Уильям Шекспир. Гений и его эпоха

Бунт в Сити. Головы мятежников насажены на пики ворот «Биллингзгейт». Объявлено военное положение. Подмастерья повешены, казнены и четвертованы на холме Тауэр.

Это было лето 1595 года, и основной причиной волнений стали высокие цены. Подмастерья избивали продавцов яиц, масла, что продавали свои товары по удвоенным и еще более высоким ценам. Яйца, по пенни каждое, масло по семь пенсов за фунт — этого вытерпеть было невозможно, поэтому масло размазывали по мостовой, а яйца использовали в качестве подсобных боеприпасов. Молодежь всегда с восторгом проявляла гнев, но пожилые не всегда проявляли терпимость. Как нам кажется, власти зашли слишком далеко, устраивая казни совсем еще мальчишек на месте их преступления, но такова была Веселая Англия. Естественно, театры были закрыты, потому что именно там чаще всего собирались студенты, потенциальные бунтари, и «слуги лорда-камергера» оставались без работы, по меньшей мере, два месяца.

В театре Шекспир увековечил, со всеми подробностями и очень красиво, несчастное лето и осень предыдущего года. Титания возложила вину за все это на разногласия между нею и ее мужем Обероном: это было деяние не Бога, а не связанных договором природных сил. Теперь Англия страдала от неурожая и падежа скота. Шекспир, как другие мелкие капиталисты, предвидел нехватку зерна в Лондоне и, скорее всего, уже закупил его бушель. Купить подешевле, а продать подороже — освященный веками способ зарабатывать деньги.

К вышеперечисленным национальным бедствиям следует добавить, что испанцы держали наготове новую и более мощную Армаду и что Дрейк с Хокинсом отправились, весьма несвоевременно, в то путешествие, которое оказалось для них последним. Время было ужасное, и астрологи ничем не могли порадовать, ибо они знали, что королева вступает в длительный климактерический период. 7 сентября 1595 года ей пошел шестьдесят третий год. Шестьдесят три составляло девять, умноженное на семь, комбинация чисел весьма взрывоопасная и зловещая. В 1588 году, в год прошлой Армады, девять и шесть были мистическими цифрами: шесть не так коварна, как семь, но тоже достаточно опасная цифра. Тот 1588 год, посмеявшись над печальными приметами и предсказаниями, был увенчан славной победой, но сейчас не было никакой надежды на благополучный исход: Англии, отягощенной великим грехом предательства и самодовольства, могло не повезти во второй раз.

Атрибуты тайных обрядов с обезьяной в центре представлены в книге Роберта Флада

Коль скоро речь зашла о потенциальном предательстве, настало время бросить взгляд на героического покровителя Уилла, графа Эссекса, Роберта Девере, когда-то королевского любимчика Робина, а теперь не Робина Постельничего, а Робина Дурного Малого — так его называли. В «Сне в летнюю ночь» Пэк говорит: «Ну да, я — Добрый Малый Робин», а в конце пьесы с улыбкой заявляет: «…клянусь, как честный Пэк, что… лучше все пойдет потом». Но Робин все еще с грустью размышлял об унижении, которое он претерпел от рук королевы в деле Лопеса. Он говорил о старческом маразме и некомпетентности правящей дамы, которая когда-то царствовала в его сердце и, по жеманной традиции Суда любви, делала всех придворных своими поклонниками, одних в большей степени, других — в меньшей. В ноябре 1595 года, в тридцать седьмую годовщину восшествия на престол, в ее руки попала книга, озаглавленная «Некоторые соображения о грядущем преемнике английской короны». Автор, Доулмен, проявил отсутствие здравого смысла, посвятив свою работу графу Эссексу, и королева захотела узнать, какая связь существовала между предметом обсуждения и посвятителем. Какие бы объяснения ни представил Эссекс, временно он лишился королевских милостей.

Новая католическая угроза, исходившая от иностранных государств, заставила многих патриотично настроенных подданных опасаться за положение дел на родине. Королева состарилась, и священнослужители неустанно напоминали ей об этом. Епископ собора Святого Давида, читая проповедь в присутствии королевы, бестактно заметил, что она достигла того возраста, когда чувства ослабевают, и сила идет на убыль, и мощь тела клонится к упадку. Если бы она внезапно умерла, что вполне могло случиться, она оставила бы нерешенным вопрос о преемнике: ведь не было никакой уверенности, что кандидатура Джеймса VI Шотландского получит поддержку во всех частях государства. Правда заключается в том, что она вела с Джеймсом переписку, подготавливая его к роли своего преемника, но боялась предать гласности свой выбор. Католические враги могли организовать его убийство прежде, чем он взошел бы на престол, и тем самым ввергнуть страну в ужасный хаос. И так продолжалось обсуждение столь популярной темы, наряду с всеобщим страхом, что сама королева может стать беспомощной.

Вопрос о том, что Елизавету мог свергнуть тщеславный протестантский подданный, никому не приходил в голову, иначе Шекспир не написал бы и не представил бы приблизительно в это время «Ричарда II». Хотя, если кто-то уже мечтал о подобном развитии событий, то в этой пьесе было напоминание о том, как происходит низложение государя. В 1599 году приближался двухсотлетний юбилей захвата власти Генри Болингброком. Шекспир, гораздо больше интересовавшийся личными делами, чем общественными, был поглощен своей работой. После комедий, действие которых происходило в Венеции или в Волшебной стране афинского Уорикшира, пришло время продолжить эпическую драму о войне Алой и Белой розы. Он написал конец; теперь ему предстояло написать начало, показав, что столкновение Йорков и Ланкастеров возникло из-за греха одного человека, греха, который нельзя было замолить паломничеством в Святую землю. Генрих IV не меньше, чем Эдип, принес несчастья и гибель своему народу благодаря изначально допущенной несправедливости. Нет преступления хуже, чем цареубийство.

Шекспир усвоил уроки одной исторической драмы Марло, «Эдуарда II» (ставшей уже доступной, поскольку она была напечатана), что обычное повествование, в манере деревенских мистерий, как в трилогии «Генрих VI», менее захватывающе, чем исследование мотивов, скрывавшихся за этими событиями. Эдуард — слабовольный правитель, отдавшийся противоестественной любви к своему фавориту Гавестону, отвергнутый своей королевой, а также и своим королевством. Его свергают и жестоко умерщвляют, но, по крайней мере, его сын одерживает победу. Ричард был также свергнут и жестоко убит, но его род умер вместе с ним. Роду Тюдоров предстояло погибнуть.

По характеру Ричард эмоционален, тонко чувствует красоту, это мечтатель, скорее похожий на Эдуарда, но Шекспир не мог, в угоду настоящему, историческому Ричарду «Хроник» Холиншеда, сделать его педерастом. Чтобы отразить сексуальные мотивы, Шекспир перенес похотливые устремления в язык, каламбуры, изощренные сравнения и потерпел поэтическую неудачу. Монологи общественной и личной тематики так длинны, как будто Ричард диктует свою волю, а его создатель относится к этому очень снисходительно. В них присутствуют также вспышки раздражения, позерство, немотивированные смены настроения. Его герой больше похож на королеву, чем на короля. На роль Ричарда нужен был очень опытный исполнитель, и Шекспир нашел такого человека в лице Бербеджа.

