— Сколько, бишь, они уже вскрыли?

— В этот сезон? Три. И каждый раз в середине недели. Естественно — когда народу поменьше. Хозяева всегда отсутствовали. И суроковский дом — очень видный. Там найдется, что взять. Тогда-то мы с председателем и заподозрили, что есть какие-то наводчики. Соглядатаи. После второго ограбления заподозрили… ну а чуть попозже это подтвердилось. Моя жена, когда к молокану как-то заходила, на обратном пути уже идет и видит, как возле одного дома ошивается какой-то паренек. Вернее… стоит, — Перфильев чуть запнулся перед последним словом, для того, чтобы придать ему больше веса, а заодно, поглядев на Лукаева и качнув головой, с важным видом ткнул указательным пальцем вниз, — просто стоит возле калитки, приятеля своего, видно, ждет, но в то же время будто бы что-то и высматривает. Ну, у Марины сразу же подозрение мелькнуло — надо сказать, интуиция мою жену никогда не подводила — она у него и спрашивает:

«Ты к кому?»

Мальчик такого вопроса явно не ожидал и поначалу весь покраснел и подобрался, смутился, но потом очень быстро сумел прийти в себя и говорил вполне естественно, безо всякого волнения.

«К Саше…» — говорит.

«К кому?» — Марина переспрашивает.

«К моему другу Саше. Вы не знаете, он приехал?» — говорит.

«Я его не знаю. А ты уверен, что он здесь живет?» — Марина спрашивает.

«Да, конечно… конечно, уверен, мы уже с ним как целый год водимся».

Так и сказал: «водимся», — жена это очень хорошо запомнила. Не «дружим», не «общаемся», а именно «водимся». Ха!.. Марина не стала его больше ни о чем расспрашивать. (Спросить паренька, где он сам живет, ей как-то не пришло в голову — а жаль, может, он себя и выдал бы!) Пошла дальше, к дороге, но зато потом, недели через полторы, когда ей довелось случайно встретить на улице жену молокана, Аллу, она все ей рассказала и поинтересовалась, кто живет в том самом доме, возле которого стоял мальчик. «Старик один, полусумасшедший; к нему сын часто приезжает, но он уже взрослый, ему около тридцати, а внуков никаких у старика нет», — был ей ответ. Так что после этого случая стало более-менее понятно, как работают эти ребята, — Перфильев остановился; потом продолжал. — Но в этот дом они не залезли. Я имею в виду, в тот, возле которого этот парень высматривал. Дом приметный, отделан хорошо, но, видно, он им чем-то все-таки не приглянулся. А может быть, моя жена положение спасла, отвадила, сама того не желая. Хм!..

— А прошедшей зимой тоже ведь вскрывали? Сколько раз?

— Этого я уже не помню. Но то были другие ребята — их поймали. В соседнем поселке, когда они и там тоже начали шустрить.

Перфильев и Лукаев уже вплотную стояли перед серым домом.

Если представить себе дома с привидениями из классических фильмов ужасов, то дом Лешки-электрика не вписывался в этот собирательный образ лишь тем, что большая часть его окон была заделана краснобуквенными советскими плакатами — по ту сторону стекол, вместо штор; смотрелось это довольно-таки нелепо. Его планировка была одной из самых, если не самой необычной в поселке, и главная отличительная ее черта состояла в многочисленных пристройках: терраса, мезонин, два крылечка с разных сторон дома на втором этаже, понатыканные тут и там окна и оконца самой разнообразной формы и узора на рамах — все это создавало впечатление странной архитектурной тесноты, оставлявшей знобящее впечатление, — тесноты, которая с течением времени — дом выглядел ветхим и немного покосившимся — становилась почему-то все более отчетливой (должно быть, это походило на то, как с возрастом резче очерчиваются все детали человеческого лица).

Пожалуй, что на участке только и было приглядного, что полоска земли, которую Лукаев выполол под картофельное поле, — все остальное же демонстрировало крайнее запустение: поросль крапивы была настолько высокой, что даже яблоня, росшая возле дома, казалась всего-навсего холмиком более светлой зелени.

Но все же кое-как, ценой обожженных рук, к дому можно было подойти.

