Помоги проекту - поделись книгой:
В мае 1593 года Марло работал над этой поэмой в поместье Скедбери неподалеку от Чизлхерста, в Кенте, в сельском доме своего друга, сэра Томаса Уолсингема, юного кузина сэра Фрэнсиса. Возможно, он уехал туда не только для того, чтобы спокойно работать, но сбежал от чумы. Но Лондон призвал его обратно: Тайный совет хотел допросить поэта. В Лондоне возникли беспорядки, хотя и не имевшие непосредственного отношения к Марло. Бунтари — как католики, так и протестанты, — действовали энергично и распространяли непристойные клеветнические памфлеты на фламандцев, вполне приличных протестантских рабочих-иммигрантов. Специальные уполномоченные, назначенные Советом, принялись за поиски виновных среди лондонской литературно образованной, безответственной братии, которая состояла в основном из бедняков, пытавшихся заработать на жизнь памфлетами и пьесами. Они хотели посмотреть, не найдется ли среди написанного этими людьми чего-то такого, что даст ключ к происхождению непристойностей. Эти уполномоченные обладали значительной властью, могли засадить человека за решетку или раздробить ему пальцы, если он неохотно давал показания. Сломанные пальцы, понятно, создавали некоторые неудобства для писателя.
Уполномоченные отправились на квартиру Томаса Кида, хорошо известного автора «Испанской трагедии», арестовали его и увезли в Брайдуэл. Пока он потел там, они обследовали его бумаги и нашли среди них определенное количество еретических документов: отрицание Божественной сущности Христа, насмешки над Его чудесами, серьезные доказательства в пользу атеизма. По стилю все это напоминало Марло, и Кид сказал, что автором был Марло: Марло оставил эти бумаги на квартире Кида два года назад, когда они работали вместе над пьесами. Теперь, что бы ни знал Тайный совет об истинном лице Марло, скрывавшемся за давно дозволенной маской антирелигиозного горлопана, его пришлось вызвать формально для объяснений. 20 мая ему приказали находиться в состоянии готовности и каждый день ждать вызова в Совет, пока он не получит других указаний. Марло оставалось десять дней жизни: похоже, он не был допрошен ни в один из них. Он обосновался в Дептфорде, достаточно близко и к Сити, и к отступлению в Кент. 30 мая он пошел в таверну в Дептфорде, которую содержала вдова Элинор Булл. Приглашение пойти туда исходило, возможно, от Инграма Фрайзера, неприятного и порочного человека. Два приятеля Фрайзера пришли вместе с ним: Николас Скерз, проходимец и мошенник, и Роберт Поли, лжесвидетель и двойной агент.
В полдень вся компания пообедала вместе, погуляла в саду таверны, поговорила обо всем на свете, потом уселась за ужин. После еды — кто-то уверяет, после целого дня пьянства, — возникла ссора. Некоторые говорят, из-за вопроса, кому платить по счету, другие — из-за служанки в таверне. В гневе Марло выхватил кинжал Фрайзера и нанес ему две раны. Фрайзер попытался вырвать оружие. Во время борьбы кинжал вонзился над правым глазом Марло на глубину двух дюймов. Его страдания были ужасны, и он умер с пронзительными воплями, некоторые, конечно, утверждали, что с проклятиями. На расследовании присутствовали только три свидетеля: Фрайзер, Скерз и Поли. Судья заявил, что Фрайзер действовал в пределах самообороны.
Так ли? Расследование может продолжаться вечно. Заплатила ли испанская тайная служба хорошие деньги, чтобы избавиться от опасного шпиона? Заплатил ли в мстительной горечи деньги друг или брат католика, попавшего из-за донесений Марло на виселицу? Собственные ли наниматели Марло нашли, что теперь лучше всего заставить его замолчать навечно? Мы никогда не узнаем. Для людей более бесхитростных конец Марло был приуготовлен разгневанным Богом. Так погибают все богохульники. Так, в данном случае, погибают все драматурги. Грин в том письме, где он нападал на «ворону-выскочку», предупреждал Марло: «Почто твой превосходный ум, сей дар Божий, так ослеплен, ты не воздаешь хвалы Тому, кто даровал его тебе? Неужто ослепление твое порождено тем, что ты впитал учение макиавеллизма? Какое ужасное безумие!» И далее: «Не откладывай же, подобно мне, своего раскаяния до последней крайности, ибо ты не знаешь, как скоро придет за тобой смерть!»[29] Предупреждение осталось без внимания; предсказание сбылось.
Мы можем только догадываться о чувствах Уилла Шекспира относительно Марло. Можно быть уверенным, что он восхищался им как поэтом. Но дань, которую он заплатил в «Как вам это понравится», имеет характер более личный, чем литературный:
Афоризм восходит к «Геро и Леандру», наиболее многообещающей поэме, тем не менее не законченной. Марло — пастух, потому что он написал изысканное стихотворение: «Страстный пастух — своей возлюбленной», часто вспоминаемое в «Виндзорских насмешницах». Вполне вероятно, что к восхищению примешивалось сильное неодобрение образа жизни Марло, так как Шекспир был добропорядочным человеком и хотел получить дворянский титул. Но Марло был также ученым, и Шекспир никогда не презирал учения. Учение и дух свободного исследования, которое должно быть лучшим плодом учебы, были сохранены Марло для частного лица — Фауста, а не для общественного деятеля — Тамерлана. Он был членом здравомыслящей дискуссионной группы, называвшейся очень подозрительно, Школой Ночи, и в народе верили, что это был своего рода шабаш нечистой силы. Ее возглавлял сэр Уолтер Рали, путешественник, солдат, придворный, поэт, историк, познакомивший Англию с великой радостью жизни — табаком. К группе принадлежали другие одиозные имена: граф Нортамберленд, Джордж Чапмен, поэт, Харриот, блестящий математик и астроном (который, согласно публичному заявлению Марло, стоил десяти муз), Габриэль Харви, другие. Тон заседаний был серьезным, они сходились во многом ради примирения науки с откровением Иоанна Богослова, и сэр Уолтер всегда в конце заседания призывал к молитве. Мы не можем сказать, привлекали ли в этот кружок Уилла, но предполагаем, что он не был всерьез привлечен интеллектуальными дискуссиями. Он находил свою правду благодаря интуиции. Что же касается идей, они являлись исходным материалом для поэзии и драмы, и космология Птолемея так же подходила для сонета или речи, как и открытия Коперника. И от своих новых друзей Уилл узнал, что сэр Уолт Стинк, который курит табак, вызывает презрение из-за своей хитрости и вероломства, ибо он соблазнил фрейлину королевы. Разве не королева сослала его в Тауэр в 1592 году за осквернение чести фрейлины? Он был в дружеских отношениях с пуританами. И он был атеистом. Разве можно мириться с таким, мой господин? Можно, Уилл, чего на свете не бывает.
Возможно, сама судьба способствовала тому, что Шекспир стал лучшим поэтом Англии, убрав с дороги двух соперников: сначала Грина, затем Марло. Поэма «Венера и Адонис» появилась приблизительно за шесть недель до смерти Марло. Возможно, он видел отпечатанный экземпляр и сказал: «Сладкозвучна, слишком много сладостей — конфета, облитая медом. Слишком вульгарно мужчина-и-женщина. В ней нет утонченности порока. Вот подожди, закончу „Геро и Леандра“…» Напечатана поэма была великолепно, этим занимался Дик Филд, удачливый уроженец Стратфорда, который, как мы знаем, женился на вдове своего хозяина, француза Томаса Ватролье, и унаследовал от него типографию. Позднее распространились слухи, что Уилл ловко занимал место в ее постели, как только Филд отправлялся в одно из своих регулярных путешествий в Стратфорд, возможно увозя с собой заверения Уилла в любви к Энн и детям, а также какое-то количество золотых монет. Хотя в тот момент муж Энн имел мало времени для любовных приключений. Он стремился занять более высокое положение в обществе. Поэме «Венера и Адонис» предшествовало красноречивое посвящение, настоящий образчик придворного этикета: «Я сознаю, что поступаю весьма дерзновенно, посвящая мои слабые строки вашей милости, и что свет осудит меня за избрание столь сильной опоры, когда моя ноша столь легковесна…» Посвящение было «Его милости Генри Ризли, графу Саутгемптону, барону Тичфилду». «Но если этот первенец моей фантазии окажется уродом, я буду сокрушаться о том, что у него такой благородный крестный отец, и никогда более не буду возделывать столь неплодородную почву, опасаясь снова собрать такой плохой урожай». Первенец? Или это был первый литературный труд Шекспира, за который он принялся еще дома, в Стратфорде, или пьесы еще не рассматривали как литературный труд. Он отнесся весьма серьезно к публикации своей поэмы, но не своих пьес. Поэты вроде Грина научили его, что пьесами не стоит гордиться.