Почему именно в то время, а не через несколько лет Шекспир приступил к работе над «Ричардом II», был ли это его собственный замысел? Партия Эссекса увеличивалась; она нуждалась в программе, а возможно, и в поэте. Саутгемптон, остававшийся до последнего часа верным другом Эссекса, снабжал Уилла деньгами. Ему были посвящены две большие поэмы, и его красота была увековечена во многих сонетах; он также отбил или хотел отбить любовницу Уилла. Но возможно, сам Саутгемптон претендовал на большее, если только не действовал от лица кого-то другого. Вполне вероятно, что он хотел бы видеть поэму или пьесу, в которой был бы показан некомпетентный правитель, доведший Англию до бедственного положения, и сильный патриот, несправедливо обиженный своим государем, который, захватив власть, спас бы свою страну от гибели. Возможно, Уилл сказал, что он в любом случае собирался написать «Ричарда II», что он устал от комедий и готов возвратиться к трагедии или истории и, возможно, немедленно приступит к ней. Что касается пропагандистских возможностей пьесы, это его не трогало, поскольку всего этого имелось с избытком в самой теме; Шекспир, конечно, не собирался фальсифицировать историю ради иных, не художественных целей, и он не стал бы специально подчеркивать актуальность темы. «Тогда договорились: займись этим, Уилл».

Создавая пьесу, Шекспир, как всегда, чутко прислушивался к настроению общества. Его публика была готова, как и в былые дни «Генриха VI», рукоплескать патриотическим лозунгам, поскольку вновь возникла угроза испанского нашествия и приведенным в боевую готовность англичанам ничто так не пришлось бы по душе, как памятные всем слова, что они одновременно велики и ничтожны. В предсмертной речи Джона Ганта (одно неправдоподобно длинное предложение) множество высокопарных фраз — «…дивный сей алмаз / В серебряной оправе океана…», «…Англия, священная земля, / Взрастившая великих венценосцев…», «Страна великих душ, жилище славы…»[46] — нейтрализует всего одна фраза о том, что Англия на неверном пути. Большая часть патриотических воспоминаний, сильных в части, где говорится о «дивном сем алмазе», ослабевает при словах «сама себя постыдно победила». В пьесе нет и намека на цинизм, который появится в «Генрихе IV», и нам остается только гадать, не нагрузил ли Шекспир властительный трон королей риторикой для того, чтобы сделать более болезненным разрушение шовинистических эмоций, снова поднявших голову. К патриотизму Шекспира следует подходить столь же осторожно, как к его атеизму, вегетарианству или франкмасонству.

До конца года «слуги лорда-камергера» четыре раза играли при дворе. Сомнительно, что они представили «Ричарда II»: это было самое подходящее время для комедий. Серьезность сохраняли для реальной жизни, но затем наступил тяжелый год — 1596-й. Как мы увидим, это был очень тяжелый год для Шекспира, но, по крайней мере, он его пережил. Слишком много людей умирало на улицах из-за нищеты; цены на продовольствие стали несообразно высокими; деньги, которые должны были принести облегчение беднякам, продолжали тратить на войну с иностранцами. Генрих IV Французский жаловался, что Англия оказывает недостаточную помощь в его борьбе против общего католического врага; Елизавету взбесил деголльевский тон требований его посла. Французы всегда были нацией предателей, говорили англичане. В новом году был заключен союз, который сулил такие же выгоды, как разорванный.

С приходом весны из Франции стали поступать тревожные новости. Вероломные французы говорили, что они предпочли бы иметь в Кале испанцев, а не англичан, так как при испанцах всегда оставалась надежда вернуть город при посредничестве Папы, в то время как англичане, однажды завладев им, никогда не отдадут обратно. Это была типично галльская логика, и она сильно раздражала англичан. В апреле испанцы обосновались в Кале и, собрав значительные силы, приготовились пересечь Ла-Манш. Эта угроза была посерьезнее того подобного комариному укусу нападения, которое уже потревожило Корнуолл. В Великую пятницу шесть тысяч человек выступили маршем в Дувр, но, поскольку пришло известие, что Кале не может больше держаться, набор рекрутов был отложен. В пасхальное воскресенье, когда епископ собора Святого Давида читал королеве нотацию относительно ее старческой немощи и, сочиняя унизительную для нее проповедь, указывал на то, что годы ее уходят, опять был объявлен набор рекрутов. Найти новобранцев не составило труда: поскольку шла служба и все верующие находились в церкви, то просто-напросто закрыли церковные двери и силой забрали в армию нужное количество человек. На этот раз они выступили в Дувр, но не отплыли в Кале. Разнесся слух, что испытанные в боях войска из Нидерландов прорвали оборону испанцев и достигли гарнизона, но по вине отвратительных французов их уничтожили. Испанцы, по словам французов, были более симпатичны, чем северные протестанты, говорившие на каком-то непонятном языке.

Давно составленный англичанами альтернативный план был теперь приведен в действие. Они намеревались послать в Кадикс флот под командованием лорда Чарлза Хоуарда, лорд-адмирала, и графа Эссекса, который уже снова был любимцем королевы. За несколько недель до их отплытия из Плимута вернулись из пиратского набега корабли Дрейка и Хокинса, но без Дрейка и Хокинса. Они были мертвы, и рискованное предприятие провалилось. Предсказания в год климактерического кризиса королевы не сулили ничего хорошего. Но, напутствуемые молитвами королевы, флот и войска отплыли в Испанию 3 июня.

Тщательно обдуманный рисунок интерьера театра «Лебедь» — единственный дошедший до нас из елизаветинских времен

Между тем началось неудачное для Шекспира лето. Некий Уильям Гарднер, взяточник и самодур, но при этом мировой судья в Саутуорке, подал заявление, что Шекспир совместно с Фрэнсисом Лэнгли, владельцем театра «Лебедь», угрожал его жизни. Вероятно, все это была чепуха: Шекспир был не Кит Марло, пьяница, в любой момент готовый ввязаться в драку; речь шла о преступном намерении, не более того, но оно означало судебный процесс. Отягощенный этими проблемами, Шекспир пытался продолжать работу над новой историей, которая была основана на старой пьесе, поставленной «слугами королевы» — «Бурное правление короля Иоанна». Как всегда у Шекспира, представляя прошлое, он комментировал настоящее. В пьесе идет речь о вероломной Франции и непокорной Англии, о вневременном протестантизме, проявляющемся в презрении Иоанна к кратковременной власти Папы. Звучали в ней также патриотические фанфары, которые Уилл всегда был готов привести в действие:

…Пусть приходят Враги теперь со всех концов земли. Мы сможем одолеть в любой борьбе, — Была бы Англия верна себе.

Но это, несомненно, худшая из пьес зрелого Шекспира. В ней есть прекрасные строки, но герои лишены правдоподобия. И еще: зная об особенно мрачном настроении поэта в то лето, мы находим странные осколки мучительно острой боли. Фраза принца Генриха, к примеру, где «который» имеет двоякий смысл:

…Странно мне, Что смерть поет, что я сейчас птенец Больного лебедя, который смерть Встречает скорбным гимном, слабым вздохом Органных труб, успокоенья песней Измученному телу и душе.

Или умирающий король Иоанн:

Такой во мне палящий летний зной, Что внутренности прахом иссыхают. Я — лишь рисунок, сделанный пером На лоскуте пергамента; я брошен В огонь и корчусь.

Лебедь Эйвона, носящий лебедя, эмблему лорда-камергера, на своей ливрее, торопливо набрасывает эти строки в жаркое лето, — вот тот материал, из которого создана метафора. И его молодой лебедь скончался. Пемброк говорит:

…Вдвоем пойдем туда, Где вотчина несчастного ребенка, Где королевство малое — могила.

Самая острая боль в словах Констанции, матери Артура, которой предстоит умереть:

Оно (горе. — Примеч. перев.) сейчас мне сына заменило, Лежит в его постели и со мною Повсюду ходит, говорит, как он, И, нежные черты его приняв, Одежд его заполнив пустоту, Напоминает милый сердцу облик[47].

