Зарубежный детектив (1989)

— Ну и дела, — удивился Янда. — Семь смертных грехов. Они из песчаника?

— Да, из местного. Здесь неподалеку, — Эмила показала на солнце, клонящееся к горизонту, — есть несколько небольших каменоломен. До сих пор из них берут камень для ремонта и реставрации порталов, панельных обшивок стен, оконных проемов…

— Скажите, а кто их так ужасно раскрасил?

— Кваша. То есть Седлницкий. Думаю, под напором эмоций. А может, был слегка…

— Навеселе.

— Ну да, бедняга. Но он утверждает, что только восстановил их первоначальный вид. К скульптурам Матеса Рафаэль относится страшно серьезно. Злится, когда мы называем их кикиморами. Утверждает, что это — одна из вершин примитивного искусства…

— Подождите, — неожиданно вспомнил Янда, — а что же монашки? Неужели они разрешили все это Матесу? Почему не велели отвезти скульптуры куда-нибудь на свалку?

— Не знаю, может, у них было развито чувство юмора, — улыбнулась Эмила. — В монастыре, наверное, особых развлечений не было, так хотя бы это…

— В любом случае вряд ли скульптуры ассоциировались у них с семью смертными грехами. Я не могу распознать ни один из тех, что вы назвали.

— И все же попробуйте угадать, пан капитан. Что означает первая фигура? — Она показала на скульптуру у наружной стены.

— Завтракающий водяной.

— Ошибаетесь, это зависть. Она кусает собственную руку — так ее мучает зависть, ясно?

— А почему у нее лицо зеленое, как трава?

— От зависти же зеленеют. А теперь подумайте, что символизирует вторая кикимора?

— В руке она сжимает что-то вроде кубка — видимо, обжорство и пьянство. Здесь больше подходит бутылка. Довольно забавно получается, скульптура явно удалась. Только почему она так пестро раскрашена?

— Скорее всего Седлницкий испытывает к ней особое расположение, поэтому расписывал с особым старанием. Это же его личная аллегория, — заметила злорадно Эмила. — Ну а следующая?

— Не знаю, что она символизирует, но это повешенный, — заявил Янда уверенно. — Уж я их повидал! То есть… простите… — забормотал он в растерянности.

— Нет, он же не висит на этом столбе, а опирается о него. Правда, шея у него действительно изогнута сильно… Это лень.

— А мне эта фигура с синими глазными впадинами и черным ртом больше напоминает труп… А что за жуткий красный пиджачок и зеленые штаны у следующей скульптуры? Если не ошибаюсь, разврат? Паразитирующий бесстыдник! Впрочем, это моя трактовка… Кстати, что, собственно, считалось тогда развратом?

— Ну… наверное… что-то из области секса. — Эмила опустила глаза. — Каждое отклонение от нормы.

— Верно, это бывает причиной преступлений, — кивнул капитан. — Итак, пятая фигура… нет, не могу догадаться. Какой-то космический вампир. Весь вытянут вверх, белые буркалы вытаращены в небо, а изо рта течет кровь. А может, у художника расплескалась красная краска…

— Тщеславие. Шестой — сморщенный карлик с мошной в руке — жадность, его вы узнали бы легко. Последняя кикимора олицетворяет злобу, это несложно вычислить.

— Разгневанная дама, — улыбнулся Янда. — Заметили, как у нее вздымается грудь? Она — фиолетовая от ярости, это художник точно схватил. Благодарю вас, пани Альтманова. — Янда встал и отряхнул брюки. — Это очень интересно. И поучительно.

— пан капитан, — Эмила тоже встала, — я бы хотела… об этом случае… ужасном… для меня… — Голос у нее сорвался, глаза наполнились слезами.

— О нем позже. Всему свое время. Мы заставляем Петра Коваржа слишком долго ждать. Еще позвольте последний вопрос. — Капитан вновь повернулся к кикиморам. — Что за камень там, у самой дверцы? он должен был стать восьмой скульптурой?