Саутгемптону было девятнадцать лет; красивый, самовлюбленный юноша, не имевший ни малейшей склонности ухаживать за женщинами. Джордж Чапмен написал для него поэму на тему Нарцисса (запутанный сюжет, изложенный стихами), которая была принята благосклонно. «Венера и Адонис» также имела подходящий сюжет, а сама поэма была намного лучше. Она получила невероятную популярность среди молодых людей в Судебных Иннах, и говорили, что некоторые студенты, ложась спать, клали ее под подушку. Почести больше воздавали Саутгемптону, чем поэту. Красивых молодых вельмож было немало; но только один стал крестным отцом такого труда, как «Венера и Адонис». Вот идет его светлость. Это ему посвящена та «Венера». Да, да, игривые метафоры, медоточивость. О сладкоголосый господин Шекспир.
Графство было совсем новым. Отец Генри Ризли, второй Саутгемптон, умер в 1581 году — католик, который поддерживал права веры герцога Норфолкского и был заточен в Тауэр. Его сын в возрасте восьми лет был взят под опеку королевы и отдан под покровительство сэра Уильяма Сесила, лорда Берли, государственного казначея Англии. Лорд Берли послал его в Кембридж — в колледж Святого Иоанна. Новичок в двенадцать, в шестнадцать он стал магистром искусств. Потом он отправился в Инн Грейз (школу барристеров), чтобы закончить свое образование. Судебные Инны выполняли роль заключительной стадии образования для сыновей дворян: они изучали законодательство, а также учились хорошим манерам. В столь юном возрасте Саутгемптону предложили жениться. Лорд Берли подобрал ему очень подходящую пару — леди Элизабет Вир, свою внучку. Мать Саутгемптона, вдовствующая графиня, уговаривала сына обзавестись потомством. Никто не знал своего дня или часа: чума свирепствовала, графы умирали молодыми и красивыми. И мысль как можно раньше обзавестись потомством овладела умами знати еще по одной причине: королева подавала слишком плохой пример. Понятно, что Саутгемптон умолял не торопить его, указывая на то, что он еще не готов стать мужем и отцом; он просил отсрочки по меньшей мере на год, год холостяцкой свободы. Его дед, лорд Монтэкьют (или Монтэгю), подключил свой фальшивый бас к дисканту матери. К их дуэту присоединил свой голос лорд Берли, который громко пел о своем опекунском долге. Позднее его голос стал грубым, еще позже — злым и мстительным.
Саутгемптон не желал присматривать за поместьем и обзаводиться семьей. Он хотел стать солдатом и отправиться следом за графом Эссексом на войну во Францию. Роберт Девере, родившийся в 1566 году, был для Генри Ризли образцовым представителем старшего поколения, покрытым боевой славой. Королевский шталмейстер в двадцать один год, выдающийся участник экспедиции Дрейка в Португалию в двадцать три года, он возглавил всю Нормандскую экспедицию в двадцать пять. Он был женат, но его брак был незаурядным: его жена была вдовой сэра Филиппа Сидни, героически погибшего в 1586 году, в поэтическом отношении очень схожего с его серией сонеток «Астрофил и Стелла». Саутгемптон приложил немало усилий, чтобы сопровождать своего героя во Французской экспедиции 1591 года, но ему приказали остаться дома и думать о продолжении рода. Королева облегчала его хандру, уделяя ему много внимания. Он был красив, умен, знал отечественных классиков. Он был украшением двора, и для человека столь честолюбивого, как Шекспир, являлся идеальным, многообещающим покровителем. Он также был богат.
Мы не знаем, встречались ли граф и поэт до появления посвящения, или разрешение посвятить ему поэму было передано через третьи руки. Вероятным посредником между ними мог стать Джон Флорио, секретарь Саутгемптона, сын итальянского беженца-протестанта, который поселился в Лондоне. Флорио был профессором лингвистики в Оксфорде, но в то время работал над своим итальянско-английским словарем — важным вкладом в филологию, опубликованным в 1598 году. Пост секретаря при Саутгемптоне давал ему досуг и возможность изучать разговорный английский в столице. Едва ли можно сомневаться, что ради этого он приходил в театр «Роза»: Флорио был помешан на словах (его словарь можно было бы назвать «Мир слов»), а Шекспир был многообещающим создателем слов. От Флорио Шекспир мог узнать о Монтене, авторе «Опытов», и почерпнуть кое-что из его духовного опыта для «Гамлета». «Опыты» Монтеня, умершего в 1592 году, были переведены Флорио и опубликованы им в 1603 году. Монтень был французом, пригодным для англичанина. Он вызывал любопытство в интеллектуальном отношении, но был абсолютно лишен назидательности. Его главным вопросом было: «Que sais-je?» (Что я знаю?). Он исповедовал ненавязчивую доброжелательность, терпимость, практицизм. Он ничем не напоминал, скажем, архиепископа Уитгифта. В «Гамлете», действительно, рассматривается воздействие на человека в духе Монтеня грубого мира власти и интриг. Трагедия принца происходит из его желания действовать и обосновывать свои действия на предпосылке, которую человек, воспитанный в духе Монтеня, обязательно сочтет непригодной. Если призрак твоего отца говорит об убийстве и призывает к отмщению, трудно пожимать плечами и спрашивать: «Que sais-je?»
Секретарь Саутгемптона и переводчик Монтеня, Джон Флорио, по общему мнению, увлекался словами; этой слабостью порой страдал и Шекспир, один из его читателей
Возможно, что Шекспир познакомился с Саутгемптоном так же легко, как и (если это было на самом деле) с Флорио. Молодые люди из Судебных Инн были завсегдатаями театра. Актеры и драматурги имели возможность с относительной свободой общаться с аристократическими кругами. Вспомните Ноэля Кауэрда и графа Маунтбеттена. Но перед нами не просто ни к чему не обязывающее знакомство, не только формальные отношения покровителя и подопечного, но что-то вроде дружбы. Спустя всего год после публикации «Венеры и Адониса» Шекспир посвящает еще одну длинную сюжетно-тематическую поэму Саутгемптону. Это была «Обесчещенная Лукреция», история о силе целомудрия знатной матроны, сравнимой с мужеством Тарквиния. Все вступление-посвящение достойно быть процитированным здесь:
«Любовь, которую я питаю к вашей милости, беспредельна, и это скромное произведение без начала выражает лишь ничтожную часть ее. Только доказательства вашего лестного расположения ко мне, а не достоинства моих неумелых стихов дают мне уверенность в том, что мое произведение будет принято вами. То, что я создал, принадлежит вам, то, что мне предстоит создать, тоже ваше, как часть того целого, которое безраздельно отдано вам. Если бы мои достоинства были значительнее, то и выражения моей преданности были бы значительнее. Но каково бы ни было мое творение, все мои силы посвящены вашей милости, кому я желаю долгой жизни, еще более продленной совершенным счастьем.
Вашей милости покорный слуга
Уильям Шекспир»[31].
Очевидно, Шекспир был очень близок к его милости в этот примечательный год, — год, в который эпидемия чумы усилилась и в сентябре уносила по тысяче жизней в неделю. Театры оставались закрытыми до 26 декабря 1593 года, но в «Розе» играли «слуги Сассекса» — вплоть до Сретения Господня 1594 года, когда под влиянием чумной паники театры закрылись до апреля. Вероятно, Уилл сочинял пьесы, но он не играл в них. «Слуги лорда-камергера» уехали. Кое-кто из исследователей считает, что Уилл жил в доме Саутгемптона в Холборне или в Тичфилде на положении человека из графской свиты, прирученного поэта, почти друга. Сомнительно, так ли сильно понравилась ему эта жизнь, как он надеялся, но это была просто гостиница на долгом пути к осуществлению задуманного — богатая гостиница, но не дом. Переезд с Хенли-стрит, в Стратфорде, в «Новое место», в Стратфорде, оказался довольно кружным.