«Конечно, надо в окно лезть, — подумал Перфильев, — вон в то, террасное. Там и стекол нет».

Вслух он не сказал ни слова — натянул на запястья рукава своей матроски и принялся продираться сквозь чащу.

Лукаев же остался стоять на дороге и в следующие пять минут, пока сторож лазил по дому, только и делал, что непрестанно окликал его и спрашивал: «Ну как?» или «Нашли что-нибудь?» или даже «Что вы там видите, а?.. Расскажите хоть!» и т. д. и т. п. Перфильев при этом неизменно хранил молчание — так что даже под конец Лукаев на него немного обиделся.

Надо сказать, насколько многообещающе таинственным — даже в этот яркий день — дом выглядел снаружи, настолько же разочаровывающим оказался он внутри: более неприглядного и скотского места представить себе было трудно! Вся таинственность развеивалась в одно мгновение — ее сменял полный хаос, ничего больше. Повсюду валялись какие-то старые, выцветшие от пыли бутылки, многочисленные микросхемы от телевизоров (тут же к одной из стен прислонен был и битый кинескоп), — пустые газовые баллоны с облупившейся оранжевой краской и пр.; пол возле печи усеян был кирпичной крошкой — остатки стройматериалов. В комнатах не было не только мебели, но и вообще ни одной целой вещи, пригодной к использованию. Один лишь предмет среди всего этого хлама привлек внимание Перфильева — дырявый целлофановый пакет, доверху набитый пинг-понговыми шариками, — и то только в том смысле, что он просто не мог взять в толк, откуда этот пакет здесь появился (шариков там было, по меньшей мере, штук двадцать), — к цели же его поисков эта вещь вроде бы не имела никакого отношения. Перфильев не мог объяснить своего чувства, однако ему почему-то сразу стало ясно, что это место давно пустует. Конечно, он все же еще задержался на пару минут, чтобы заглянуть наверх, — лестница, ведущая на второй этаж, была вся в широченных трещинах, в которых виднелись кусочки паутины и древесной стружки. Перфильев остановился на ее середине и заглянул в квадратный потолочный проем — весь пол верха был завален погонкой, обухами, рваными покрывалами и бог знает чем еще; окно слева представляло собой потрясающую гробницу всевозможных насекомых, застрявших в паутине; воздух был сильно спертым. Дальше Перфильев не ходил, а сразу же спустился вниз.

— Я вас все время звал. Почему вы не отвечали? Голос пропал, во рту пересохло? — осведомился Лукаев, когда сторож, отряхивая колени, шагнул на дорогу.

Вид у Перфильева был скучающим.

— Я увлекся… немного, — Перфильев снова сделал ударение на последнее слово и все продолжал отряхиваться.

— Увлеклись?

— Пустяки, — отмахнулся Перфильев, и не желая отвечать на вопросы, но все же удостоил Лукаева важным извещением:

— Там никого нет, только зря время потеряли. Но я и не рассчитывал на успех… Думаю, теперь можно чайку попить. Вы приглашали меня, кажется?

IV

— В следующем месяце собираюсь нанять ребят — делать пристройку к дому. Двухэтажную. Получается так, что и не пристройка, а целый дом. А это… — Лукаев обвел рукой комнату, — как раз пристройкой станет. Я тут площадку освободил на улице… когда выпалывал траву, нашел, между прочим, казенный гребень — скольких я напричесывал им в свое время в морге. И не сосчитать! А потом на тебе, исчез, потерялся. Мне вставили по полной — советская власть все блюла, кому, как ни нам, это знать лучше, — но я так его и не нашел. Как гребень здесь очутился, ума ни приложу. За сто километров, представляете? Видно, я сунул по случайности в карман на работе, а потом еще и на дачу отвез. Черт знает, какие чудеса… — Лукаев пожимал плечами, качал головой, — нате-ка ложку… а впрочем, я сам лучше… настоящий английский чай.

— Да, вы говорили, — Перфильев кивнул.

— Сейчас я ну-ка… — согнувшись в три погибели, Лукаев принялся отжимать чайные пакетики — сначала над чашкой Перфильева, затем над своей, — потом спитой чай сделаю и в гриб солью.

— Куда?