— На этом Седлницкий и строит свою гипотезу, что Матес должен был видеть композицию Брауна в Куксе. — У Эмилы еще слегка дрожал голос. — Там ряд скульптур, символизирующих пороки, венчает ангел смерти. Не знаем, почему Матес не закончил его. Возможно, старость… болезни…

— Откуда вы знаете, что речь идет об ангеле? — засомневался Янда. — Всего лишь грубо отесанная глыба…

— Вам не хватает воображения, — дерзнула заявить Эмила. — Все же совершенно ясно! Ангел сидит, подперев голову рукой. Крылья сложены, он дремлет. Может быть, слишком широко расставлены колени, но такое впечатление из-за просторной одежды, в которой Матес, видимо, хотел сделать глубокие складки…

— Ну хорошо. Еще раз благодарю. Коваржа найдете скорее всего во дворе. А я, если позволите, еще немного погуляю здесь.

3

Петр Коварж проехал Козью площадку, осмотрелся и осторожно свернул в одну из улочек Старого Города. Четверть часа назад куранты неподалеку отбили одиннадцать. Газовые фонари светили тускло, вокруг — ни души.

В середине улицы он изящно развернулся и остановился у дома, богато украшенного лепкой. Вышел из машины, нажал одну из кнопок у входа и, отойдя на проезжую часть, поднял голову к освещенным окнам третьего этажа.

Открылось не то окно, на которое он смотрел, а соседнее. Кто-то выглянул, крикнул: «Ловите!» — и в ту же минуту к ногам поручика упал ключ. Звякнув, он несколько раз подпрыгнул на брусчатке, едва не свалившись в сточную канаву.

На третьем этаже за приоткрытой дверью в просторной прихожей его поджидал пожилой человек. Он принадлежал к такому типу мужчин, которых дамы после шестидесяти — а возможно, и моложе — провожают восхищенными взглядами. Старости пока не удались попытки согнуть высокую стройную фигуру. Его густые серебристые волосы спадали игривой волной на воротник элегантной рубашки в клеточку.

— Добрый вечер, пан поручик, — улыбнулся он вошедшему. — Боюсь, что Йозеф уснул. Поджидая вас, он включил телевизор.

— Что показывали? — молодой человек обул приготовленные для него тапочки.

— Каких-то певичек. Под них лучше всего спится. Пойду поставлю воду вам для кофе. Да и сам не откажусь.

— Яник на меня клевещет, — подал голос капитан, появившийся на пороге комнаты. — Я вовсе не спал, а…

— Размышлял, — закончил за него поручик и пошел вслед за своим начальником. Комнату с эркером освещала только настольная лампа. Темная массивная мебель в полумраке не казалась излишне громоздкой; не бросался в глаза и обычный мужской беспорядок. Как всегда, Коваржем овладело здесь необъяснимое чувство облегчения, спокойствия, уюта.

Когда Йозефу Янде было тридцать, то есть пятнадцать лет назад, от него ушла жена, которой не нравилось частое, а точнее сказать, беспрерывное отсутствие дома молодого криминалиста. Она стала мечтать о семейной жизни с техником, у которого было безобидное хобби — авиамоделирование. Так что он никуда, кроме службы и заседаний клуба, из дома не отлучался. Квартиру при разводе разменяли, причем Йозеф Янда по-джентльменски оставил бывшей жене современную двухкомнатную, а сам поселился в Старом Городе в двух комнатах с соседями, пожилыми супругами Гронеками. Доктор Ян Гронек был когда-то известным пражским адвокатом, и нынешние комнаты Янды служили ему канцелярией и приемной для клиентов. Когда переехал новый жилец, Гронек еще работал в адвокатской конторе. С самого начала отношения между соседями установились добрые, а после смерти пани Гронковой мужчины постепенно стали друзьями.

Доктор Гронек утверждал, что интерес к работе Янды поддерживает в нем жизнь. А сейчас, в семьдесят три, и хорошую форму. «Я еще хоть куда, — недавно с гордостью сказал он Петру Коваржу, — крепкий, как репа. Да и голова пока в порядке, еще кумекает…»

Капитан к самодовольным речам Гронека относился снисходительно. Даже соглашался, что старый адвокат дал ему немало добрых советов, так как знал людей не только с лучшей стороны. При такой богатой адвокатской практике в этом не было ничего удивительного.

Как только старик понял, что в воздухе запахло новым делом, в нем словно возродились жизненные силы. Он быстро приготовил кофе, поставил чашки на поднос, добавив блюдо с кусками пирога, начиненного ревенем. Проголодавшийся Коварж сразу же принялся жевать.

— О, это сказка, — поручик в наслаждении прикрыл глаза. — Которая же из бесчисленной толпы безнадежно страдающих вдовушек сотворила такое чудо, пан доктор?