В начале августа умер Гамнет Шекспир. Ему было одиннадцать с половиной лет. Энн Шекспир было сорок, и, вероятно, считалось, что время рождения детей для нее закончилось. Уилл должен был примириться с мыслью, что он умрет, не оставив после себя сына — наследника почестей, за которые его отец боролся до победного конца. Энн, эта грубая селянка, которая держалась вдали от опасностей такого города, как Лондон, возможно, еще переживет его. Обращенные к Саутгемптону сонеты, в которых он воспевал радости отцовства, очевидно, стали больно ранить Уилла. И 29 октября, когда бедный ребенок уже покоился в своем маленьком королевстве, геральдмейстер ордена Подвязки, наконец, наградил Джона Шекспира титулом и гербом, которого он так долго добивался.

«Золотой гербовый щит, на темном поясе посеребренное стальное копье. В верхней части щита, в качестве эмблемы, распростерший крылья серебряный сокол, стоящий на венце из фамильных цветов, держащий в лапке позолоченное стальное копье с нашлемником с различными лентами, какие приняты обычаем, более отчетливо изображенными здесь на полях. Таким образом, подписью, по полномочию моей конторы, все вышесказанное утверждается, и оно будет законно для указанного Джона Шекспира, дворянина, и для его детей, имеющихся и потомства (во все времена и места подходящие), чтобы носить и показывать то же прославление или достижение на тех же щитах, маленьких круглых щитах, гербе, щите герба, вымпелах, флажках, печатях, кольцах, величественных сооружениях, зданиях, утвари, ливреях, гробницах, или памятниках, или других предметах для всякого рода военных деяний или гражданского использования или применения, в соответствии с законом о гербах и обычаях, которые принадлежат дворянам, без позволения или прерывания любым другим человеком или людьми для использования или ношения того же самого».

Девиз был: «Non Sans Droict» — «Не без права».

Трудно представить более убийственную насмешку. Гамнету предстояло стать первым урожденным дворянином в семье (помимо тех призрачных предков, которых откопал его дед), но теперь этим мечтам уже не суждено было осуществиться. Никто не мог предвидеть в 1596 году (Гилберту тридцать, Ричарду двадцать два, Эдмунду шестнадцать), что весь род Шекспиров по мужской линии закончится ровно через двадцать лет. Времени для ношения или демонстрации герба оставалось немного.

Все же Шекспир, получив дворянский титул, вероятно, прискакал верхом с похорон в Стратфорде с мрачным чувством достижения цели. Дело было и в тех отношениях, которыми за три года до этого ознаменовалось начало его дружбы с знатным лордом. Он уговаривал его поскорее стать отцом, чтобы с ним вместе не угас знатный род. Разница в общественном положении между лордом и актером была слишком велика, чтобы создать ощущение близости, но теперь этот разрыв сузился. Тогда возникло отчуждение, теперь его можно было загладить. У Саутгемптона действительно было мало свободного времени, которое он мог бы проводить в компании поэтов и актеров. Он часто бывал при дворе, и ходили слухи, что он завел опасную интрижку с одной из королевских фрейлин — госпожой Вернон. Саутгемптон пытался поехать следом за Эссексом сначала в Кале, затем в Кадикс, но королева удержала его на родине. Экспедиция в Кадикс завершилась триумфом, и Саутгемптон горько сожалел, что ему не позволили разделить этот триумф. У него совершенно не было настроения читать почтительные сонеты, автор которых искал возобновления дружбы.

Но настроение Англии и ее строптивой знати изменилось в течение этого жаркого августа. Экспедиция в Кадикс прошла без сучка и задоринки, в лучших традициях рыцарского романа, который считали давно умершим. Эссекс с радостью бросил в море свою шляпу, когда английские корабли вошли в гавань. Рали, враг Эссекса, но в этой экспедиции на какое-то время его товарищ по оружию, заглушал звуком победных фанфар канонаду испанских пушек. Городские стены не устояли перед великолепным пренебрежением к опасности. К городу, взятому приступом, Эссекс отнесся почтительно и гуманно. Если бы только все командиры столь же презирали мародерство, как Эссекс, который, при всех своих ошибках, считал его отсутствие неотъемлемым признаком доблестного победителя, вся экспедиция могла бы стать одной из истинно славных побед царствования Елизаветы. Но солдаты грабили все, что попадалось под руку, с близорукостью жадности часто пренебрегая более богатыми дарами. Испанцы предпочли сжечь пятьдесят больших кораблей и множество более мелких, только чтобы они не попали в руки англичан. Компенсация королеве за столь рискованное предприятие была привезена домой отдельными капитанами на специально нанятых кораблях. Это была великая победа, но в будущем авторов этой победы ждали серьезные неприятности. Королева, очевидно, понимала это.

Эссекс, отпустивший бороду, с триумфом проскакал по улицам Лондона, его люди щеголяли бородами того же фасона. От природы и так наделенный тщеславием, он, вероятно, возгордился выше всякой меры. Но в данный момент настало время для колоколов и фейерверков. Август закончился, и королева уплыла из опасных для ее преклонного возраста вод. Шекспир написал своему покровителю сонет, посвященный этому событию:

Свое затменье смертная луна Пережила назло пророкам лживым. Надежда вновь на трон возведена, И долгий мир сулит расцвет оливам[48].

Они снова были друзьями. Несомненно, этот сонет, написанный красиво на дорогом пергаменте, был отослан в дом Саутгемптона с гордым гербом на обложке: копье, сокол, шлем и девиз: «Non Sans Droict».

Не без права и не преждевременно. Что же касается сына, умершего от лихорадки, или заражения крови, или падения с дерева, или укуса бешеной собаки, Шекспиру предстояло найти ему замену не в виде продолжателя своего рода, но своего воображения.

Глава 12

«ГЛОБУС»

Спенсер в «Царице фей» описал то время, когда при английском дворе царил дух чрезмерно восторженного обожания своей королевы; красивые длинноногие щеголи преклоняли колена перед образцом ума и красоты. Елизавета и в старости поддерживала миф о богине, но настало время, и образец стал, ей-богу, отвратителен, во всяком случае в глазах молодых знатных господ. Она все еще прибегала к женским хитростям: капризам, смене настроений, непостоянству, вспышкам раздражения, меду после горечи, но ее кавалеров все это начало раздражать. И не мудрено: Елизавета превратилась в старую женщину, с вытянутым худым лицом, с желтыми раскрошившимися зубами, с жидкими седыми волосами, прикрытыми рыжим париком. Правда, ее ум был так же остр, как прежде. Об ее импровизированной речи, которую она произнесла на латыни перед высокомерным послом, ходили легенды. Она владела французским и итальянским на уровне профессионального переводчика. Она все еще обладала высоким интеллектом, недоступным ни одному из монархов, занимавших английский трон, и ни одному европейскому принцу не удавалось всходить на престол столь гордо и достойно, как ей. Но она больше не могла рассчитывать на верность своих молодых придворных, и в первую очередь — Эссекса. И воздать Эссексу по заслугам, которые у него были, если не считать предательства, совершенного, конечно, из-за обиды.