— Чайный гриб. Не слыхали никогда? — Лукаев указал на двухлитровую банку, стоявшую под зеркалом, в углу стола, с оранжевой жидкостью, на поверхности которой плавало нечто, с одной стороны действительно походившее на шляпу гриба, толстую и слоистую, с другой же имевшее некоторое сходство с медузой.

— Слыхал, — вяло отозвался Перфильев.

— Чрезвычайно для желудка полезен. Чрезвычайно… Если он, конечно, есть у вас, — Лукаев подмигнул, — а то у старшего поколения — особенно у нас, у стариков — ничего теперь нет — все государство отобрало.

— Что?..

— С другой стороны, в этом есть множество плюсов, — Лукаев заговорщически наклонился к уху Перфильева, — моя жена так ведь и не смогла меня отравить… ладно, — он откашлялся, — не хотите попробовать?

— Нет, большое спасибо.

— Ну, как знаете.

Лысина старика так сверкала от косых солнечных лучей, бивших в окно, что Перфильеву все время приходилось смотреть по сторонам, но было в этом и множество плюсов.

Перфильев рассмотрел фарфоровую вазу (в которой, помимо всевозможных болтов, гаек и гвоздей, еще лежала высохшая чесночная головка); чуть позже не меньшим вниманием, чем эту вазу, сторож удостоил и большой плоскоэкранный телевизор, японский, в другом конце комнаты. (Старый «Рубин» стоял тут же рядом, на полу).

«Стоп, а это откуда?..» — взгляд сторожа остановился на небольшом газовом баллоне, стоявшем возле кровати. Точно такого же типа он видел недавно в доме Лешки-электрика.

«Неужели ж стащил? Да, точно… и зачем он только ему понадобился! Идиот…»

Наблюдения Перфильева хоть как-то еще помогали отвлечься от невыносимой жары, воцарившейся в комнате, — все дело в том, что пару дней назад у Лукаева сломалась газовая плита, и за неимением более простой электрической плитки пришлось для подогрева чая растопить буржуйку. Сторож попросил открыть окно.

— Жалко, что вы потерпеть не можете. А то так хотелось, чтобы моя женушка наконец сварилась, отдала Богу душу от жары… Хэ! Шутка!.. — Лукаев снова подмигнул, затем позвал:

— Оксана, иди сюда, посидим все вместе, раз уж…

— Ох, нет, Юра, у вас там слишком жарко, — послышался из второй комнаты капризный женский голос, — у меня давление…

— Слава тебе Господи… — пробормотал Лукаев, — я иногда беспокоюсь, что она станет чаще вставать и ходить по дому… Знаете, насчет этой плиты. Мне даже перед Ильей неудобно. Он говорил, что она очень современная. В наборе купил ее, «Для дачника» назывался. В магазине техники. И телевизор оттуда же. Не этот, большой, второй, маленький, тоже японский. В Оксаниной комнате. И еще там была пара вещей, я уже и не упомню. Все вместе тысяча долларов, представляете? Целая тысяча. Лучше скажу Илье, что это я сам сломал плиту, по неосторожности. Чтобы он не расстраивался.

Лукаев отжал, наконец, пакетики, положил их на маленькое блюдечко, сел напротив.

— Ваш сын нечасто сюда приезжает, да?

— Нет-нет, он все по курортам морским. Или в горы. А если на дачу, то у него ведь своя есть, в десяти километрах от Москвы. Загородный дом, коттедж. Я и сам там был несколько раз, но особо все-таки не суюсь — он же его больше держит, чтобы сослуживцев приглашать. Мне роскоши и в нашей столичной квартире достаточно — я же скромный человек, сами понимаете. Но свою поездку очень хорошо запомнил: у него там на даче бар отличный, Илья мне вина давал всякие пить. Знаете ли, таких гармоничных вкусов я еще не пробовал.

— Сколько лет Илье?

— Почти тридцать. И до сих пор не женился.

— Тридцать…

— Да-да. Он у меня поздний ребенок, а поздние дети, знаете ли, часто случаются гениями. Так что мне повезло… я могу закрыть окно?.. — и не дожидаясь ответа, Лукаев взял с подоконника книгу, подставленную под дверцу; запер форточку, машинально покосившись на темный проем комнаты, где лежала Оксана Павловна, — а эта книга, между прочим… я ее сейчас читаю… замечательная. Замечательно человек пишет.