— Никаких вдовушек, — улыбнулся Гронек. — На этот раз честная замужняя дама. — Он поднял палец к потолку: — Пани Борецка, что живет наверху.

— Это новость! Есть у нас какой-нибудь параграф против нарушителей покоя семейного очага? — Коварж проворно ухватил еще кусок.

— Будешь рисовать, Петр, — капитан принес стопку канцелярской бумаги и карандаш. — Рисовать поручик любит, — поделился он с Гронеком. — Гораздо хуже с написанием бумаг, здесь у него никак не клеится. Всегда в конце концов писать приходится мне. Но завтра сия чаша тебя не минует. Будешь вести протокол. А потом все продиктуешь Ружене, она напечатает. Черт возьми, кончай жевать пирог, оставишь Яника без завтрака.

— В Старом Городе, — бормотал Коварж с полным ртом, — живут в основном одинокие дамы в расцвете лет… — он наконец прожевал кусок, — позаботятся…

Старый адвокат, которому льстили слова поручика, самодовольно посмеивался. Он поплелся в угол комнаты, «чтобы не мешать», и принялся перебирать что-то в буфете.

— Так, прежде всего — план местности. — Коварж пододвинул к себе лист бумаги и нарисовал прямоугольник. — Это главное здание. К нему под прямым углом примыкают два крыла, восточное — над железнодорожными путями и рекой — и западное — над косогором с автомобильной дорогой. — Два прямоугольника дополнили рисунок. — Все здания связаны между собой на всех этажах. Каждое крыло закапчивается башней, которая называется…

— Бастион? — подсказал из своего угла Гронек.

— Верно. В бастионе западного крыла — главные ворота, перед ними мостик через ров. Здесь у нас двор… закрытый первой прямой стеной. Вторая стоит полукругом, так что между ними расположен этот… как его… барбакан. Такой выдвинутый вперед укрепленный дворик. Одна дверца со двора, другая снаружи, от нее ведет тропинка через край леса вниз, к железнодорожному полотну. Так. В барбакане ряд скульптур. Кошмарных. — Коварж быстро нарисовал ряд из семи кружков, потом, чуть поколебавшись, у самой дверцы разместил восьмой, побольше. — Незаконченная скульптура, — пояснил он. — А здесь место, где была найдена убитая. — Около пятого кружка появился знак X. — Моя версия: убийца стоял на нижнем выступе постамента, который, кстати сказать, самый широкий из всех, и сверху нанес смертельный удар. Теперь перейдем в замок.

Янда обошел стол и, встав за поручиком, склонился над его плечом.

— В первом этаже главного здания никто не живет, здесь будет постоянная выставка художественных ремесел. Сейчас помещения ремонтируются, но в интересующее нас время никто из строителей там не работал. Не знаю, бывают ли они там вообще, я пока не видел ни одного. В западном крыле ряд комнат, — в прямоугольнике появились поперечные линии, — в которых размещается коллекция мебели. Теперь восточное крыло, в нем живут. Начнем с края, от бастиона. Здесь большое помещение, сейчас — склад труб и досок для строительных лесов: в замке готовятся проводить капитальный ремонт. Далее квартира управляющего. Прямо со двора можно войти в прихожую. Из нее двери ведут вправо, на кухню и в большую комнату, и влево, в маленькую каморку. В ней постоянно живет Иво Беранек, заведующий хранилищем. В последние дни у него ночевал квартирант. — Петр Коварж пририсовал прямоугольничек второй постели, — архитектор Яначек, занимающийся подготовкой большой выставки. Двоим в этой конуре должно быть довольно тесно.

— Почему этого архитектора не поселил у себя управляющий? — Янда показал на прямоугольники двух гораздо больших комнат.

— Меня это тоже заинтересовало. Потому, ответили мне, что управляющий — человек со странностями, присутствие постороннего мешало бы его работе. И он бы беспокоил сожителя, потому что рисует в основном ночью.

— Ян Рафаэль Седлницкий, — произнес Янда громко. Из темного угла послышался звон стекла: старый адвокат переставлял бокалы.

— Как же, — подал он голос, — знаю, знаю… Пишет монументальные композиции с большим количеством фигур. В первое мгновение ничего не можешь разобрать, а когда рассмотришь, поймешь идею — дух захватывает! Хороший художник. Еще он пишет женские портреты на фоне пейзажа, в них чувствуется влияние итальянского Ренессанса… С удовольствием познакомился бы с ним. С большим удовольствием. Какой он?