После успеха англичан в Кадиксе король Испании, хотя и стал банкротом, ухитрился создать еще одну Армаду. Королева считала, что лучше всего было бы нанести ему поражение двумя дерзкими операциями: напасть на испанский порт Феррол и затем перехватить испанские корабли на пути к Азорским островам, куда они направлялись с грузом сокровищ из Западной Индии. Эссекс, герой Кадикса, настаивал на единоличном командовании операцией и получил согласие. Когда, после долгих проволочек, экспедиция отплыла от берегов Англии, между Эссексом и контр-адмиралом Рали возникли неизбежные разногласия. Ослепленный яростью, Эссекс руководил экспедицией чудовищно некомпетентно, позволив флоту из Феррола отплыть к берегам Англии (только шторм помешал им высадиться на побережье Англии); не сумел он перехватить и караван торговых судов с сокровищами из Индии. Дома он тут же впал в немилость, и королева ясно показала это, сделав лорда-адмирала Хоуарда графом Ноттингемским (это был самый почетный титул) и назвав его одним из победителей битвы при Кадиксе при перечислении его заслуг. Поступки королевы, конечно, можно было оправдать, но все-таки она действовала неблагоразумно: для раздраженной молодежи Эссекс был единственным героем экспедиции. Эссекс рассердился, покинул двор, сказался больным и погрузился в тяжкие раздумья о своих несчастьях.

Как только уменьшилась угроза нападения со стороны Испании, возросла проблема контроля над восставшей Ирландией. Елизавета собрала своих советников, чтобы назначить туда своего представителя; присутствовали только Эссекс, Ноттингем, младший Сесил и хранитель печати. Елизавета объявила, что она хотела бы назначить на эту должность сэра Уильяма Ноулза, но Эссекс горячо отстаивал кандидатуру сэра Джорджа Кару — своего личного врага, которого он хотел удалить от двора. Елизавета отвергла кандидата, Эссекс разозлился и повернулся к ней спиной. Она дернула его за ухо и приказала ему уйти и удавиться. Эссекс инстинктивно схватился за шпагу, но Ноттингем удержал его руку. Эссекс заявил, что не намерен переносить подобные оскорбления и унижения, и быстро вышел вон.

Двор распался на группировки. Он напоминал псарню с оглушительно лающими собаками. Тот дух единства, который вдохновлял нацию, когда ей угрожала Армада, сменился цинизмом. Смерть опекуна Саутгемптона, лорда Берли, обозначила конец той эры, когда люди достойно управляли государством; на смену им пришли персоны вроде Эссекса, считавшие себя государственными мужами нового века. Смерть Филиппа II, болезнь которого сопровождалась выделением такого количества гноя, что даже его врачи не могли сдерживать тошноты, ознаменовала конец периода борьбы, который принес англичанам славу. Генрих IV Французский принял католицизм, заявив, что Париж стоит мессы. У Англии больше не было ни великих союзников, ни великих врагов. Англия прекратила борьбу с галеонами и занялась подавлением кланов, состоявших из отрядов дурно пахнувшей ирландской пехоты, которая сражалась на острове, сплошь покрытом болотами.

Тональность драмы изменилась. Человек больше не был потрескавшимся колоссом Марло; он превратился в жалкое существо, чью глупость следовало сурово осуждать ради его же собственного благополучия. Сатире предстояло сказать новое слово на театральных подмостках. Жизнь здесь и сейчас, а не в умершем Риме или далекой Вероне стала интересовать новых драматургов. Шекспир, хотя его признали гением, уже казался устаревшим, принадлежавшим к более ранней эпохе. В каком-то смысле так оно и было. Если он, Бербедж, Кемп и другие члены труппы лорда-камергера когда-нибудь бывали на спектаклях театра «Роза» в Банк-сайде, они видели, что делают «слуги лорда-адмирала». Джордж Чапмен в комедиях вроде «День забав и веселья» срывал там аплодисменты, показывая жизнь современного Лондона: ревнивых старых богачей с молоденькими женами, остроумных людей, окружавших двор, застенчивых меланхоликов. Термин «юмор» вошел в моду, и он не имел прямого отношения к комедии. Его заимствовали из так называемой механистической психологии, которой восхищались сатирики. Как это часто бывает, то, что преподносят как последнее завоевание нового времени, на поверку оказывается очень старомодным. Шекспир, чья психология не была механистической, оказался настолько современным, что новаторы не сумели разглядеть его новаторства.

Истоки теории темперамента заложены в античности. Как каждый предмет, считали древние, состоял из различных пропорций элементов — воздуха, земли, огня, воды, — так разум, вернее, характер составляли различные части основных флюидов, входящих в тело, они определяли природу владельца тела. Существовало четыре флюида, или темперамента, соответствующих четырем элементам: кровь, флегма, желчность, или желтая желчь, и меланхолия, или черная желчь. У сангвиника превалировала кровь, у флегматика — слизь, холерик, или злой, и меланхолик, или угнетенный, возникали в результате преобладания одной из двух желчей. Небольшое смешение этих элементов создавало другие характеры. В нормальном человеке должно было сохраняться равновесие наклонностей. Но новых авторов комедий интересовали необычные сочетания: солдат-холерик и судья-меланхолик в черной шапочке. «Комический персонаж», Гамлет, ссылается на это учение, когда говорит актерам, что он «тупой и вялодушный дурень»: «Ведь у меня и печень голубиная — нет желчи»; он своего рода драматическое ископаемое, созданное на псевдонаучном принципе, а не путем наблюдения — по способу Уилла — за реальным человеком.

Королем темпераментов был Бен Джонсон, он был на восемь лет моложе Шекспира и получил известность в 1597 году, в год так называемого «путешествия на остров» Эссекса. Джонсон заявил, что он знатного происхождения, хотя никогда не претендовал на герб. Он был главным, хотя и добродушным, насмешником над притязаниями Шекспира на дворянское звание и в одной из своих пьес наградил героя гербом с изображенной на нем головой борова и девизом «Не без горчицы». Его отец, говорил Бен, потерял свои земли при королеве Марии и затем принял церковный сан, умерев за месяц до рождения своего сына. Затем его мать вышла замуж за каменщика, и, хотя Бен посещал Вестминстерскую школу благодаря доброте другого человека, его заставили пойти в подмастерья, чтобы овладеть ремеслом отчима. Бен не желал класть кирпичи, поэтому стал солдатом и сражался в Нидерландах, где, по его словам, убил врага в поединке перед двумя лагерями, как в добрые старые времена, и объявил имущество умершего законной военной добычей. Его взяли актером в третьеразрядную гастролирующую труппу, Иеронимо в «Испанской трагедии» был его коронной ролью, но сейчас, в Лондоне, он писал пьесы для «слуг Пемброка», выступавших в «Лебеде».

В 1597 году он написал пьесу «Собачий остров» — животрепещущую сатиру, в которую внес свой вклад в виде двух актов Нэш, поэт, памфлетист, а также друг покойного Грина. Это была умная комедия по своей дерзкой обличительной направленности, но в то бурлящее страстями время неразумно было ставить пьесу, в которой так зло высмеивалась современная отечественная глупость. Тайный совет назвал ее бунтовщической и непотребной. Лорд-мэр Лондона пошел дальше и заклеймил все пьесы как порочные, непристойные, похотливые, бесстыдные, прививавшие публике под видом суровой критики все самое ужасное, что только есть в современной жизни. Он просил Совет закрыть все театры. Совет с готовностью одобрил это скромное требование. Он приказал уничтожить театры на обоих берегах реки. Это был благоговейно-вдохновенный указ, — указ о ликвидации елизаветинской драмы. Гнев актеров, которые тяжело переживали гибель своего ремесла, обрушился на этого проклятого каменщика.

