Белла Ахмадулина

Побережье

Льву Копелеву

Не грех ли на залив сменятьдом колченогий, пусторукий,о том, что есть, не вспоминать,иль вспоминать с тоской и мукой.Руинам предпочесть роднымчужого бытия обломкии городских окраин дымвдали – принять за весть о Блоке.Мысль непрестанная о нёмбольному Блоку не поможет,и тот обещанный лимонздоровье чьё-то в чай положит.Но был так сильно, будто естьдень упоенья, день надежды.День притаился где-то здесь,на этом берегу, – но где же?Не тяжек грех – тот день искатьв каменьях и песках рассвета.Но не бесчувственна ли мать,избравшая занятье это?Упрочить сердце, и детейподкинуть обветшалой детской,и ослабеть для слёз о тех,чьё детство – крайность благоденствии.Услышат все и не поймутнамёк судьбы, беды предвестье.Ум, возведённый в абсолют,не грамотен в аз, буки, веди.Но дом так чудно островерх!Канун каникул и варенья,день Ангела, и фейерверк,том золочёный Жюля Верна.Всё потерять, страдать, стареть —всё ж меньше, чем пролёт дорогииз Петербурга в Сестрорецк,Куоккалу и Териоки.Недаром протяжён уютблаженных этих остановок:ведь дальше – если не убьют —Ростов, Батум, Константинополь.И дальше – осенит крестомскупым Святая Женевьева.Пусть так. Но будет лишь потомвсё то, что долго, что мгновенно.Сначала – дама, господин,приникли кружева к фланели.Всё в мире бренно – но не сын,вверх-вниз гоняющий качели.Не всякий под крестом, кто юниль молод, мёртв и опозорен.Но обруч так летит вдоль дюн,июнь, и небосвод двузорен.И господин и дама – тотимеют облик, чьё решенье —труды истории, итог,триумф её и завершенье.А как же сын? Не надо знать.Вверх-вниз летят его качели,и юная бледнеет мать,и никнут кружева к фланели.В Крыму, похожий на него,как горд, как мёртв герой поручик.Нет, он – дитя. Под Рождествокакие он дары получит!А чудно островерхий дом?Ведь в нём как будто учрежденье?Да нет! Там ёлка под замко́м.О Ты, чьё празднуют рожденье.Ты милосерд, открой же дверь!К серьгам, браслетам и оковампривыкла ли турчанка-ель?И где это – под Перекопом?Забудь! Своих детей жалейза то, что этот век так долог,за вырубленность их аллей,за бедность их безбожных ёлок,за не-язык, за не-латынь,за то, что сирый ум – бледнеебез книг с обрезом золотым,за то, что Блок тебе больнее.Я и жалею. Лишь затемстою на берегу залива,взирая на чужих детейтак неотрывно и тоскливо.Что пользы днём с огнём искатьснег прошлогодний, ветер в поле?Но кто-то должен так стоятьвсю жизнь возможную – и доле.14–15 мая 1985Репино

Надпись И. Бродского на подаренной Б. Ахмадулиной книге «Часть речи»