Капитан не ответил. Взял план первого этажа и стал рассматривать его вблизи.

— Из этого пока ясно, — заметил он, — что Беранек может контролировать Яначека, и наоборот. Седлницкого — никто.

Коварж тем временем на новом листе нарисовал еще три прямоугольника.

— Второй этаж, — начал он, — в главном здании состоит из анфилады залов, в них сейчас монтируется выставка старой живописи. В боковых крыльях расположено несколько хранилищ. — Карандаш летал по бумаге, — В западном конце длинного коридора — лестница. Этот коридор соединяет выставочные залы, окна из него выходят во двор. Здесь… в восточной части центрального строения… рыцарский зал, видимо, когда-то самый парадный в замке. Национальный комитет использует его сейчас как зал для бракосочетаний. И оформлен он соответственно: стол у стены, над ним государственный герб, на столе ваза с цветами и два подсвечника. Ничего особенного, правда? Но женихи и невесты сюда валят валом. Рыцарский зал нравится всем. На стенах и потолке сохранились старинные фрески. И каждый сюжет словно предупреждает женихов: наберитесь мужества! Очень уместное оформление.

Доктор Гронек оставил в покое бокалы в буфете и, подойдя к столу, начал убирать кофейные чашки на красивый резной поднос.

— И что же на тех фресках? — спросил он с интересом.

— Сцены мне знакомы, а вот имена героев выпали из памяти. Например, тот римлянин, что сам себе сжег над огнем руку.

— Муций Сцевола, — рассмеялся довольный адвокат.

— Точно. Или знаменитый сенатор, который ползал на четвереньках в тюрьме, обреченный на голодную смерть. Потом господин, которого посадили в бочку с набитыми внутрь гвоздями и скатили с горы.

— Знаю… все это из римской истории… как только…

— Хватит об этом, — вмешался Янда. — Яник, унеси наконец свои чашки, освободи стол! Ты, Петр, забыл нарисовать конференц-зал, в который запер после обеда всех обитателей замка. Он же рядом с рыцарским.

Коварж быстро пририсовал квадрат.

— Он, собственно, на границе главного здания и восточного крыла. Входят в него через рыцарский зал. А теперь самое главное: здесь, в углу, — он нарисовал маленький прямоугольник, — стоит раскладушка, на которой смотрит свои сладкие эротические сны наш знакомый Дарек Бенеш. Молодой, подающий надежды фотограф. Ему якобы больше негде было поселиться. У неудобной спальни есть, однако, одно замечательное преимущество — парень может ходить куда хочет и когда хочет, и никто его не проконтролирует. На этом этаже больше никто не живет.

— Наш знакомый? — заинтересовался капитан.

— Есть в нашей картотеке. Поступали заявления, что он приставал к женщинам, пугал их. Случаев насилия, однако, не было. Поэтому отделался довольно легко, но условный срок еще не кончился.

— Кого же он выбирал в жертвы?

— Розы в полном цветении, — ответил Коварж поэтической фразой. — Не слишком молодых, но и не старух… Так, теперь третий этаж. — Он взял новый лист бумаги. — Планировка, по существу, такая же. Лестница… длинный коридор. Залы, в которых будет продолжение экспозиции. А в крыльях — отдельные комнаты, что-то вроде гостиничных номеров. В восточном перегородили комнату и сделали две каморки с отдельными входами. В первой проживает экскурсовод Ленка Лудвикова, у которой постоянно глаза на мокром месте. Видно, слишком близко принимает все к сердцу. Лучше бы у себя убралась — беспорядок там у нее страшный. Вторую каморку занимает Рудольф Гакл, руководитель одного из отделов института охраны памятников, в настоящее время как бы мини-шеф. Дальше, в бастионе, хранится разбитая мебель и прочее барахло, там никто…

— Что за мини-шеф? Хватит шуточек, — прервал его Янда.

— Слушаюсь, Гакл руководит отделом выставок и пропаганды, который сейчас готовит выставку из коллекции, хранящейся в замке. Из его отдела в Клени находится только Яначек. Была еще Залеска… Так что сейчас он командует единственным солдатом. Альтманова и Бенеш занимаются инвентаризацией и работают совсем в другом отделе — кажется, учета и документации. Остаются постоянные обитатели замка: Седлницкий, Беранек и Лудвикова — они, как и другие управляющие и их помощники, подчиняются отделу исторических объектов. В Клени всем заправляет Седлницкий. Сам мне говорил, что он — как капитан на корабле. Еще вопросы?