И он, умудрившийся уронить свой кирпич на ноги всех актеров, был посажен в Маршалси, лондонскую тюрьму, вместе с Габриэлем Спенсером и Робертом Шо — оба члены труппы лорда Пемброка. Разыскивали Нэша, но Нэш уехал в Ярмут, есть там селедки и писать о них «Великопостное питание Нэша», работу в духе Джойса («Святой Денис для Франции, Святой Джеймс для Испании, Святой Патрик для Ирландии, Святой Георгий для Англии и красная Селедка для Ярмута»). Джонсон, не дурак от природы, до своего ареста вступил в труппу «слуг лорда-адмирала» и получил от Хенслоу задаток в четыре фунта, так что он не бедствовал в тюрьме, пока отсиживал свой срок. Театральные труппы ожидало бездеятельное лето; они не смели думать об осени и зиме. Можно не сомневаться, что Шекспир в это время вернулся в Стратфорд. Он, наконец, подкрепил свое дворянское звание покупкой старого дома Клоптона — «Нового места». Трагедия создавшегося положения отозвалась в нем новой болью. Дворянский герб и самый красивый дом в Стратфорде, но нет сына, который унаследовал бы его славу.

Дела редко бывают так плохи, как кажется на первый взгляд. Гнев Совета на театры утих. Если приказ разрушить до основания все здания театров был в какой-то момент принят всерьез, к осени он, конечно, не действовал, так как в начале октября 1597 года все театры снова открылись. Сезон обещал быть удачным, так как был созван парламент и в городе было полно народа. 8 октября Джонсона и его товарищей-актеров освободили из Маршалси. 11 октября они были со «слугами лорда-адмирала» в «Розе».

Если Бербедж когда-нибудь просил Шекспира заняться новомодными комедиями, наполнить их острой сатирой и представить самые разные темпераменты, то теперь, после скандала с «Собачьим островом», он, вероятно, больше не заикался об этом. Но, по иронии судьбы, то, что казалось Шекспиру и Бербеджу убедительным аргументом против представления на сцене современных образов — то есть опасность быть обвиненным в подстрекательстве к бунту, — нависло над одной из безобидных исторических трагедий Уилла. Он написал «Ричарда II», потому что эта пьеса была логическим началом истории войны Роз, и сейчас его пьеса была опубликована Эндрю Уайзем, хоть из нее и вырезали сцену низложения государя. Люди читали эту пьесу не из-за ее литературных достоинств, они видели в Болингброке Эссекса. Разгоряченные головы последователей обиженного графа искали параллели в двух периодах, и пьеса Шекспира снабжала их материалом. Человек дела, невинный в своих намерениях, никогда не выступавший по характеру своей работы на арене пропаганды, просто считал, что настало время продолжить великую историческую серию и посмотреть, каким материалом о Генрихе IV могли снабдить его «Хроники» Холиншеда.

Но у «слуг лорда-камергера» возникли неприятности, связанные с театром. Договор об аренде земли, на которой стояло здание, истек, и владелец, Джайлс Аллен, не собирался продлевать его. Казалось бы, актеры могли подыскать другое место, на открытом воздухе, но им хотелось играть в театре под крышей. Джеймс Бербедж, который умер в феврале 1597 года, предвидел, что будущее драмы не столько связано с народной аудиторией, невзыскательными зрителями, которые жевали колбасу, чеснок, свистели и плевались, сколько с теми образованными дворянами, которые могли оценить удачную эпиграмму, мелодичную строку и уместную аналогию с классикой. Лили с успехом руководил частным театром в Блэкфрайерсе, в котором его мальчики-актеры ставили те изящные небольшие пьесы, которые так нравились публике более высокого ранга. Здание состояло из большого зала, в котором шли представления, и определенного количества комнат, которые использовали под жилье. У Лили возникли неприятности с землевладельцем, в результате чего зал передали итальянцу, учителю фехтования. Сейчас не было никакого фехтования, и Бербедж за умеренную плату снял зал и превратил его в театр, пригодный для труппы лорда-камергера. Но богатые съемщики прилегающих квартир упросили Тайный совет запретить играть там пьесы, и Совет был только счастлив прислушаться к их мнению. В этот момент, в октябре 1597 года, «слуги лорда-камергера» почувствовали вполне понятную незащищенность. Вдобавок, после смерти Джеймса Бербеджа, Джайлс Аллен сменил гнев на милость и возобновил переговоры об аренде земли, на которой стоял театр. Возможно, под влиянием профессионально убедительных доводов Дика Бербеджа он начал возлагать громадную надежду на актеров, однако его не удавалось уговорить изложить свои соображения на бумаге, он отказывался даже поставить свою подпись под новой арендой, которую охотно предлагали Дик и его брат Гилберт. Между тем, не имея никаких законных прав на аренду, «слуги» выехали из театра. К счастью, Джеймс Бербедж и Джон Брейн приобрели около десяти лет назад расположенное поблизости здание «Куртины», но никто не хотел думать о нем как об альтернативном доме. Здание нуждалось в ремонте и было лишено минимальных удобств.

Шекспир продвигался вперед с правлением Генриха IV, уверенный, что с трудом коронованный Болингброк свяжет воедино все события. Издание «Ричарда II» Уайза было готово к повторной печати; его читателям хотелось узнать продолжение истории. Это была длинная история, как считал Шекспир, и ее продолжительность не зависела от того, что делал король Генрих. Действительно, король Генрих намного меньше интересовал Уилла, чем его сын, принц Уэльский. Пытаясь как-то неохотно следовать моде, Шекспир окружил принца бандой шутников: Бардольф, Пистоль, Пойнс и толстяк по имени сэр Джон Олдкасл. Шекспир нашел этого героя в старой пьесе «слуг королевы» — «Славные победы Генриха V», но его герой имел исторического прототипа, лолларда (участника еретического движения), мученика, сожженного в правление Генриха V. Этот Олдкасл имел титул лорда Кобхема, и этот род еще существовал. Нынешний лорд Кобхем запротестовал, увидев одного из своих предков опозоренным: в театральной постановке это был толстяк, пьяница, трус и бесчестная личность. Герою следовало дать другое имя; он стал сэром Джоном Фальстафом.

Фон хроник — и части первой, и части второй — война, гражданская война, с мятежным Генри Перси, очень похожим на лорда Эссекса, очень много, подобно ему, рассуждавшим о своей чести. Но в пьесе постоянно звучит другой голос — голос Фальстафа, а Фальстафу нет никакого дела до чести. «Что же такое честь? Слово. Что же заключено в этом слове? Воздух. Хорош барыш! Кто обладает честью? Тот, кто умер в среду. А он чувствует ее? Нет. Слышит ее? Нет. Значит, честь неощутима? Для мертвого — неощутима. Но быть может, она будет жить среди живых? Нет. Почему? Злословие не допустит этого. Вот почему честь мне не нужна. Она не более как щит с гербом, который несут за гробом. Вот и весь сказ». Фальстаф, по меньшей мере, не тщеславен. Если предстоит война, он получит от нее все, что можно. В недавней экспедиции Эссекса в Глостершир были выявлены злоупотребления со стороны власть имущих, и именно в Глостершире Фальстаф и судья Шеллоу проводят набор рекрутов. Фальстаф отпускает Плесень и Бычка, взяв три фунта за пару. Реальные глостерширские капитаны оказались более жадными, чем этот: цена была — пять фунтов с каждого, кто хочет купить себе освобождение от военной службы.

Такому Фальстафу предстояло стать одним из самых любимых персонажей мировой литературы, что останется вечной загадкой для тех, кто ставит знак равенства между любовью и моральным совершенством. Но для тех, кто не видит никакой добродетели в войне, правительственной пропаганде, квасном патриотизме, тяжелом труде, педантичности и кто дорожит падшей человечностью, когда она обнаруживается в мошенничестве и острословии, здесь нет никакой тайны. Дух Фальстафа — великий столп цивилизации. Он исчезает, когда государство слишком могущественно и когда люди слишком заботятся о своей душе. Когда мы говорим о шекспировском духе, порой мы имеем в виду главным образом Фальстафа. Когда у Оруэлла в «1984-м» Уинстон Смит пробуждается с именем Шекспира на устах, его подсознание не взывает к патриотически настроенному оратору или защитнику наведения порядка и повиновения в государстве; оно погружается в шекспировско-фальстафовский народный дух, вспоминая остроумного, непочтительного зубоскала, издевающегося над политическими лозунгами, старого, глумящегося надо всем Силена. Сейчас такие личности, как Фальстаф, почти исчезли, и поскольку власть государства расширяется, то вскоре будет ликвидировано и то, что еще осталось. Мы дорожим Фальстафом, испытывая по отношению к нему неизбывную ностальгию.