Глава 9
ДРУГ
«Этим ключом, — писал Уильям Вордсворт, — Шекспир отомкнул его сердце». Он имел в виду форму сонета, это чужеземное лирическое творение из четырнадцати строк, которое после публикации «Астрофила и Стеллы» Сидни в начале 1590-х годов внезапно сделалось популярным. Шекспир никогда не отставал от моды, он создал сто пятьдесят четыре сонета в промежутке между 1593-м и 1600 годом. В первом порыве вдохновения он изготовлял их в изобилии, позднее обращался к сонетам весьма нерегулярно. Они были опубликованы в 1609 году Томасом Торпом, возможно, вопреки воле поэта. В те дни не существовало никакого закона об авторском праве; ничто не могло удержать предприимчивого публикатора от обнародования того, что находилось в его руках, и автор не мог рассчитывать ни на какие дивиденды — ни моральные, ни материальные. Пиратство звучит более романтично, более по-елизаветински, чем воровство. Трудно было создать в обществе атмосферу нравственного осуждения литературного пиратства, поскольку более масштабное и более прибыльное морское пиратство Фрэнсиса Дрейка обеспечило ему рыцарское звание.
Шекспир и его товарищи-актеры весьма серьезно страдали от пиратства в театре. Любая написанная пьеса автоматически становилась собственностью труппы, для которой она была написана. Когда Аллен перешел от «слуг лорда-камергера» к «слугам лорда-адмирала», он не принес с собой рукописи «Тамерлана», так как Марло продал пьесу труппе, а не ее ведущему актеру. Театральные труппы вели друг с другом честную игру; нечестная игра привела бы к неразберихе, удешевлению гордого искусства. Но издатели не имели таких сомнений. Если им не удавалось украсть ревниво охраняемую рукопись пьесы, они могли, по крайней мере, послать людей в театр на ее представление и поручить им сделать краткую запись. Тогдашняя стенография не пользовалась фонетической символикой Грега или Питмана; она основывалась на идеограммах, которые имели семантический смысл по принципу китайцев, и это называлось выражением мысли с помощью символов. И если пиратский стенограф не улавливал смысла того, что слышал со сцены, а фиксировал только общие контуры происходящего, результат оказывался жалким. «Быть» восходит к символу, означающему «существовать» или «жить»; «не быть» — противоположное «быть» — будет иметь смысл «умереть»; «вот в чем» — своего рода связка-символ или знак равенства; «вопрос» — иероглиф, означающий не просто «вопрос», но «точку зрения», «рассмотрение», «аргумент». Принеся домой иероглиф, стенограф, конечно, вспоминал кое-что из того, что он слышал, но не все. Он мог записать строчку Гамлета с близкой семантической точностью, как «жить или умереть — положительный ответ, вот в чем точка зрения». Но поэзия и волшебство исчезали.
Хотя книгопечатание шекспировских времен не выдерживает сравнения с нашим, те, кто работали на прессе, стали яркими маяками грамотности
В 1603 году было опубликовано «плохое» кварто «Гамлета», полное ложнопатетических ужасов невосприимчиво восстановленных символов. Единственный способ изгнать плохое — опубликовать хорошее. Итак, «Гамлет» в том виде, как написал его Шекспир, появился в 1604 году. Публикация была сделана не ради поэтической гордости или тщеславия, как в случае с другими кварто, опубликованными при его жизни: это была кампания защиты своего произведения от пиратов. Аргумент, единственный довод, был в том, что люди обычно покупают подлинник, если им удается получить его, и подделка не находит спроса.
Публикация сонетов Шекспира в 1609 году не имела ничего общего с символами или нелитературным переводом великого искусства. У Торпа находились прекрасные копии когда-то написанных стихов, которые переходили из рук в руки частным образом, при этом с них вновь снимали копии. Кто-то добыл полное собрание сонетов Шекспира для Томаса Торпа, и Торп отблагодарил должным образом. Его (а не Шекспира) посвящение читается так: «Тому единственному, кому обязаны эти сонеты своим появлением, господину W.Н., счастья и вечной жизни, которую обещал ему наш бессмертный поэт, желает тот, кто рискнул выпустить их в свет»[32]. Распространено мнение, что «господину W.Н.» является собственным посвящением поэта, человека, который произвел на свет сонеты, как отец производит на свет сына, источник поэтического воображения, но производить на свет и добывать (beget и get) в елизаветинском английском могли означать одно и то же, и вполне возможно, что господин W.Н. был человеком, который доставил сонеты Торпу.
Но если мы играем в игры ученых и ломаем голову над идентификацией господина W.Н. в жизни Шекспира, или самонадеянно объявляем во всеуслышание его имя, тогда мы вступаем в опасный мир пустопорожних разногласий, где мономания вещает, стуча кулаками по кафедре, и сомнамбулизм притягивает к себе. Те, кто говорят, что господин W.Н. был Уильям Герберт, граф Пемброк, спорят с теми, кто уверен, что это был Ризли Генри, граф Саутгемптон, и возникают все новые столкновения, вовлекающие в спор таких ученых, как доктор Хотсон, который написал книгу, чтобы доказать, что господин W.Н. был Уильямом Хетклифом, гордостью Грейз Инн, школы бакалавров, и, хотя его теорией пользовались долго, Оскар Уайльд сказал, что это был Уилл Хьюз, молодой актер. Давайте оставим на время все эти рассуждения и посмотрим на сами сонеты.
Традиционный сонет, который елизаветинцы унаследовали от итальянцев, был утонченным и изысканным, чрезвычайно аристократичным и в чем-то неличностным, выражающим любовь к женщине, которая могла существовать и не существовать в реальной жизни. Петрарка оставил великолепные образцы этой формы, и построение итальянского сонета часто называют его именем. Милтон, Вордсворт и Джерард Мэнли Хопкинс пользовались им с большим успехом, но елизаветинцы нашли его непривлекательным, потому что он требовал слишком сложной рифмы. Октава, или восемь строк, представляла тему, и сестет, или шесть строк, раскрывал эту тему или даже противоречил ей. Октава рифмовалась по образцу «абба, абба», так что были только две рифмы: несложная задача на итальянском, где многие слова имеют одинаковые окончания, как amore, cuore, fiore, dolore, но отнюдь не легкая на английском, где рифм мало. С сестетом было легче управиться, так как он допускал сочетания «cde, cde», так же как «cdc, dcd» или (с трудом) «ccd, ccd». Но елизаветинцы предпочли организовать четырнадцать строк в три четверостишия и заключительное двустишие. В этом месте я могу познакомить вас с Майклом Дрейтоном, еще одним выходцем из Уорикшира, поэтом, хорошо известным Шекспиру. В цикле, названном «Зеркало Идеи» и опубликованном в 1594 году, имеется действительно прекрасный сонет:
Главное достоинство сонета Дрейтона, кроме его драматичности, согласование разговорного ритма с требованиями строгой лирической формы, и о неподражаемой простоте его языка приходится говорить, используя заезженное слово «искренность». Это не лирическое упражнение; слова звучат так, будто они пережиты. Сэр Филипп Сидни учил английских создателей сонета, что поэзия нечто большее, чем безделушка, созданная для женского удовольствия, или вялая игра в мяч под сенью летней беседки. В первых сонетах «Астрофила и Стеллы» он воображает себя никому не известным начинающим поэтом, ищущим свой предмет и стиль.
Как ни горько признать, история этого цикла сонетов была правдива. Сидни был Астрофилом, а Стеллой была Пенелопа Девере, сестра графа Эссекса. Его любовь была безнадежна; она вышла замуж за лорда Рича и стала бедняжкой Пенни Рич, так как брак оказался несчастливым. Женитьба Эссекса на вдове Сидни (по воле случая, дочери Уолсингема) в чем-то улучшила положение. Итак, сонеты были написаны подлинной страстью и разбитым сердцем.