Венеция моя

Иосифу Бродскому

Темно, и розных вод смешались имена.Окраиной басов исторгнут всплеск короткий.То розу шлёт тебе, Венеция моя,в Куоккале моей рояль высокородный.Насупился – дал знать, что он здесь ни при чём.Затылка моего соведатель настойчив.Его: «Не лги!» – стоит, как Ангел за плечом,с оскомою в чертах. Я – хаос, он – настройщик.Канала вид… – Не лги! – в окне не водворёни выдворен помин о виденном когда-то.Есть под окном моим невзрачный водоём,застой бесславных влаг. Есть, признаюсь, канава.Правдивый за плечом, мой Ангел, таковапротечка труб – струи источие реально.И розу я беру с роялева крыла.Рояль, твоё крыло в родстве с мостом Риальто.Не так? Но роза – вот, и с твоего крыла(застенчиво рука его изгиб ласкала).Не лжёт моя строка, но всё ж не такова,чтоб точно обвести уклончивость лекала.В исходе час восьмой. Возрождено окно.И темнота окна – не вырожденье света.Цвет – не скажу какой, не знаю. Знаю, ктосодеял этот цвет, что вижу, – Тинторетто.Мы дожили, рояль, мы – дожи, наш дворецрасписан той рукой, что не приемлет розы.И с нами Марк Святой, и золотой отверстзев льва на синеве, мы вместе, все не взрослы.– Не лги! – но мой зубок изгрыз другой букварь.Мне ведом звук черней диеза и бемоля.Не лгу – за что запрет и каркает бекар?Усладу обрету вдали тебя, близ моря.Труп розы возлежит на гущине воды,которую зову как знаю, как умею.Лев сник и спит. Вот так я коротаю днив Куоккале моей, с Венецией моею.Обосенел простор. Снег в ноябре пришёли устоял. Луна была зрачком искомаи найдена. Но что с ревнивцем за плечом?Неужто и на час нельзя уйти из дома?Чем занят ум? Ничем. Он пуст, как небосклон.– Не лги! – и впрямь я лгун, не слыть же недолыгой.Не верь, рояль, что я съезжаю на поклонк Венеции – твоей сопернице великой.…Здесь – перерыв. В Италии была.Италия светла, прекрасна.Рояль простил. Но лампа, сокровище окна, стола, —погасла.Декабрь 1988Репино

Посвящение Сергею Довлатову

Шла по московской улице в яркий полдень погожего летнего дня мимо бойкой торговли, среди густой человеческой толчеи, – с печалью в глазах с тяжестью на сердце. Эти печаль и тяжесть приходилось еще и обдумывать, и полученный туманный итог означал, что я виновата перед полднем погожего дня: чем он не угодил глазам и сердцу? Бойкость торговли – ее заслуга. Люди – не толчея, они стройно спешат, они молоды, нарядны, возбуждены ожиданием неизбежной удачи.

Среди всего вкратце перечисленного я ощутила себя чем-то лишним, мешающим, грубой препоной на пути бодрого течения. Сумма усталости, недомогания, дурных предчувствий (ненапрасных) – все это следовало убрать с пути цветущего и сияющего дня.

Вдруг мне словно оклик послышался, я подошла к лотку, продающему книги: сторонясь развязного бумажного многоцветия, гордо и одиноко чернели три тома Сергея Довлатова, я приняла их за ободряющий привет из незнаемой превыспренной дали.

Привет такого рода сейчас может получить каждый читатель Довлатова, но я о чем-то своем, еще не знаю о чем.

Менее всего я намереваюсь с умом и здравомыслием подвергать суду моего пристального восхищения его талант, его судьбу, достоинства его сочинений. Скажу лишь, что первое же подобное чтение давно уже стало для меня исчерпывающим сведением, объем его не мог разрастись или измениться.

Мне хорошо известно написанное о Довлатове: блестящие эссе, статьи, воспоминания. Авторы посвящений так или иначе близки Довлатову: друзья его и близкие друзья со времен его молодости, невзгод и вдохновений. Все это люди чрезвычайных дарований и значений, некоторые из них мне весьма знакомы и, без усилий с их стороны, повлияли на ход и склад моей жизни. Я отличаюсь от них – когда думаю и пишу о Довлатове – тем, что никогда его не видела, даже мельком. Это представляется мне настолько невероятным, что даже важным и достойным робкой огласки.

Его лучезарность и тайная трагедийность братски родственны мне. Как же я с ними разминулась?

Мое соотношение с его средой совпало с началом моей жизни. Движение Москва – Питер и наоборот было взаимным правилом, для меня тоже (да и теперь так). Я много слышала о Довлатове, помышляла о нем, его образ прочно обитал в разговорах, в начальных легендах и анекдотах, расцветал в воображении, становился все более рослым и прельстительным, он и сейчас свеж где-то под веками, там и сохранен.