Есть, мне кажется, что-то от Шекспира в этом человеке, так же как и у Шекспира, обладавшего богатым воображением проектировщика, есть что-то от этого громадных размеров бога вина и трусости. Он не просто жирный мятежник, пытающийся вылезти из тощего конформиста. Он остроумный шут небольшого двора, Шекспир в доме Саутгемптона. Его терпят, но основательно презирают. В конце пьесы друг, который стал королем, отказывается от Фальстафа и призывает его покаяться. Фальстаф задолжал тысячу фунтов.

И приблизительно ко времени написания пьесы «Генрих IV», должно быть, пришел конец дружбе Уилла с Саутгемптоном. Фрейлина королевы, которую соблазнил граф, госпожа Вернон, исчезла на семь месяцев с ребенком. Граф сыграл роль человека, который тайно увез ее в Париж и женился на ней, но после их возвращения разгневанная королева засадила и Саутгемптона, и его графиню в тюрьму. С этого момента и далее Саутгемптон будет целиком солидарен с Эссексом. Не останется больше времени выслушивать добрые советы своего плебейского друга или заводить вульгарных друзей-актеров. Но граф принял, хоть и с большим запозданием, один совет: он рабски последовал указаниям своего ментора — сначала сделал свою избранницу беременной, а потом женился на ней.

Итак, для Шекспира Фальстаф был наглядным доказательством его мастерства и неиссякаемым источником накопления денег, он был, как ему и полагалось быть, всеобщим любимцем, и двор снисходительно смеялся над его шутками. По традиции считают, что «Виндзорские насмешницы», где показан влюбленный сэр Джон, были сочинены по личному указанию королевы, которая не хотела расставаться с Фальстафом. Маловероятно, чтобы Шекспир по доброй воле захотел показать Фальстафа в еще одной ипостаси. В «Генрихе V», чьей темой была справедливая и славная война, не оставалось места для пьяного циника, и Шекспир мудро, всего в одной сцене, преисполненной изумительного пафоса, расправился с ним. Фальстаф «Виндзорских насмешниц» несимпатичен; вожделение не к лицу ему, и он проигрывает в остроумии, находясь в окружении себе подобных.

Бен Джонсон, должно быть, одобрил Фальстафа, несмотря на свою критику в адрес Шекспира за отсутствие у него фундаментального знания античности. Фальстаф, вероятно, показался ему достаточно хорошо разработанным комическим персонажем в не слишком хорошо построенной пьесе. Для Бена шекспировские пьесы были лишены формы: они разваливались на части. Они нарушали законы античной драмы, которая учила искусству концентрации внимания публики через единство времени и места. Действие пьесы должно длиться не дольше одного дня и происходить на одном месте — тогда все в порядке. Но нельзя, подобно Шекспиру, растягивать действие на несколько лет, перенося его из города в город, даже из страны в страну. Внимание публики рассеивается; это слишком тяжело для восприятия, столько информации нелегко переварить. Таков, вероятно, был совет Бена Джонсона новым драматургам. Бен и Уилл, сидя за рыбным обедом в «Русалке» или за кружкой эля в «Тройной бочке», часто спорили о своем искусстве. Бен, как говорят, был человеком тучным, напоминал испанский галеон, но Уилл обладал маневренностью английского военного корабля.

Они пошли каждый своим путем. Шекспир оставил историю и вернулся к комедии — «Много шума из ничего». Бен перешел в труппу лорда-камергера и написал для них «Всяк в своем нраве». Аллен был оскорблен его уходом из труппы, которая предоставила ему приют даже после скандала с «Собачьим островом». Хенслоу, вспоминая о четырех фунтах аванса, говорил о неблагодарности. Габриэль Спенсер, который был в тюрьме с Джонсоном, но сохранил верность «слугам лорда-адмирала», затеял с ним ссору. На Хокстон-Филдз, неподалеку от театра «Куртина», они дрались на шпагах. Бен был дородным, но маленького роста, и его шпага была на десять дюймов короче, чем у Спенсера. Тем не менее он проткнул Спенсеру правый бок и сразил его наповал.

Естественно, Бена арестовали. На суде он умолял проявить снисхождение к духовному лицу. Это был старый трюк, который базировался на неоднозначности слова «клерк». Клерком был священник или духовное лицо. Клерком был тот, кто умел читать и писать. Бен Джонсон умел читать и писать, следовательно, он был клерком. А значит, духовным лицом. Духовное лицо нельзя повесить. Тогда нельзя повесить Бена Джонсона. Но на его большой палец поставили клеймо — букву «Т», что означало Тайберн (место казни в Лондоне), напоминание о том, что в следующий раз ему не избежать казни через повешение. И у него конфисковали имущество. Но, как у большинства драматургов и поэтов, имущество Бена Джонсона было в его голове.

Пока Джонсон ожидал суда (или, возможно, пока он отбывал наказание за дело с «Собачьим островом»), с ним случилась странная вещь. Его посетил священник и обратил в католицизм. Согласно собственной версии Джонсона, он оставался верен католицизму до 1610 года, когда, в знак воссоединения с англиканской церковью, он осушил полную чашу для причастия (потир). Выглядит все это странно, потому что его обращение в католицизм нисколько не препятствовало его карьере: Тайный совет, казалось, столь же мало волновал католицизм Джонсона, как и атеизм Марло. Странность развеется, если мы остановимся на версии, что Джонсон был тайно завербован секретной службой и стал теперь, и в переносном смысле, наследником Марло. Чтобы добыть нужную информацию, он завел для видимости дружбу с Робертом Кейтсби, зачинщиком Порохового заговора, и, похоже, именно благодаря донесениям Джонсона сорвалась попытка взорвать английский парламент. Пусть исполнение песни «Пей только за меня» на ежегодном праздновании британскими пожарниками сорванного заговора является только вежливым жестом. Каждый знает эту песню, хотя не каждый знает «Hark, hark the lark» или «Кто Сильвия?». Это маленькая победа Бена, но Шекспир достаточно велик, чтобы уступить ему в этом.

Шекспир, который, как и прежде, упорно не хотел иметь ничего общего ни со шпионажем, ни с политикой, вступал в самую замечательную фазу своей драматургической карьеры. Великие пьесы ассоциируются у него с великим театром, сейчас этой мечте предстояло воплотиться в жизнь. Если бы Джайлс Аллен возобновил договор на аренду земли в Шордиче, не появилось бы стимула для новой работы, который возник с появлением нового физического посредника — такое, по меньшей мере, можно высказать предположение. В любом случае в конце сентября 1598 года стало очевидно, что «слуги лорда-камергера» должны оставить всякую надежду на возобновление аренды. В охваченной унынием труппе зародился новый душевный подъем. История романтическая и, как всем ясно, типичная для елизаветинской эпохи.

Один пункт в первоначальном договоре 1576 года гласил, что здание, возведенное в месте Шордич, должно принадлежать Бербеджу, если его перенесут на другое место до истечения срока договора. Гилберт и Ричард Бербедж, веря, что Аллен согласится возобновить аренду, оставили театр на прежнем месте. Но когда Аллен представил новый договор на аренду в 1598 году, условия его были столь возмутительными, что Бербедж отказался подписывать его. Аллен ожидал этого; действительно, он так составил арендный договор, что тот стал неприемлемым. Он собирался использовать здание театра для своих собственных нужд. Аллен не хотел возобновлять аренду; он хотел вернуть свою землю и захватить освободившееся здание театра.