Когда Шекспир обратился к сонетам, он воспевал в них реального человека, и мы предполагаем, что это было одно и то же лицо. Авторы сонетов придерживались определенных правил: восхищение неизбежно перерастало в чрезмерное обожание, боль принимала масштабы космической катастрофы, но героями были реальные люди, и их переживания были искренни. Самый ранний из сонетов, разошедшийся по рукам в многочисленных копиях, должно быть, поразил своих читателей очаровательным недоумением, так как одна традиция формы была безжалостно нарушена. В сонете были любовные фразы, вроде «прелестный скряга», «растратчик милый» или «сравню ли с летним днем твои черты?», но они были обращены не к женщине, а к молодому человеку. Означало ли это склонность к педерастии? Не обязательно; возможно, просто желание вызвать эстетический шок через язык гетеросексуальной любви, который верно служит выражению дружбы и восхищения. Мужчина в двадцать девять лет может восхищаться красотой юности; если он поэт, он найдет верные слова, и только человек наивный решит, что правильные слова предполагают неправильные отношения. И страсть, выраженная в ранних сонетах, не заключает в себе никакого желания физического обладания. Скорее наоборот: старший торопит младшего с женитьбой, так как его необыкновенная красота должна быть передана потомству.
Молодым человеком был, по моему мнению, Саутгемптон. Те, кто горячо поддерживают притязание Уильяма Герберта, поскольку он так точно совпадает с господином W.Н., имеют серьезные основания. Мать Герберта, графиня Пемброк, и сестра сэра Филиппа Сидни, хотела, чтобы молодой граф женился, но он не выказывал желания: ситуация точно такая же, как у Саутгемптона. Возможно, эта известная покровительница науки и искусства попросила Шекспира написать стихи для ее сына, чтобы незамедлительно воспользоваться его умением убеждать. Возможно, она уже прочитала речи Венеры и считала, что легче одержать победу с помощью стихов, чем давать советы скучной прозаической лексикой. О литературной восприимчивости графини Саутгемптон нам ничего неизвестно. Но Пемброк не приезжал в Лондон до 1598 года, и не хочется думать, что сонеты были написаны в отчаянной спешке, с того года до конца века: более того, в сонетах есть упоминание о длительной разлуке и драматурга-поэта (отправился в путешествие?) с любимым другом и об очень давней дружбе — не меньше трех лет; есть также упоминание о праздновании («Свое затменье смертная луна пережила») шестидесятитрехлетия королевы в 1596 году и радость по поводу выхода ее из затянувшегося критического периода. Пемброк, как свидетельствует посвящение Первого фолио, был добр к Шекспиру в более поздние годы, но в девяностых у Шекспира был только один знатный друг и покровитель.
Нежелание Саутгемптона обзаводиться наследниками едва ли так уж сильно волновало Шекспира, что он не мог спокойно спать по ночам; отсюда убеждение некоторых ученых, что так называемые «родовые» сонеты были заказаны, возможно, графиней, на которую Шекспир изящно ссылается в своем третьем сонете («Для материнских глаз ты — отраженье / Давно промчавшихся апрельских дней»). Ему, вероятно, заплатили золотыми монетами, которые он мог послать домой в Стратфорд. Деньги были нужны: театры закрылись, и тяжело представить, что зарплата скупо выдавалась Уиллу беззаботным красивым юношей, который называл себя другом, а не работодателем. Подарки Уилл получал, но они не заменяли постоянную зарплату, выплачиваемую за сделанную работу. Я иногда думаю, что в фискальной метафоре четвертого сонета содержится косвенная мольба поэта о деньгах:
После того как сонет был прочитан, Уилл мог сказать: «Коль скоро мы заговорили о деньгах, мой господин…»
Если Саутгемптон не горел желанием жениться, это могло объясняться не только тем, что ему не хотелось расставаться с преимуществами холостяцкой свободы, но также и тем, что он питал отвращение к женщинам, возможно, только временное; может быть, это была поза, получившая поддержку в его окружении. Иметь мальчика на содержании или целовать и обнимать друзей-мужчин своего возраста считалось своего рода изысканным платонизмом. Более того, в разгар эпидемии чумы было бы самоубийством шататься по борделям или приводить женщин из города для ночных удовольствий. Кто-то спал с придворными дамами, немало рискуя при этом: королева сурово наказывала осквернителей ее фрейлин (так случилось с Рэли, а также с Пемброком и Саутгемптоном). Конечно, не было недостатка в достойных партнершах, с которыми можно было переспать, — от жен простых граждан до аристократических любовниц, — но по какой-то причине или по различным причинам окружение Саутгемптона, в период приобщения Уилла к радостям аристократической жизни, предпочитало смесь бедуинской стоянки, содержащегося в порядке монастыря и эллинистической целомудренной любви. Уилла не могли шокировать свидетельства гомосексуализма; возможно, он сам имел к нему склонность, в конце концов, он был членом театральной труппы. На сексуальную ориентацию елизаветинских актеров, возможно, влиял тот факт, что мальчики исполняли женские роли, и делали это хорошо. Уилл, конечно, воспел хвалу мужской красоте. Если это делалось ради завоевания высокого положения, то он делал это легко и охотно.
В качестве профессионального советника молодого графа в вопросах брака Уилл чувствовал себя неуверенно. «У меня самого есть жена и сын, мой господин, я вполне доволен жизнью». — «Да, оно и видно: ты чересчур доволен всем, вот почему ты не едешь домой, чтобы навестить семью». И скорее всего, именно так все и было: трудно представить себе Шекспира, галопом скачущего в Стратфорд, как только заканчивался театральный сезон или театры закрывали по причине чумы или бунта. «Все женщины непрерывно ворчат, Уилл, ты сам не раз показывал это на сцене. Выход один: вырезать у них язык, как у Лавинии». Что ж, Уилл мог читать Саутгемптону комедию об укрощении строптивой женщины, заканчивающуюся семейным счастьем, основу которого составляет мужское превосходство. Пьеса была впервые поставлена, судя по всему, в 1594 году. Шекспир, возможно, работал над ней в период службы у графа, черпая сведения об Италии от своего господина или от его приятелей-лордов, вернувшихся из путешествия. Он все больше походил на итальянцев в своих комедиях, и весь солнечный свет и элегантность он получал из вторых рук. Его Италия напоминала кьянти лондонского разлива.
Пьеса «Укрощение строптивой» не была аристократической комедией, она вся пропитана театральным духом, но ее вполне могли поставить любители в доме Саутгемптона. Комедия открывается интродукцией, или прологом, не имеющим никакого отношения к пьесе, которая следует за ним, но этот пролог обретает смысл, если мы рассмотрим положение Уилла в то время. Пьяного уорикширского медника, Кристофера Слая, разыгрывают, устраивая для него мистификацию: он пробуждается от похмельного сна, и ему говорят, что он знатный господин, который потерял память. Оказавшись в красивой спальне, он совершает целую серию комических смешных деревенских оплошностей, а затем начинается пьеса «Укрощение строптивой», поставленная актерами из интерлюдии. Уилл сам был уорикширским деревенщиной, внедренным в спальню знатного господина. «Да спросите вы Мериан Хеккет, толстую трактирщицу из Уинкота, знает ли она меня», — говорит Слай. Уинкот, или Уилмкот, был деревней матери Шекспира. И в пьесе есть замаскированное напоминание Саутгемптону, что его поэт уже сослужил ему хорошую службу:
Уилл избегает упоминать свое собственное имя: «Слаи не мазурики. Загляни-ка в хроники. Мы пришли вместе с Ричардом Завоевателем». Если мы подпишемся под теорией Джойса о том, что брат Уилла захватил его постель, тогда этот текст становится пророческим. Уилл появляется перед нами в маске, хотя и в прозрачной: человек, который лудит пьесы, который пытается быть Кристофером, как Марло, является, по существу, рабом. Это, конечно, довольно слабо аргументированная фантазия.