Перфильев взял книгу в твердой, маслянисто-зеленой обложке с изображением длиннющего лимузина, из-за которого выглядывал человек в маске и с винтовкой; перелистал чернеющие газетные страницы.

— Свидетель всего этого безобразия — когда оно только еще началось.

— Какого безобразия?

— Ну это… разрушение Советского Союза. Слишком много свободы людям дали, вот что. Ни цензуры теперь, ничего! По телевизору такое можно увидеть, что просто… разврат один, словом. Свободолюбие, фривольности. «Полночная жара» — телесериал такой сейчас идет… Не видали ни разу?

Качая головой, Перфильев внимательно смотрел на Лукаева.

— Разврат и людей убивают — все… — Лукаев причмокнул; потом продолжал:

— У нее спрашивает, ну этот, детектив, ведущий следствие: «Как был одет мужчина, убегавший с места преступления». А она отвечает: «Не помню, я не очень разбираюсь в одежде. Обычно я рассматриваю мужчин, когда одежды на них уже нет».

— Кто «она»?

— Да я помню что ли? Баба какая-то!.. Вот что теперь проповедуют! Главное, что и фабула-то — чушь собачья. Какой-то частный сыщик… Стив Слейт его, кажется, зовут… раскрывает преступления на тропическом острове. Бегает с пистолетом возле берега моря! Такой бы фильм при советской власти никогда на телевизор не выпустили…

Лукаев выдержал паузу.

— Хотя, конечно, местечко там показано райское, нечего сказать. Сам бы хотел жить на таком острове, — он сделал глубокий, нарочитый вздох, — надеюсь, Илья меня свозит на курорт… опять. Он уже возил меня, я вам рассказывал?

— На Кипр?

— Да, на Кипр. Там очень жарко — мне понравилось. А еще я, знаете ли, мечтаю съездить в Голландию, чтобы посмотреть на тюльпаны, и в Чехию — там пиво отличное.

— Если я себя буду плохо чувствовать, ты никуда не поедешь! — донеслось из другой комнаты.

Лукаев тихонько выругался.

— Все сечет, только подумайте… Ну ты же оставалась здесь на неделю, когда я на Кипре был!

— Тогда у меня с давлением все нормально было.

— Ну… ты себя лучше почувствуешь! — Лукаев наклонился к Перфильеву и, подмигнув с озорством, чуть слышно прибавил:

— … на том свете. Надеюсь, откинется до сентября. Илья мне как раз в сентябре обещал поездку в Голландию. Давление у Оксаны ой-ой как скачет последнее время, — старик говорил уже почти шепотом, — я не даю ей лекарств, которые Илья накупил — не потому, что хочу приблизить этим ее конец, вы не подумайте, просто они очень дорогие, я их берегу. Достаточно и тонометра, который он ей купил. Японский, точнейший.

— Вы бы взяли свою жену с собой.

— Куда? В Голландию? — рука Лукаева с чашкой чая пораженно застыла в воздухе.

— Ну да… — Перфильев ответил это неуверенно, даже как-то боязно, словно опасался, что Лукаев сейчас вспылит, а то, еще того хуже, набросится на него.

И хотя этого не произошло, Лукаев ответил ворчливо и довольно нервно (сразу стало ясно, что подобное предложение он слышал ранее и от своего сына):

— Нечего ей там делать, ясно? Я как раз хотел съездить, чтобы отдохнуть от нее. Да и такие переезды только повредят ее состоянию.

V

Последовала пауза. Потом Лукаев произнес с энтузиазмом:

— Помните, я сказал, что эти пастеныши — я имею в виду соседские — отомстили мне за то, что я отсудил у них кусок земли? Кирилловские.

— Да-да.

— Вот об этом я и хотел рассказать. О замерах, которые я здесь проводил. Видите ли… — старик чуть наклонился, чтобы сделать из чашки пару глотков, и его лысина снова сверкнула; во время глотка кустистые брови напряглись, — я же совсем недавно поставил эту изгородь. Недели три назад. И прежде всего, чтобы никто больше не оттяпывал моей территории.