«Слуги лорда-камергера» заволновались. Они начали срочно подыскивать новое место. Оно было найдено неподалеку от театра «Роза» и их соперников, «слуг лорда-адмирала». Это был садовый участок неподалеку от Мейд-Лейн, и труппа подписала договор на аренду, который давал им право переехать на новое место на Рождество. Для этого нужен был, конечно, капитал. Братья Бербедж готовы были предоставить половину; другую половину предстояло разделить между Шекспиром, Хемингсом, Филлипсом, Попом и Кемпом. Это дало бы Шекспиру право на десятую часть нового здания театра, за ним также оставалась его доля в самой компании. Контракт на возведение нового театра был заключен с Питером Стритом, мастером-строителем.

Но это была только одна сторона дела. В течение рождественских праздников, когда Аллена не было в Лондоне, около дюжины рабочих, под руководством Бербеджа, пришли к старому театру в Шордиче и принялись разрушать его. Потом они перевезли на телегах весь лесоматериал через реку, свалив его в кучу на садовом участке в Банксайде. В последние дни декабря погода была необычно холодная, и Темза замерзла. Но работа продолжалась, и не было никакой нужды использовать Лондонский мост. Это напоминало переход израильтян через Красное море. Бог был на стороне «слуг лорда-камергера».

Нарисовав эту карту при жизни Шекспира, Вишер заставил нас сомневаться в том, был ли «Глобус» деревянным «О» или многоугольником, он изобразил его на том месте, где на самом деле стоял театр «Роза»

Всю следующую весну рабочие усиленно трудились над возведением самого красивого театра, который когда-либо видел Лондон. Актеры знали, чего хотели: круглое по форме здание, деревянную букву «О», со всеми прежними помещениями, которые делали елизаветинскую драму быстрым, интимным, риторическим средством общения, выступающая в зал авансцена, задергивающаяся занавесом ниша или место для заучивания роли, терраса или галерея наверху, над ней галерея для музыкантов, удобный подвал и люк. Все с нетерпением ждали того момента, когда впервые поднимут флаг театра: Геркулес с земным шаром на плечах. Девиз должен быть: «Totus mundus agit histrionem», приблизительный перевод: «Весь мир театр». Театр получил название «Глобус».

Глава 13

ВОЙНА ПОЭТОВ

Ранней весной 1599 года, в то время когда строительство нового здания театра, которому предстояло стать «Глобусом», было в самом разгаре и Джайлс Аллен метал громы и молнии, будучи не в силах вернуть утраченный лесоматериал, Шекспир, должно быть, решил, что настало время вернуться к войне Роз. Вскоре разнеслись слухи, что власти запретят показывать на сцене какие бы то ни было эпизоды из истории Англии: им казалось, что кто бы ни заглянул в любой период английской истории, он обязательно нашел бы опасную параллель с настоящим временем. Недалекий кембриджский адвокат Джон Хейуард опубликовал в феврале книгу о низложении Ричарда II Болингброком и угодливо посвятил ее графу Эссексу. Сам архиепископ Кентерберийский потребовал снять посвящение: церковь, для которой низложение помазанника Божьего является таким же богохульством, как государственная измена, могла стать еще более страшным врагом для драматургов и памфлетистов, чем был когда-то Тайный совет. Шекспир спешно работал над «Генрихом V»: очень жаль было бы оставить длинную сагу неоконченной.

Он писал для нового театра, возможно на день его открытия, ура-патриотическую пьесу, которая пробуждала бы добрые чувства, и, возможно, в последний раз он намеревался возродить прежний елизаветинский дух наступательного патриотизма, отказавшись от всех его несуразностей. Хотя между Эссексом и его королевой оставались натянутые отношения, только Эссекс был способен справиться с ирландской проблемой. Временно его снова возвели в ранг героя, и его доблести можно было без опасения приписать королю-воину в новой пьесе. Шекспир рискнул даже заставить хор открыто упомянуть о нем:

Когда бы полководец королевы Вернулся из похода в добрый час — И чем скорее, тем нам всем отрадней! — Мятеж ирландский поразив мечом. Какие толпы, город покидая, Его встречали б![49]

Он представлял себе приветственный гул, сопровождавший Эссекса на всем пути следования его армии 27 марта. «Пусть благословит Господь вашу светлость! Да поможет вам Бог в вашем походе!» И Эссекс, в простой одежде, как какой-нибудь бедняк, как Болингброк, бросающий свой берет продавщице устриц, отвечал что-то вроде: «Благодарю тебя, мой народ, мои любимые друзья». Саутгемптон, вышедший уже из тюрьмы, был рядом с ним. Эссекс хотел сделать его генералом кавалерии, но, зная, что королева не одобрила бы такое назначение, отложил его до тех пор, пока они не окажутся в безопасности или в опасности в Ирландии.

Легковооруженные ирландские пехотинцы, подчинявшиеся строгой дисциплине на поле битвы, совершали дикие набеги в поисках пищи

Посол Венеции назвал Ирландию «могилой англичан», и это было верно, поскольку закованные в броню солдаты уже много лет не могли покорить мужественного и коварного ирландского вождя восставших против английского правления — Хью О’Нейла, графа Тайрона, правителя Центрального и Восточного Ольстера. Его люди, возможно, были дикарями, но у них была железная дисциплина. Они пользовались поддержкой испанцев, и это вызывало у англичан страх, хотя могущество этой страны сейчас намного уменьшилось. Испанцы ждали только подходящего момента, чтобы разделаться с остатками английской армии, которую ирландцы грубо, примитивно уничтожали, пренебрегая всеми правилами цивилизованной войны. Но Эссекс имел шестнадцать тысяч пехотинцев и тринадцать сотен всадников, самую большую армию, которую выставила Англия за все время своего господства. Эссекс был самонадеян. Жаль, что их настигло дурное предзнаменование, когда они двигались на север через Излингтон. Черное облако налетело с северо-востока, принеся град и молнии, а елизаветинцев отличало разумное суеверие.

Елизавета намеревалась послать Чарлза Блаунта, лорда Маунтджоя, на место Эссекса. Эссекс несколько лет назад дрался с ним на дуэли, но сейчас Маунтджой был любовником бедной Пенни Рич, сестры Эссекса. В «Генрихе V» Шекспир называет французского герольда Монжуа, и можно подумать, что в этом совпадении содержится примечательная аллюзия, хотя значение ее неясно. Но Шекспир просто использовал удобное французское имя, и так случилось, что оно совпало с именем гугенотской семьи, в доме которой он проживал на Силвер-стрит, в Криплгейте. Кристофер Маунтджой (Монжуа), чье имя уже совершенно англизировано, был создателем разукрашенных шлемов для дам. Он успешно сдавал внаем квартиры, в то время как Шекспир работал над той грубой сценой «Генриха V», которая целиком проходит на французском. Эта сцена содержала определенное количество слов, которые, хоть и относились к числу вульгарных, были иностранными и поэтому вряд ли оказали бы дурное влияние на публику. Возможно, что мальчиков-актеров, которые играли французских дам, приводили на Силвер-стрит для инструктажа.