Еще одна комедия, и далеко не столь удачная, была, конечно, сочинена исключительно для воспитанной публики. Это была комедия «Бесплодные усилия любви», которая, вероятно, датируется концом 1593 года. Шекспир взял на заметку одну из пьес Лили, написанных для труппы «детей Королевской капеллы и Святого Павла». Это были утонченно-изысканные и довольно очаровательные комедии, изобилующие напыщенной игрой слов (Лили с его романом «Эвфуэс» уже доказал, что вполне способен снабжать желающих подобным материалом). Эти маленькие пьесы не предназначались для общедоступных театров: их нежные лепестки завяли бы под чесночным дыханием невзыскательного зрителя. Их ставили при дворе королевы и в частных домах. Кружку Саутгемптона они, вероятно, нравились, или они старались показать, что это им нравится. В 1590-х годах некоторые из пьес были опубликованы: «Галатея», «Мидас», «Эндимион», все это добротные классические темы; их медоточивый язык и наивные, причудливые образы можно было исследовать на досуге. Шекспир исследовал их и потом создал свою собственную прекрасную придворную комедию, полную язвительных каламбуров, большого количества разговоров и аллюзий иностранных путешествий. «Бесплодные усилия любви» почти болезненно аристократична.
Ее тема целиком совпадает со взглядами кружка Саутгемптона на красивую жизнь. Главные герои: король Наварры, Бирон, Лонгвиль и Дюмен — поклялись держаться подальше от женщин в течение трех лет и заняться каким-нибудь учением. Сами имена, в таком контексте, вызывали смех. О Генрихе Наваррском ходила слава как о мужчине, который не мог прожить без женщин и трех дней, не то что лет. Его приближенные, маршал Бирон и герцог де Лонгвиль, были также известными ловеласами. Что же касается Дюмена, или де Майена, он был главным врагом Генриха Наваррского в Католической лиге и так же хотел разделить наваррское заточение в монастырь на три года, как молиться святому Мартину Лютеру.
Обет безбрачия после интриг, забавных событий в значительной степени сочинения сонетов (пьеса показывает, что Шекспир овладел формой сонета) неизбежно нарушается; гетеросексуальная любовь должна победить. Бирон сражен наповал, несмотря на свое сопротивление, Розалиной, одной из придворных дам королевы Франции:
Смуглая леди и отвращение к похоти, которую мысленно рисует в своем воображении Троил, думая о Крессиде. Говорит ли Шекспир о себе? Есть также Розалина в «Ромео и Джульетте», она не появляется на сцене, о ней только говорят, что одно прикосновение к ее бедру бросает в дрожь. Позднее, в «Как вам это понравится», Розалинде предстоит стать девушкой, достойной любви, а не только вожделения.
В комедии содержится много намеков на Школу Ночи, и педантичный Олоферн выглядит как карикатура на мага и чародея Харриота у Ради. Дон Армадо, ненастоящий испанец, тщеславный, смешной, стремящийся привлечь внимание, меланхоличный, увлеченный служанкой, возможно, сам Ради, каким желал видеть его Саутгемптон: граф Эссекс научил его ненавидеть этого могущественного и тщеславного человека. Шекспир пускает стрелы в Джорджа Чапмена, автора таинственной и запутанно метафизической поэмы «Ночная тень», где он называл Ночь своей любовницей и общался с духами. Чапмен, без сомнения, является Соперником-Поэтом, человеком, который видел в Саутгемптоне Нарцисса, в то время как Шекспир превратил его в Адониса. И вот Чапмен в одном из сонетов:
Этот сонет, возможно, написан в 1594 году, когда Чапмен опубликовал «Ночную тень». Ему тогда было тридцать четыре, впереди еще сорок лет творчества. Для большинства он является человеком, который говорил ясно и громко и имел дерзость перевести Гомера, что побудило Джона Китса написать панегирический сонет. Но он был также искусным драматургом и автором сюжетно-тематических поэм, которые не уступают «Геро и Леандру» Марло, равно как создателем собственных запутанных произведений. В нем есть энергия, и порой его стих звучит с шекспировской мощью.
В первых строках «Ночной тени» Чапмен, похоже, бросал камешек в огород Шекспира, упоминая о «кастальских чашах». В эпиграфе к «Венере и Адонису» говорится о «рыжеволосом Аполлоне», подающем поэту «чаши, полные кастальской воды», то есть кристально чистой воды вдохновения. Но, как считает Чапмен, в шекспировской поэме слишком сильно плотское начало, поэт слишком чувственен, и поэтому не способен создать нечто возвышенное. Язвительное замечание, но Шекспир тоже умел быть язвительным, в его сонете о Чапмене припрятаны свои камешки.
В сонетах запечатлена неравная дружба, подпорченная ревностью не только к сопернику-поэту. Саутгемптон недолго продержался в положении женоненавистника: Уилл сильно влюбился, как мы увидим, в смуглую женщину, и более молодой, более красивый, более знатный мужчина увел ее. Но сначала ему предстояло научиться любить женщин, и «Бесплодные усилия любви» были только теоретическим уроком, который давал более опытный в делах любви мужчина. Необычная поэма анонимного автора появилась в октябре 1594 года, и нам позволительно предположить, что в ней записано любовное приключение, в котором принимали участие и Шекспир, и его покровитель. Называлась она «Уиллоуби, его Авиза, или Правдивый портрет скромной девы и целомудренной и верной жены». Герой, скрытый под инициалами Н.W., ужасно хочет переспать с прелестной молодой женщиной, которая является женой хозяина постоялого двора. Он обращается к «своему близкому другу W.S.» с просьбой помочь ему добиться успеха. В поэме упоминаются «новый актер» и «старый драматург», и (в 43-й части, которая написана прозой) мы узнаем, что «эта Комедия грозила превратиться в Трагедию, судя по тому несчастному и удрученному состоянию, в каком оказался Н.W.». W.S. убеждает своего друга продолжать осаду, но Авиза не отдает предпочтения ни одному из них.
Подобного рода огласка, независимо от того, случилась ли эта история на самом деле или была выдумана, была достаточно нежелательна для Саутгемптона, которому приходилось думать о своем положении; простой драматург едва ли имел право называть себя его другом. Возможно, именно осенью 1594 года Уилл захотел разорвать эти узы, как бы сладостны они ни были, и отказаться от положения прирученного поэта, живущего в великолепном доме. Дружба, возможно, продолжалась, но настало время актеру-драматургу вновь заняться своей карьерой.
Прошло почти два года с тех пор, как насильно закрыли театры, и в мае 1594 года возобновились постановки в театре «Роза». Стали образовываться новые труппы. Нед Аллен, который служил в труппе лорда-адмирала до службы у лорда Стренджа, теперь вернулся в свою старую труппу и реорганизовал ее. Фердинандо Стенли, лорд Стрендж, получил в сентябре 1593 года титул герцога Дерби, но в апреле следующего года он умер при таинственных обстоятельствах и с ужасными болями, некоторые говорили, что его погубили колдовские чары. Опекаемым им актерам пришлось искать нового покровителя, и они нашли его в лице Генри Кэри, лорда Хансдона, лорда-камергера.
«Слуги лорда-камергера», самая большая труппа актеров того времени, с самым великим драматургом всех времен, наконец состоялась. В октябре 1594 года они нашли театр — в полном смысле слова Театр, одно из двух предназначавшихся для постановок пьес зданий в Шордиче. И когда они начали давать представления, Уилл Шекспир был с ними.