Мы не встретились ни в Питере, ни в Таллине, ни в Михайловском. Но, пожалуй, самым трудным было не встретиться в Нью-Йорке, хотя бы в знаменитом «Самоваре», притягательном для русских. Как-то зашли, слышим: «Только что был Довлатов, подарил самовар, купленный на толкучке».

Я читала его все больше, любуясь устройством его фразы, как бы беспечной, вольной, смешливой, но подлежащей благовоспитанной дисциплине, составляющей грациозную формулу. Если бы не слово, которому Довлатов единственно служил, которым владел, – его обаяние, доброта, юмор, благородство не стали бы достоянием множества людей: они воспомнят его 24 августа 1995 года и в другие дни других лет.

Слова мои рассеянны, сбивчивы, – чтобы содеять их иначе, не хватает прохладной четкости. Но для моей неопределенной цели не надобны иные слова.

Меня не однажды настигали косвенные великодушные приветы Сергея Довлатова – и тот неслышимый утешающий оклик в яркий и печальный полдень погожего летнего дня. Я хочу за все поблагодарить его, как мне быть?

Надо прикрыть веки, очень сосредоточиться – не на большой, а на доброй мысли – и, может быть, заструится, запульсирует утекающий ввысь светящийся пунктир нежного ответного привета.

Август 1995

«Причудливый бродит меж лип господин…»

Анатолию Жигулину

Причудливый бродит меж лип господин,покинув тайком клавесины салона:он бархату предпочитает сатин,седин венценосность венчает солома —здесь некому грех тавтологий прощать:с затычкой в ушах для поимки мелодий,со жвачкой в устах и с загадкой в очахбрезгливо косится юнец мимолётныйна шляпу, чьи злаки – теперь иммортель,я вижу, и шляпы носитель бессмертен.Алмазный мой глаз помертвел и смотрел:чей был он соратник и чей собеседник.С балкона за ним надзирает жена.Изделье французов – её ароматы,брюссельские носит она кружева,отечества сносит она диаманты.Кто сей господин? Он – хозяин иль гостьсредь прочих, наехавших и набежавших?Что шляпа! Зато какова его трость!Аргентума слиток – её набалдашник.И аурумом его перст окольцован,добытым рабами из северных толщ.(Я в сумерках парк посвящу Воронцовым,которые – черточка – Дашковы тож.Я вскорости этой займусь оговоркой,но лацкан сатина под правым плечомукрашен значком, достославный ГеоргийСвятой, разумеется, здесь ни при чём.)Завидев того, кто под липами паркагуляет, надменно я прочь поспешу.Ему неприятна страннейшая пара,ему, но не мне, я её опишу.Другая мне видится странная пара:вот дама – вся в белом, и шляпы вуальлицо затеняет. Я – автор и правомоё – написать: ты таких не видалходящих в обнимку, любезный читатель.Да, дамочка в белом. Наряд полосатеё собеседника. Автор – бестактениль безрассуден. Нельзя описать,как вдоль аллеи проходят те двое:в белом одна, в полосатом другой.Всё говорят о неволе и воле.Каждого помнят, кто мёртв, кто – изгой.Ежели жив, будь сохранен, кто изгнаниз… из всего. Я гляжу из темнав тайну. Больницы белеющий призрак,двое бредущих – Жигулин и я.Июль 1998

«Со мною вот что происходит…»

Б. Ахмадулиной

Со мною вот что происходит:ко мне мой старый друг не ходит,а ходят в праздной суетеразнообразные не те.И он                    не с теми ходит где-тои тоже понимает это,и наш раздор необъясним,и оба мучаемся с ним.Со мною вот что происходит:совсем не та ко мне приходит,мне руки на плечи кладёти у другой меня крадёт.А той —                    скажите, Бога ради,кому на плечи руки класть?Та,                    у которой я украден,в отместку тоже станет красть.Не сразу этим же ответит,а будет жить с собой в борьбеи неосознанно наметиткого-то дальнего себе.О, сколько нервных                    и недужных,ненужных связей,                    дружб ненужных!Во мне уже осатанённость!..О, кто-нибудь,                    приди,                                        нарушьчужих людей                    соединённостьи разобщённость                    близких душ!Евгений Евтушенко1957