В семействе Монжуа была дочь-невеста, Мари, и имя Шекспира появляется в документах судебного процесса, возникшего в связи с ее браком. Стивен Билот, подмастерье, который женился на ней, жаловался, что Кристофер Монжуа не обеспечил дочь обещанным приданым в шестьдесят фунтов и, более того, не подтвердил в завещании выраженного на словах обещания оставить наследство в двести фунтов. В суде служанка Монжуа сказала, что «некоему господину Шекспиру, который проживал в доме», было поручено его домовладельцем «склонить истца к этому браку». Уилл в своем показании под присягой, сделанном во время его пребывания в Стратфорде, выказал себя не очень надежным свидетелем. По его мнению, Билот был хорошим парнем, но сам он не припоминал никаких словесных соглашений, из чего можно заключить, что его отвлекли от работы, когда он писал пьесу или что-то еще, в то время как проходили переговоры относительно брака. Добрый, несколько рассеянный, много работающий, все еще живущий на квартире в Лондоне, а не в красивом лондонском доме, который он теперь мог приобрести, — снова перед нами возникает неясный портрет.

Шекспир непрестанно думал о Бене Джонсоне, когда писал «Генриха V». Похоже, что там даже есть карикатура на него в образе Нима, нового члена шайки Фальстафа, хотя Фальстаф, конечно, уже умер. Ним говорит Пистолю, что он выпустит ему кишки: «Выпущу тебе в лучшем виде кишки. В этом вся соль». Пистоль, который в некотором роде окарикатуренный Аллен, отвечает ему ругательствами: «Хвастун проклятый! Бешеная тварь!» и так далее. Но насмешки Бена относительно композиции исторической пьесы, в которой нет места для нового реализма (как, например, можно было бы поместить на сцене целую армию?), достигли цели: свидетельство тому — появление Хора, который неустанно извиняется за то, что «деревянное О» не в состоянии представить происходящие события в подлинном масштабе.

На самом деле «деревянное О» — восьмиугольник, увенчанный красивой тростниковой крышей, которому через четырнадцать лет предстояло стать причиной серьезных неприятностей, — открылось в июле. «Генрих V» прошел хорошо; в Лондоне были уверены, что Эссекс разобьет Тайрона, и ура-патриотический тон пьесы был вполне уместен. Но пессимизм и страх, должно быть, делали свое дело в высоких кругах, иначе почему архиепископ надзирал, в лучшей нацистской манере, за сожжением книг, которые считались слишком вольнодумными? Великолепный фейерверк состоялся в июне, сжигали сатирические и любовные поэмы, даже Уиллоуби с его Авизой полетели в огонь. Что же касается нового издания книги Хейуарда о низложении Ричарда II, все пятнадцать сотен экземпляров были сожжены, и запрет распространился на все его работы, касавшиеся истории Англии. Целью всех этих мероприятий было заставить писателей обратиться к более далеким временам и публиковать книги по римской истории. Сомнительно, стал ли Шекспир, в этот особый период своей карьеры, северным Плутархом, если бы круг его занимавших тем не ограничили суровым запретом и новым всплеском интереса к античному Риму. Если вы искали историческую параллель страшному времени, то ее было так же легко извлечь из политического убийства Юлия Цезаря, как и из низложения Ричарда II.

Но до написания «Юлия Цезаря» Шекспир создал несколько комедий, чтобы избавиться от своей системы. Он был убежден, что отношение Джонсона к форме было ошибочным: и сатира на происходящие в стране события (в любом случае опасная), и эфемерные чудачества накладывали позорные ограничения на форму, которая потенциально могла предоставить что угодно — интеллектуализм, романтику и даже философию — и могла содержать прекрасный комментарий на основные события, показав динамику их развития. Кроме того, Шекспир увидел разносторонние возможности нового типа комика: не старого похотливого шута, исполнявшего импровизированные трюки и антраша, но комика, способного проявить эрудированное остроумие, тонкую наблюдательность, поддержать мелодичность темы и пафоса. Другими словами, дни Уилла Кемпа миновали. Нашелся молодой человек по имени Робин Армии, который мог при наличии соответствующего текста революционизировать комические аспекты драмы как в самой комедии, так и в трагедии. Армину предстояло стать Оселком в «Как вам это понравится» и Фесте в «Двенадцатой ночи». Ему предстояло также стать Шутом в «Короле Лире».

Но сначала, в то лето 1599 года, Кемпу пришлось уйти. Возможно, в артистической, которая еще пахла свежей краской, было сказано немало язвительных слов и разыграно много необдуманных сцен. Кемп сказал, несомненно, что он занимался этой профессией еще до того, как большинство его собратьев появились на свет, а что касается самого Shakespaw, сына мясника с девизом «Не без горчицы», который добился успеха, разве не научил он его всему, что уже знал в то время, когда тот еще неумело латал пьесы для «слуг королевы»? Какая неблагодарность с их стороны, а уж от Shakebag особенно. Что ж, он будет рад избавиться от них, театр уже не тот, что был раньше, теперь все слова, слова, слова, бессмысленный набор слов и никакого почтения к музе импровизации. Кемп продал свою долю акций в «Глобусе» и ушел. Он планировал заняться чем-то таким, что принесло бы ему больше славы и богатства, чем накопленное за все время продолжительной службы в товариществе приверженных слову педантов, которые без конца повторяют имена поэтов вроде «Метаморфоза» и «Вигила». Кемп задумал протанцевать от Лондона до Нориджа, привязав к ногам мелодичные колокольчики, и разбогатеть, составив план книги (можно смело сказать, что он не сумел сделать этого) и позднее написав ее.

Книга была написана, и у нас она есть. (Вот если бы Шекспир написал книгу, такую неумную, каламбурную и саморазоблачительную.) Она называется «Девятидневное чудо Кемпа» и издана в 1600 году, в том году, когда «в сопровождении Томаса Стая, моего барабанщика, Уильяма Би, моего слуги, и Джорджа Спрета, моего помощника, не руководствуясь ничем иным, кроме собственной воли», этот «единственный исполнитель ваших мелодий и лучший танцор с привязанными к ногам колокольчиками между Сионом и Сарри резво прошагал с ними, как и обещал, девять дней между двумя городами, радостно встречаемый повсюду, кавалер Кемп, человек примечательный, как думали те, кто изгнал его, и особенно тот, кого он называл „мой славный Шейксбег“». Позднее он пытался танцевать в Европе, от Альп до Рима, но высокого старшину округа хея (старинного деревенского танца) не знали на континенте, и путешествие провалилось.

Слева: Уильям Кемп, комик, ушел из труппы Шекспира обиженным и, чтобы взять реванш, танцевал от Лондона до Нориджа. Его заменил более тонкий комик, Роберт Армии (справа)

Итак, в комедии «Как вам это понравится» Кемп уже не играл, но там было так много другого, что на его отсутствие не обратили внимания. Невзыскательные зрители, желающие насладиться унитазным весельем, могли получить его в очень красивой форме. Сэр Джон Харингтон написал за несколько лет до этого книгу о своем изобретении, содержащемся в идеальной чистоте ватерклозете, и озаглавил ее «Метаморфоза Аякса». Аякс был носителем юмора в духе Джонсона, он означал человека с большим количеством черной желчи, меланхолика, недовольного жизнью. Автору показалось уместным использовать его имя для обозначения этого наилучшего трона для всех погруженных в раздумье, так что Аякс превратился в Джекса или «человека надежного». Шекспир, которого привлекало все, что имело в заглавии слово «метаморфозы», позаимствовал это имя, переделав его на французский манер в Жака за меланхоличный характер последнего. Этот изысканный, постоянно погруженный в раздумье о человеческой глупости вельможа, изгнанный со своим герцогом в Арденский лес, истинный герой, он не просто комичен, ему Шекспир доверил озвучить один из лучших своих эпизодов. Это распространяет девиз «Глобуса» в философской интерпретации на те роли, которые человек играет с детства до старости, так как если «глобус» означает «мир», а «Глобус» — это театр, тогда мир должен быть театром.