Глава 10
ЛЮБОВНИЦА
В новых пьесах Шекспира четко прослеживаются свидетельства его пребывания в среде аристократов, и дело совсем не в острословии и каламбурах, лошадях, сворах гончих, великолепных шелках и золотых тренчерах[39]. Возникла, например, довольно крупная ссора между друзьями Саутгемптона и соседями Саутгемптона. Друзьями были братья Данверз — сэр Чарлз и сэр Генри, сыновья сэра Джона Данверза, сельского магната и мирового судьи. Соседями были сэр Уолтер Лонг и его брат Генри, чье поместье находилось неподалеку от поместья Саутгемптона близ Тичфилда. Уже довольно давно между этими семьями возникла вражда, корни которой затерялись, возможно, в войне Алой и Белой розы, но неприязнь, существовавшая ранее, обострилась в 1594 году, когда сэр Джон Данверз, восседая в судейском кресле, осудил за разбойное нападение одного из слуг сэра Уолтера Лонга. Сэр Уолтер силой освободил слугу, и после соответствующей жалобы судье следующей ассизы (выездной сессии суда присяжных) сэр Джон имел удовольствие видеть сэра Уолтера за решеткой в тюрьме Флит. Тогда, чтобы преподать должный урок, он осудил еще одного из слуг сэра Уолтера, которого обвиняли в убийстве. Когда сэр Уолтер вышел из тюрьмы, то вместе со своим братом стал инициатором уличных драк между своими сторонниками и сторонниками сэра Джона, в результате один слуга был убит, а другой серьезно ранен. Лонги начали преследовать саму семью Данверз. Генри писал оскорбительные письма сэру Чарлзу, называя его лжецом, дураком, щенком, глупым мальчишкой и обещая, что отхлещет его веревкой по голой заднице. Сэр Чарлз очень рассердился. В сопровождении своего брата и нескольких своих людей он пришел на постоялый двор в Кошэме, где Генри и сэр Уолтер обедали с несколькими благородными друзьями, и дважды ударил сэра Генри дубинкой. Генри вытащил шпагу и ранил сэра Чарлза. Сэр Генри Данверз вытащил пистолет и выстрелил в своего врага-тезку, который упал и вскоре скончался. Братья Данверз сбежали и скрылись у графа Саутгемптона, который, несмотря на предписание об их аресте, организовал для них побег во Францию.
Шекспир, конечно, не мог не воспользоваться столь драматическим сюжетом, но, естественно, перенес действие в далекое прошлое и украсил его экзотическими деталями. Он никогда не стремился обращаться непосредственно к современным сценам, их он оставил новому сатирическому направлению, но порой в его придуманное прошлое внезапной вспышкой врываются события, происходившие на его родине. Конфликт Данверз-Лонгов вдохновил его представить «древнюю вражду» между двумя семьями из Вероны, где, по иронии судьбы, юноша из одной семьи влюбляется в девушку из другой. История эта старая и хорошо известная. Последний раз ее изложил по-английски рифмоплет Артур Брук за два года до рождения Шекспира. Вдохновившись делом Данверз-Лонгов, Шекспир теперь попытался создать новый вид трагедии — итализированной, а не в духе Сенеки, насыщенный язык которой превосходит по яркости пролитую кровь.
Интересно заметить, что три пьесы: «Два веронца», «Ромео и Джульетта» и «Венецианский купец» — были написаны друг за другом, или сразу же после периода службы у Саутгемптона, и что действие всех трех происходит в районе Вероны. В «Бесплодных усилиях любви» Олоферн внезапно делает ничем не обусловленную отсылку на Венецию и декламирует:
Венеция означает для Шекспира и расположенную в семидесяти милях от нее Верону: ее надо было увидеть, чтобы оценить по достоинству. Не брал ли с собой Шекспира Саутгемптон, бывавший там? Или Флорио так много рассказывал Уиллу об этом городе (даже рисуя Великий канал и точное местоположение Риальто), что Шекспиру начало казаться, будто ему знакомы эти места, хотя он никогда не бывал там?
«Два веронца» на сцене провалились, и это, должно быть, признал и сам Шекспир. Он пытался сделать для общедоступного театра то, что сделал для домашнего театра Саутгемптона, а именно: написать пьесу, блещущую остроумием, возвышенным языком, каламбурами, романтической любовью, спорами молодых аристократов, и перенести действие в страну, напоенную страстью, солнцем, сверкающими клинками. Общедоступный театр принял бы ее, если бы пьеса имела также занимательный сюжет и обаятельных героев, а этого в «Двух веронцах» нет. Сегодня пьесу ценят за две вещи: лирическую песню «Кто Сильвия?» (хотя популярной ее сделал скорее Шуберт, чем Шекспир) и слугу Ланса, преданного, как водится у англичан, несчастной дворняжке Кребу. Хозяин Ланса Протей заявляет, что само его имя свидетельствует о непостоянстве его характера и привязанности, что сильно контрастирует со столь непритязательной верностью. Такой подход очень характерен для Шекспира.
Два дворянина не воздают должного Вероне, но этот город слишком хорош, чтобы пропадать зазря, и им на смену приходят «Ромео и Джульетта», которые сделали Верону более значимой, чем она, вероятно, была на самом деле; если иностранцы посещают сегодня Верону, то только из-за того, что Шекспир поместил туда действие «Ромео и Джульетты». Нет нужды распространяться о достоинствах этой впервые появившейся романтической трагедии. Мастерское включение разговорной речи в первой сцене; использование всего сценического пространства для показа межсемейной вражды; лихость, с которой обрисованы главные герои, — все это сразу настраивает нас на великолепное зрелище. Шекспир, возможно, даже чересчур словоохотлив, но его слова согреты лирическим огнем (монолог Меркуцио о «царице Меб», во время сочинения которого Шекспир уже, возможно, думал о написании «Сна в летнюю ночь»), В противовес же есть приземленность няни Джульетты. Примечательно, что такое обилие действия должно было сосуществовать с таким большим количеством статического лиризма, как, например, в сонетах Хора, и что рифмованное двустишие наставлений брата Лоренцо, совершенно лишенное занудства, обозначает паузу, canto fermo, объединяющую игру контрастов. Шекспиру было тридцать, возможно, тридцать один, когда он написал пьесу, он уже не был молод, но эта пьеса удачнее всего увековечивает и жар юной любви, и агрессивный настрой молодости.
Как ожесточение двух семей, хорошо известное Саутгемптону, могло быть взято в качестве отправной точки для этой пьесы, так ожесточенность, имевшая более общественный характер, к которому Саутгемптон имел только косвенное отношение, возможно, послужило толчком для создания «Венецианского купца». Весной 1594 года граф Эссекс, который, по мнению Саутгемптона, был всегда прав, официально обвинил известного врача Родриго Лопеса, португальского еврея и придворного лекаря, в сговоре с испанскими агентами с целью отравить королеву. Причина обвинения крылась в неприязни и зависти, которые имели чисто личный характер. У Лопеса были хорошо налаженные связи с Португалией, Португалия была ближайшей соседкой Испании, и Уолсингем, как глава секретной службы, счел Лопеса весьма подходящей фигурой для использования его в качестве агента для передачи информации к английским шпионам и от английских шпионов на Иберийском полуострове. После смерти Уолсингема в 1590 году Эссекс сам пользовался услугами Лопеса. Эссексу казалось полезным, для снискания расположения королевы, поставлять ей, в качестве личного дара, разрозненные куски информации, полученные из Испании через Португалию. Но Лопес, более преданный королеве, чем Эссексу, передал свою информацию непосредственно ей. Когда Эссекс, сияя от радости, приблизился к трону, чтобы сообщить горячие новости из Иберии, королева сказала ему, что ей они уже известны. Эссекс возненавидел Лопеса за эту двойную игру и решил отомстить ему.
Ему представился удобный случай, когда некий человек по имени Тиноко сознался, что он вместе со своим сообщником, которого звали Феррата, был послан в Англию, чтобы убедить Лопеса работать в пользу Испании, и что Лопес, в знак своего согласия, принял от испанского короля очень ценное ювелирное изделие. Лопеса арестовали и допросили, но, тщательного изучив все его личные бумаги, не обнаружили ничего криминального. Теперь королева обвинила Эссекса в преступном намерении и в гневе отослала его прочь. Эссекс был в ярости и зиму 1593/94 года посвятил составлению судебного дела против Лопеса, настолько правдоподобного, чтобы генеральному атторнею пришлось принять меры. Лопесу было предъявлено обвинение в ратуше в конце февраля 1594 года, и судья, побуждаемый как антисемитскими предрассудками, так и действительными свидетельствами, нашел его виновным в заговоре против королевы. Лопес, а вместе с ним Тиноко и Феррата, были приговорены к повешению и четвертованию в Тайберне. С вынесением приговора возникла некоторая задержка: королева продолжала сомневаться в вине своей маленькой обезьянки, как она называла Лопеса, и грандиозное публичное развлечение с тройной кровавой бойней отложили до июня.