«Мы нарушили Божий завет…»

Б. Ахмадулиной

Мы нарушили Божий завет.Яблоко съели.У поэта напарника нет,все дуэты кончались дуэлью.Мы нарушили кодекс людской —быть взаимной мишенью.Наш союз осуждён мелюзгойхуже кровосмешенья.Нарушительница родиласьс белым голосом в тёмное время.Даже если Земля наша – грязь,рождество твоё – ей искупленье.Был мой стих, как фундамент, тяжёл,чтобы ты невесомела в звуке.Я красивейшую из жёнподарил тебе утром в подруги.Я бросал тебе в ноги Париж,августейший оборвыш, соловка!Мне казалось, что жизнь – это лишьпевчей силы заложник.И победа была весела.И достигнет нас кара едва ли.А расплата произошла —мы с тобою себя потеряли.Ошибясь в этой жизни дотла,улыбнусь: я иной и не жажду.Мне единственная мила,где с тобою мы спели однажды.Андрей Вознесенский1972
Вижу четко и нечетко, —Дотянись – рукой подать.Лето, рвы и этой челкиКрасно-рыжей благодать…

Кадр из фильма «Живет такой парень»

«То ли страсти поутихли…»

То ли страсти поутихли.То ли не было страстей.Потерялись в этом вихреИ пропали без вестейЛюди первых повестей.На Песчаной – всё песчанно,Лето, рвы, газопровод,Белла с белыми плечами,Пятьдесят девятый год,Белле чёлочка идёт.Вижу чётко и нечётко, —Дотянись – рукой подать.Лето, рвы и этой чёлкиКрасно-рыжей благодать.Над Москвой-рекой ходили,Вечер ясно догорал,Продавали холодильник,Улетали за Урал.Геннадий Шпаликов

Кабинеты моих друзей

Что-то дождичек удач падает не часто.Впрочем, жизнью и такой стоит дорожить.Скоро все мои друзья выбьются в начальство,и, наверно, мне тогда станет легче жить.Робость давнюю свою я тогда осилю.Как пойдут мои дела – можно не гадать:зайду к Юре в кабинет, загляну к Фазилю,и на сердце у меня будет благодать.Зайду к Белле в кабинет, скажу: «Здравствуй, Белла!»Скажу: «Дело у меня, помоги решить…»Она скажет: «Ерунда, разве это дело?..»И, конечно, сразу мне станет легче жить.Часто снятся по ночам кабинеты эти,не сегодняшние, нет: завтрашние, да:самовары на столе, дама на портрете…В общем, стыдно по пути не зайти туда.Города моей страны все в леса одеты,звук пилы и топора трудно заглушить:может, это для друзей строят кабинеты —вот построят, и тогда станет легче жить.Булат Окуджава

«Чувство собственного достоинства – вот загадочный инструмент…»

Б. Ахмадулиной

Чувство собственного достоинства – вот загадочный инструмент:созидается он столетьями, а утрачивается в момент,под бомбёжку ли, под гармошку ли, под красивую ль болтовнюиссушается, разрушается, сокрушается на корню.Чувство собственного достоинства – вот таинственная стезя,на которой разбиться запросто, но с которой свернуть нельзя,потому что без промедления, вдохновенный, чистый, живой,растворится, в пыль превратится человеческий образ твой.Чувство собственного достоинства – это просто портрет любви.Я люблю вас, мои товарищи, – боль и нежность в моей крови.Что б там тьма и зло ни пророчили, кроме этого ничегоне придумало человечество для спасения своего.Булат Окуджава