— Рудольф Гакл! Это уже второй знакомый из замка, — вмешался Гронек, который снова откуда-то вынырнул. Он положил на пустой поднос две бумажные салфетки и высыпал на них окурки из пепельницы.

— Мне тоже это имя что-то напоминает, — повернулся к нему Янда, — только никак не могу вспомнить…

— Да ведь «Река»! Она у тебя там, в шкафу.

— Как я мог забыть! — хлопнул себя по лбу капитан.

— Какая-нибудь книга? Уж не написал ли ее Гакл? — спросил недоверчиво Коварж. — Мне он показался глуповатым.

— Отличная книга. Можешь посмотреть ее, даже взять почитать. Только потом, сейчас надо работать. Значит, в восточном крыле комнаты Лудвиковой и Гакла. Остается западная часть замка.

— Здесь, — Коварж нарисовал еще один прямоугольник, — комната не перегорожена, в ней жили вместе Альтманова и Залеска. Но они поссорились. Поэтому Мария собрала вещи и переселилась в соседний бастион. Как и в противоположном крыле, здесь накидана всякая рухлядь, в основном ненужная мебель. Она немного разгребла ее и поставила кровать. В ссоре этих женщин, как ни странно, виноват не мужчина, а кляуза, которую Эмила написала на Марию.

Янда подровнял листы с планами помещений замка и сложил их в синюю папку.

— Хочешь знать, что я нашел в квартире Залеской? — спросил поручик.

— Скорее всего ничего.

— Да, к сожалению. Все прибрано и все в полном порядке. Денег в доме немного, как и на сберкнижке. Вот… взял с собой хотя бы несколько фотографий, чтобы ты составил о ней представление. Альтманова позволила их одолжить.

— Могу я тоже посмотреть? — попросил старый адвокат.

— Почему бы нет? — разрешил Янда.

На большинстве снимков Мария была запечатлена, видимо, во время работы — об этом свидетельствовали разные замки на заднем плане. Наверное, фотографии делал коллега-любитель. Было также несколько портретов анфас и в профиль. И, наконец, пара фотографий — в купальнике у какого-то бассейна.

— Слушайте! — воскликнул доктор Гронек. — Это та женщина, которая изображена на всех портретах Седлницкого! А я еще обвинял его в подражании итальянскому Ренессансу! Но все дело, оказывается, в ней. Обратите внимание, — показал он Коваржу на покатый профиль с тонким носом и выпуклым лбом. — В пятнадцатом веке такой профиль был очень моден, дамы даже выбривали волосы надо лбом. Ей это не надо было делать. Прекрасная женщина. Большой узел волос на затылке… У красоток эпохи Возрождения были золотистые волосы, впрочем, крашеные. Они покрывали кудри специальной мазью, а потом до умопомрачения сидели под полуденным солнцем. У этой же волосы — как воронье крыло…

— А фигура — словно точеная, — Коварж взял в руки снимок в бассейне.

Янда сложил фотографии в папку и отвернулся. Ему хотелось одернуть Гронека и Коваржа, но вместо этого он сжал зубы и нахмурился. С минуту боролся с волнением — глупым и, как считал, непонятным у человека, много лет расследующего убийства. Но как избавиться от него, когда сталкиваешься с насильственной смертью такой красивой молодой женщины! Впрочем, в случаях с пожилыми людьми он чувствовал себя еще хуже. А о детях и говорить нечего! Убийство — самая большая мерзость, на которую способен род человеческий. Как же случилось, что оно не попало когда-то в число смертных грехов? Почему убийство не стало самой отвратительной скульптурой в барбакане замка Клени? «Оно не может там быть, — подумал он вдруг, — и это правильно. Потому что каждый порок может привести к убийству, а в определенных обстоятельствах — все семь…»

— Что ты делаешь? — услышал он вопрос Коваржа.

— Считает что-то на пальцах, — объяснил Гронек. Янда словно очнулся от сна.

— Какие еще открытия ты сделал, герой?

— Ну… главным открытием была квартира. Сама по себе.

— То есть?