Можно представить мальчишеский восторг Саутгемптона, когда он узнал о победе лорда Эссекса над своей королевой и своим врагом, — восторг, который Шекспир, вероятно, нашел весьма безвкусным. Движущей силой всего этого дурно пахнувшего дела была не столько королева, сколько жажда личной мести. Жестокость казни усилил всеобщий смех, который поднялся в толпе, когда Лопес, с веревкой на шее, клялся перед ножом мясника, сверкающим на солнце, что он любил королеву столь же преданно, как Иисуса Христа, — двусмысленное заявление со стороны еврея. Эссекс и его приближенные, должно быть, присутствовали на казни. В тот прекрасный июньский день они стали свидетелями бойни, происходившей под одобрительный свист и улюлюканье граждан с жевавшими сладости детьми на плечах. Аттракцион закончился, и все разошлись по домам. Никто не сомневается, что Шекспира там не было. Но он воспользовался всеобщей неприязнью по отношению к евреям, написав пьесу, в которой еврей — негодяй, однако не предатель, а ростовщик. Варавва в «Мальтийском еврее» — макиавеллевское чудовище; Шейлок просто и в буквальном смысле хочет вырезать фунт мяса у неисправного должника.
Шейлок, вопреки принятому в шекспировское время обычаю, вместе с тем не лишен симпатичных черт, что вполне естественно для нашего века, но елизаветинская публика видела только толстоносого ростовщика в засаленном длиннополом кафтане из грубого сукна. По окончании судебного процесса Шейлок уходит спокойно, человек подавлен, он жалуется на плохое самочувствие и, униженный, исчезает со сцены. В конце пьесы он не забавляет, как Варавва, публику своими устрашающими проклятиями и вызывающим поведением. Он реален, и он более похож на Шекспира, чем Шекспир — на чопорных христиан той невыносимой и нетерпимой Венеции. Шекспир не считал позорным стремление зарабатывать деньги и не видел ничего плохого в повышенном интересе к ним, пока ему самому не приходилось отдавать их. Фунт мяса — это, конечно, чересчур, но чудовищность этого предложения как-то сходит на нет, если принять во внимание, что Шекспир работает на двух уровнях. Во-первых, поскольку в пьесе никто не умирает, ее нельзя считать трагедией, следовательно, она должна быть комедией, хотя в ней нет также и никакого смеха, а есть только странный привкус лирического антисемитизма. Во-вторых, в пьесе существует аллегорический уровень, и здесь символы более важны, чем характеры. Пьеса о плоти и золоте. Плоть живая и через музыку любви способна сделать прекрасным грязный покров гниения; золото мертво, но из него, как из личинки, развивается ненависть. Плоть нельзя взвесить на весах, как золото, и для любви, как выясняют поклонники Порции, нельзя установить стоимость, как если бы она была ценным металлом. Золото искупает свои грехи, когда оно материализуется в кольцо, символ брака, и само небо тогда готово щедро инкрустировать его золотой патиной. На повествовательном уровне пятый акт не нужен; на уровне символическом он дополняет поэтическую картину.
В «Ромео и Джульетте» деятельный Меркуцио наслаждается звуками чудесной музыки. Шекспир ощущает в себе буйство народной фантазии, которая нуждается в более полном воплощении, чем ослепительная, но неуместная каденция. Четвертая пьеса этой группы, «Сон в летнюю ночь», является комедией, явно написанной по случаю чьей-то свадьбы. Сейчас комедии строят на размолвках любовников. Но чтобы такая размолвка возникла, сами любовники должны разочароваться в своих чувствах или свадьбу должно расстроить решительное вмешательство третьих лиц. И Шекспир вводил волшебниц. С появлением сэра Джеймса Берри и Инед Блайтн волшебники испортились и стали капризными, но в Уорикшире Уилла они были грубыми и опасными, среди них не было Тинкербелла. Они были скорее демонами, чем фигурками в балетных тапочках, не чрезмерно злобными, но, пользуясь теологическим термином, не связанными договором силами. Они были дохристианскими божествами, низведенными до уровня лесных духов. Нет и намека на какие-то причуды в языке, которым награждает их Шекспир.
Итак, мы соглашаемся с тем, что пьеса «Сон в летнюю ночь» написана по случаю бракосочетания важных особ. Чьего же бракосочетания? 26 января 1595 года «слугам лорда-камергера» было приказано играть на свадьбе в Гринвиче, в присутствии королевы и всего королевского двора. Женихом был граф Дерби, сын давнего покровителя «слуг лорда-камергера»; невеста была… впрочем, мы скоро вернемся к ней. Считается, что «Сон в летнюю ночь» поставили по этому случаю: пьеса не требует длительных репетиций (вызов к королевскому двору с требованием новой пьесы редко оставлял много времени для репетиций), поскольку она состоит из отдельных эпизодов, любовных, волшебных сцен, которые можно репетировать по отдельности. В пьесе имелись все необходимые для бракосочетания компоненты, кроме марша Мендельсона, но время пошло на пользу этому упущению. Для демонстрации способностей «слуг лорда-камергера» пьеса была превосходна. Если в ней не нашлось места для трагической риторики, зато имелась трагическая пародия, которая была нисколько не хуже.
Невестой была Элизабет Вир, дама, на которой отказался жениться Саутгемптон. В отчаянии лорд Берли перестал настаивать на своем и благословил парочку, в которой жених не проявлял таких колебаний. Но с высоты своего гнева, вызванного непокорностью своего подопечного, он наложил на него штраф в пять тысяч фунтов, оценив в такую сумму отвергнутые чувства леди Элизабет, как будто они были сделаны из драгоценного металла. Решение вполне в духе «Венецианского купца», если только он видел его. Предполагают, что после счастливого бракосочетания своей внучки с лордом Дерби Берли отменил штраф.
Если так, то у Шекспира появился удобный предлог попросить у своего покровителя и друга денег. Существует устоявшееся мнение, что Саутгемптон дал ему — не одолжил, а именно выдал — тысячу фунтов, в те дни громадную сумму. Поскольку труппа «слуг лорда-камергера» была образована на основе совместного акционирования, Шекспир нуждался в капитале, и Саутгемптон снабдил его необходимой суммой. Если Шекспир действительно получил какие-то деньги, это могло быть только сто фунтов, сумма достаточная для приобретения своей доли акций, но легенда относительно тысячи фунтов возникла, главным образом, из-за последней сцены «Генриха IV», второй части, где Фальстаф говорит своему другу, мистеру Шеллоу, деревенскому судье: «Мистер Шеллоу, я должен вам тысячу фунтов». Если Шеллоу мог наложить лапу на такую сумму, тогда намного легче представить, что ее выдал Саутгемптон. И если Шекспиру не пришлось возвращать деньги, то потому, что Саутгемптон предпочитал эквивалент в «фунт мяса».
С открытием театра в Шордиче Шекспир, долгое ученичество которого закончилось, всерьез занялся карьерой драматурга. Здание театра было добротным, его построил Джеймс Бербедж, который, начав жизнь плотником, стал выдающимся актером и даже руководил «слугами графа Лестера», когда Шекспир был еще ребенком. Бербедж приобрел в 1576 году землю в Шордиче: всего лишь полоску пустующей земли, заросшей сорняками, где не было ничего, кроме костей и собачьего дерьма. Землевладелец, Джайлс Аллен, не имевший никакого отношения к Неду, сдал ее в аренду на двадцать один год. Было оговорено, что с возобновлением аренды не возникнет никаких затруднений. На этой земле, очищенной и выровненной, Бербедж построил прекрасный театр, призвав на помощь своего шурина, очень богатого бакалейщика Джона Брейна, который предоставил большую часть денег. Возведенное ими здание стало прекрасно оборудованным домом для «слуг лорда-камергера», возглавлял которых сын Джеймса Бербеджа Ричард.
Дик Бербедж, тремя годами моложе Шекспира, изучал актерскую игру у Неда Аллена. Аллен все еще оставался великим актером, но его мастерство ограничивалось тяжелой риторикой, он не мог играть комические роли, и ему не хватало романтической утонченности, необходимой для новых итальянских ролей любовников. Если Бербедж, что вполне возможно, играл роль Стены в «Сне в летнюю ночь», тогда у него была возможность пародировать стиль Аллена в интермедии «Пирам и Фисба», демонстрируя таким образом сразу все его ограничения.
Тональность слов, вероятно, была та же, что в роли Иеронимо из «Испанской трагедии», которого играл Аллен. Игра Бербеджа отличалась эмоциональной насыщенностью, он обладал прекрасными физическими данными, а кроме того, досконально изучил визуальные возможности новой драмы, включая преимущества реалистического грима. Он был художником-портретистом, а не только актером. В данный момент он и его друзья-актеры больше всего нуждались в репертуаре, новые пьесы были нужны им как можно скорее. Шекспир, недавно обосновавшийся в квартире неподалеку от театра, — у Бишопсгейт церкви Святой Елены, — с головой погрузился в работу.
Теперь он мог целиком посвятить себя нуждам труппы лорда-камергера. Однако приблизительно в это время он серьезно влюбился. Энн в Стратфорде была забыта, или, если он и вспоминал о ней, то вспоминал с чувством вины; его любовные помыслы сосредоточились на даме, и она была достаточно культурна, чтобы играть на вёрджинеле.
Умение играть на вёрджинеле, так точно подмеченное Шекспиром, предполагает, что его возлюбленная была или дамой, занимавшей какое-то положение в обществе (возможно, придворной фрейлиной), или высокого класса куртизанкой, овладевшей искусством гейш. Она была очень смуглой, хотя в то время иметь смуглую кожу, темные волосы или карие глаза было немодно, но поэта восхищает ее черный цвет: «…Я думал бы, что красота сама / Черна, как ночь, и ярче света — тьма!» В одном из сонетов предмет гордости описан более точно, и Уилл смотрит на свою любовницу более трезвыми глазами, чем это подобает любовнику:
На елизаветинских музыкальных вечерах часто раздавались звуки вёрджинелов: считалось, что на них подобает играть девушкам, но порой их использовали менее продуманно
Здесь Шекспир резко выступает против романтического преувеличения, часто присущего любовной лирике, но сам явно преувеличивает, перечисляя недостатки возлюбленной, что выглядит достаточно странно для влюбленного. Это честное стихотворение, но вряд ли какая-нибудь женщина осталась бы им довольна. Если любовница Шекспира оценила его искренность, она, должно быть, обладала исключительным чувством юмора. Или, возможно, получила воспитание, при котором к поэтической лести относились как к величайшему пороку. Легче думать, что Шекспир адресует свой сонет молодому мужчине, который слишком превозносит достоинства своей возлюбленной, мужчина, уже достигший зрелости, читает наставление юноше, только вступающему в жизнь.
Кто скрывался за маской Смуглой леди? Кандидаток-чернушек много. Но сначала надо решить, были ли черными только ее волосы и глаза или же «черный» имеет значение «темный» или «кофейного цвета» и относится к ней в целом. Что в борделях Клеркенуэлла, неподалеку от жилища Шекспира, были темнокожие женщины, мы знаем из случайных упоминаний современников: о марокканке рассуждали Гоббо, pere et fils[44] в «Венецианском купце»; в письме к Томасу Лэнкфорду Денис Эдвардс просит его «позаботиться о моей негритяночке: она, конечно, в „Лебеде“, пивной Дейна на Тернбал-стрит, Клеркенуэлл»; «Люси Негритянка, аббатиса Клеркенуэлла» выведена с «хором монашенок» на рождественском празднике в Грейз Инн в 1594 году. В пьесах Шекспира встречаются люди с темной кожей, начиная с Аарона в «Клеопатре»; положение Отелло показывает, между прочим, что в те дни не существовало никаких предрассудков относительно цвета кожи, однако антисемитизм был распространен. Возможно, влюбленность Шекспира в темную кожу не была поэтической эксцентричностью, хотя первоначальный контакт мог произойти вследствие поэтической любознательности.
Если возникнет желание, можно с позиции triste post coitum[45] рассматривать сонет, начинающийся «Издержки духа и стыда растрата / Вот сладострастье в действии…». Те порывы чувств, которые познал Шекспир со своей Смуглой леди, были весьма бурными и исключительно плотскими. Сила возникающего в результате этого отвращения не уступала им. Трудно представить себе более глубокое отвращение, чем то, которое выражено в фразе: «Had, having, and in quest to have» («Оно владеет, иль владеют им»), где поэт, кажется, слышит свое тяжелое дыхание, как у пса, который гонится за сучкой в течке. Это была плотская страсть, а не любовь, и о женщине лучше всего думать как о неизвестной, инструменте примитивного удовольствия, потом сожаления. Когда друг поэта увел ее от поэта, он забрал предмет потребления — фунт, или много фунтов, плоти. После долгого состояния безбрачия или гомосексуальных шалостей он хотел женщину, не Эту Любовницу или Ту Даму. Все это выглядит отвратительно, и я слышу за сценой звяканье монет.
Тем, кто считают Смуглую леди представительницей белой расы, я предлагаю, прежде всего, кандидатуру Мэри Фиттон. Мэри, или Молл Фиттон, была фрейлиной королевы. Зная, что могло случиться даже с человеком высокого ранга, посягни он на ревниво охраняемую Красоту, Шекспир был очень осторожен. Но если господин W.Н. является другом и покровителем автора сонетов, то господин W.Н. мог быть только Уильямом Гербертом (William Herbert), графом Пемброком. Тогда кандидатура Молл выглядит очень правдоподобной, так как Герберт соблазнил ее. Молл даже родила Герберту в 1601 году сына, прожившего очень недолго. Итак, существуют любовница и друг, и оба ведут себя неискренно. Но на мой слух, оба предположения звучат фальшиво.
Если Шекспир так безумно влюбился в Молл Фиттон, по свидетельствам кокетливую распутницу, не похоже, чтобы она тратила на бедного поэта сокровища своего тела, — там не могло быть никакой надежды добиться успеха; он мог вспоминать о ней не иначе как с печалью и все еще похотливой горечью. Он не стал бы насмехаться над ней. Но «Двенадцатая ночь», написанная при дворе в период беременности и позора Молл, содержит глумливую и шутливую отсылку, которую можно принять только в том случае, если мы считаем, что Шекспир, профессиональный драматург, подвергает в своих драмах осмеянию злободневные придворные слухи, будучи сам глубоко безразличным к персонажу, вовлеченному в них. Сэр Эндрю Эгьючик хвастается своим искусством в танцах, а сэр Тоби Белч говорит: «Так почему все эти таланты чахнут в неизвестности? Почему они скрыты от нас завесой? Или они так же боятся пыли, как портреты миссис Молл?» Хотсон в своей работе «Первая ночь „Двенадцатой ночи“» убеждает нас, что имя госпожи Молл употреблено ради обычной саркастической игры слов. Он предполагает, что меланхоличный дворецкий Мальволио госпожи Оливии является карикатурой на сэра Уильяма Ноулза, одного из придворных королевы, который, хотя был женат и стар, оказывал Молл смешные знаки внимания. В самом имени содержится недвусмысленное указание на его вожделение: Mall voglio (Мальволио) означает «я хочу Молл». Если Шекспир страдал по вине Молл, едва ли он стал бы зарабатывать комический капитал на страданиях другого мужчины.
Самое лучшее — оставить Смуглую леди анонимной, даже выдуманной. Шекспир находился в Лондоне долгое время, и нет оснований думать, что он ограничился одним увлечением. В сонетах мы слышим отзвуки самых обычных переживаний, известных любому мужчине: обладание женским телом, внезапное резкое изменение чувств, страдания покинутого, отказ от своих притязаний в ответ на измену подруги. Шекспир был не Джоном Китсом, страдавшим по Фанни Браун, но реалистом, сознававшим свое раздвоение, а также борьбу черного и белого духов, непреодолимое вожделение первобытной тьмы, которая скрывается во всех женщинах, как в белых, так и черных.
Глава 11
ДВОРЯНИН
Поделиться книгой: