Зарубежный детектив (1989)

— Матерь божья! — невольно вырвалось у него.

— Надеюсь, не схватишь от испуга горячку. Я к ним уже немного привык, — небрежно бросил Коварж.

— Как вы считаете, товарищ капитан, что это за искусство? — чуть подобострастно спросил вахмистр Прокоп, подбежавший поприветствовать шефа.

Янда в ответ что-то прохрипел и снова вынул носовой платок.

— Не знаете, что за направление? Я не очень-то разбираюсь в искусстве, для этого нужно специальное образование… — Прокоп хотел сказать еще что-то, но, увидев быстро багровеющее лицо капитана, сразу умолк.

— Хватит разговоров! — во взгляде Янды, все еще обращенном к кикиморам, появился стальной блеск. От добродушного дядюшки не осталось и следа. — С этой самой секунды конец всем шуточкам. Начинается серьезная работа, голубчики.

Комнату на втором этаже, соседствующую с просторным рыцарским залом, только весьма условно можно было назвать конференц-залом. По субботам, когда в рыцарском зале городской национальный комитет сочетал законным браком молодоженов, она служила подсобным помещением. Проводились здесь время от времени и разные собрания. Но так как в комнате был оборудован маленький кухонный уголок, то чаще всего тут готовили себе пищу наведывавшиеся в замок сотрудники института охраны памятников. Они, правда, могли воспользоваться кухней в квартире управляющею замком, но в ту прокопченную до черноты дыру отваживались войти только закаленные души.

Сейчас, собранные поручиком Коваржем, в конференц-зале сидели все обитатели замка и ждали, как им казалось, слишком долго. К тому же с одной стороны окна комнаты упирались в крутой склон, а с другой во двор выходило всего одно окно. Но оно было прорублено в старой толстой крепостной стене, так что из него все равно ничего не было видно. Поэтому всем казалось, что они полностью отрезаны от мира.

— Хорошо, что здесь нет камер для обреченных на голодную смерть, — заговорил маленький очкастый Яначек. — Нас бы определенно посадили туда. А у меня, как назло, разыгрался аппетит!

— Мучение голодом — это первая ступень, — заметил Иво Беранек.

— Интересно, — подхватил Яначек, — кого первым подвергнут следующей ступени. Нас здесь много, есть из кого выбирать. — Он окинул взглядом собравшихся. — Семеро. Как кикимор.

— Думаю, первым пойдет Кваша, — предположил Иво. — Ведь он же ее нашел.

— Заткнитесь! — заорал Рафаэль. Он сидел не на стуле, а на полу у стены и выглядел страшно подавленным.

— Не будут же нас снова допрашивать, — всхлипнула Ленка. — Ведь этот… поручик… записал все наши данные: кто кем работает, где был ночью, кто что помнит… И сказал, что завтра подпишем протокол… — Ленка целый день ревела, хотя и не очень любила Марию. Время от времени она вытирала лицо мокрым платком, постепенно стирая губную помаду, краску с ресниц, с искусно подведенных глаз, и ее личико приобрело детское и наивное выражение

Неожиданностью для всех было то, что сидела она, прижавшись к Рудольфу Гаклу. Более того, Рудольф обнимал ее и, успокаивая, гладил по волосам. Они впервые так откровенно демонстрировали свои отношения.

— Почему вы постоянно говорите только о нас семерых, — впервые за все время подал голос Дарек Бенеш, неподвижно сидевший в углу на раскладушке. — Ведь ее мог убить кто угодно: житель деревни, матрос, рабочий каменоломни… да любой бродяга. Из нас же никто…

— Только у нас есть ключи от входа в барбакан, мудрец, — дружески ответил Иво.

— Для некоторых такой замок совсем не проблема, — не сдавался Дарек. — Его можно открыть проволокой, спичкой, конским волосом — я читал об этом. Или сделать слепок.

— Зачем неизвестному бродяге открывать замок, если можно было напасть на нее на тропе? Или в любом другом месте? — возразила Эмила. — Нет, уважаемые, хотим или не хотим, но мы замешаны в этом. Я знаю, — добавила она назидательным тоном, — что правда станет для всех неприятным сюрпризом. Но до нее обязательно доберутся.

— Как бы поиски этой правды не затянулись, — высказал опасение Яначек. — Не хочется ходить по земле с пятном потенциального убийцы.

— Ну перестань, не плачь, — принялся уговаривать Гакл Ленку, которая снова разревелась. — Ну как дитя малое… Черт возьми, чего мы здесь ждем?

— Вроде бы должен приехать какой-то капитан. Пойду посмотрю. Нет уже никаких сил терпеть, — заявила Эмила и направилась к двери.

— Мне, конечно, нет до этого никакого дела, Эмила, — Иво изобразил попытку преградить ей дорогу, — но поручик всем нам категорически запретил покидать эту комнату. Не стоит его злить.

— Катись к черту, — отрезала Эмила и вышла в рыцарский зал.

— Какова, а? — оживился Гакл. — Всегда была тише воды, ниже травы. Кто бы мог подумать! И с Марией в последнее время беспрерывно ссорилась.

— Не только она, кое-кто еще, — взглянул на него Яначек.

— Например, вы, пан архитектор, — отплатил ему Гакл.

— Спокойно, спокойно! — Иво замахал руками. — Позавчера она жаловалась на меня в институте, хотела докладную написать. И что же — я ее за это убил?

— Пока неизвестно, — пискнул Дарек.

— А тебе сейчас надо бы помолчать. Ты… не хочу оскорблять. На твоем месте я сидел бы тихо-тихо, как курица перед престольным праздником, — ты первый пойдешь под нож.

Дарек принял слова Беранека слишком близко к сердцу: побледнел и скрючился на своей раскладушке.

— Мне плохо, — захныкала Ленка.

— Что они там делают так долго? — повторил Рудольф Гакл.

Неожиданно для всех отозвался Рафаэль Седлницкий:

— Обыск в наших комнатах, — сказал он тихо. — Взяли у меня запасные ключи.

Как у каждого хорошего начальника, у Янды была привычка лично контролировать точность донесений своих подчиненных. Поэтому он тщательно осмотрел замки обеих дверей, ведущих в барбакан, и не обнаружил каких-либо внешних повреждений. В то, что не обнаружено следов лазания через слишком высокие стены, пришлось поверить на слово: сползти на гребень стены из окна башни, как это сделал молодой ротный Коуба, ему уже было трудновато.

— Прокоп, — обратился капитан к вахмистру, — позвони в речную полицию. Надеюсь, те суда еще не покинули нашу территорию. Звякни нашим, пусть ребята посмотрят на бывшего мужа Залеской, да и на других родственников. Близких, конечно. Потом… ладно, иди, тебе кто-нибудь принесет список, куда еще позвонить. Пойдем, Петр, сядем на ступеньки, доложишь. Пока — общие сведения для ориентировки.

— Их семеро, — Коварж вынул блокнот.

— Как тех уродин, — капитан кивнул в сторону кикимор.

— Интересно, зачем они их здесь держат?

— Для воспитания вкуса и так далее… Ладно, продолжай.

— Управляющий замком — Ян Седлницкий. По образованию художник, тридцать пять лет, не женат. Постоянно живет здесь, другой квартиры не имеет. Вчера вечером был в ресторане и крепко там нализался. Ушел сразу за Залеской, то есть около половины первого. Даже директор этого кабака не помнит точного времени. Седлницкий якобы хотел догнать и проводить Залеску, но был, по его словам, пьян в стельку. Смутно помнит, что несколько раз падал. А на горе, у леска, который здесь называют заказником, свалился окончательно. Но лежал довольно далеко от тропы. Как туда попал, не знает. Проснулся от холода и росы, когда запели петухи. Более точное время назвать не может. Пришел в себя и направился к барбакану, где и обнаружил убитую. Ему якобы стало плохо, и он не знает, сколько времени там был и что делал. В городской отдел позвонил в шесть часов девять минут.

— Когда Залеска пришла в ресторан?

— Со слов Беранека — это еще один занятный тип — где-то после девяти. Мне удалось из него вытянуть что было это примерно в четверть десятого. Итак, Иво Беранек двадцать пять лет, разведен. Живет здесь, заведует коллекцией. Это не то же самое, что управляющий замком или смотритель, понимаешь? Коллекции — это картины, мебель, фарфор… Здесь в замке они сложены в хранилище.

— Не считай меня идиотом. Какая профессия у Беранека?

— Учился девяти специальностям, не доучился. Десятая — учет и систематизация коллекций. Не знаю, где его раскопали. Скорее всего взяли из-за недостатка кадров. Если хочешь, можешь познакомиться с его прежними местами работы. Чего здесь только нет…

— Я прочитаю. Когда он ушел из ресторана?

— В полночь. Утверждает, что знает это точно. Якобы так устает от инвентаризации, что решил уйти пораньше: хотел с утра быть в форме.

— Шел тропой по косогору через барбакан?

— Да.

— Никого не встретил, ничего не видел.

— Конечно.

— Дальше. Кто еще был в том уютном заведении?

— Дарек Бенеш, фотограф, двадцать шесть лет, не женат. Слушай, это имя мне что-то напоминает. Боюсь, этот мальчик не совсем чист.

— Выясним. Когда пришел… ушел…

— Прибыл после девяти, перед самым появлением Залеской. А ушел почти сразу после ее прихода, не прошло и пяти минут. Сразу направился домой, то есть в замок, залез в постель, немного почитал, потом уснул. Утверждает, что ничего не знает.

— Что делает в замке? Живет здесь?

— Только в настоящее время. А вообще проживает в Праге у разведенного отца и его подруги. В замке проводится инвентаризация. Не хочу снова поучать тебя, но это что-то среднее между ревизией и оформлением документации. На каждый предмет заводится карточка, куда заносятся все известные данные и приклеивается фотография. Фотографирует весь этот хлам Бенеш.

— Значит, инвентаризация. А я думал, здесь готовят какую-то выставку.

— И это тоже. Поэтому здесь столько народу. Инвентаризацией руководит некая Альтманова, фотографирует Бенеш, перекладывает барахло Беранек. Помогала им и Залеска, потому что была крупным специалистом. Стоило ей бросить взгляд, и она уже знала, что, к примеру, вон тот разрисованный стеклянный кубок — семнадцатого века. Поэтому их институт разрешил ей доступ в Хранилище, хотя она и не из отдела инвентаризации. Кроме того, Залеска была душой готовящейся выставки старого европейского искусства, хотя руководитель подготовки экспозиции — Рудольф Гакл. В институте он возглавляет маленький отдел выставок и пропаганды. Залеска была его подчиненной. Выставкой занимается также архитектор Карел Яначек, сорока лет. Ну и наконец, есть здесь еще девочка на побегушках, девятнадцатилетняя куколка Ленка Лудвикова. Постоянный экскурсовод.

— А все другие что, какие-то непостоянные?

— Сезонные. Их принимают только на лето. А эта — сотрудница института и круглый год живет в замке. Постоянное место жительства… наверное, есть у нее где-нибудь мама или папа. Гакл, Альтманова, Яначек и Лудвикова утверждают, что вечером и ночью были в своих комнатах.

— Рудольф Гакл… Это имя мне где-то встречалось.

— А мне нет. Видно, согрешил, когда я еще сидел за партой. Хотя он еще далеко не старый. Тридцать лет. Мужчина в самом соку.

— Я не о том. Знаю его фамилию потому, что он что-то написал… что-то интересное… Проклятый склероз! Седлницкого я сразу вспомнил. Недавно была его выставка в Праге, привлекла к себе внимание.

— А мое внимание привлекла Альтманова. Эмила. Одного возраста с Залеской. Вместе учились, остались подругами после института. Полтора года вместе жили в Праге. Эмила переехала к Марии из какого-то отдаленного полуразрушенного замка, который, наверное, уже рухнул. Другого жилья у нее нет, поэтому не удивлюсь, если она по наследству станет хозяйкой квартиры первой категории…

— Что ты мелешь, — не понял капитан и вдруг начал хлопать себя по бокам. — Черт возьми, я сижу на муравейнике!

— Это чепуха, у них здесь всего лишь тропа. Так вот, в последнее время верные подружки здорово между собой ругались, и Залеска даже выгоняла Альтманову из квартиры. Сказала мне об этом Лудвикова, а точнее, успела сообщить между всхлипываниями, потому что беспрерывно ревет.

— Что тебя очень тронуло.

— Это не мой тип. И вообще здесь нет женщин…

Их разговор прервал скрип дверцы. Оба оглянулись. Появилось растерянное лицо ротного Коубы:

— Я ей говорил, — он откашлялся, — что никто не смеет вам мешать…

Но мимо него на верхнюю ступеньку лестницы уже проскользнула молодая женщина. Янда с Коваржем встали.

— Я — Альтманова, — сообщила она им. — И пришла спросить: quousque tandem? До каких же пор? Я имею в виду нашу изоляцию. Понимаете, все проголодались, нервы — как струны, и вообще… Вам это не пойдет на пользу.

Оба внимательно посмотрели на женщину. Коварж сравнил ее с типичным капитаном женской футбольной команды, которая где-то нюхнула классического образования и при любом удобном случае выставляет это напоказ. Зато Янде она поправилась. Сам довольно высокий и крепкий, он всегда был равнодушен к хрупким созданиям. К сожалению, напомнил он себе, женщины, подобные этой, легко могут манипулировать тяжелым предметом с полуострой гранью…

— Вы совершенно правы, — кивнул Янда. — Сейчас все организуем. А вы подождите меня здесь, мне необходимо с вами поговорить.

Оп прошел с поручиком во двор. Эмила осталась ждать. Ей казалось, что время ползет неимоверно медленно, еще медленнее, чем в конференц-зале. Она начала прохаживаться, со злобой отшвыривая попадавшиеся под ноги голыши и неприязненно поглядывая на ротного Коубу, который терпеливо стоял на ступеньках с таким видом, будто ничто его не касается.

Наконец появился Янда. Извинился за долгое отсутствие и послал Коубу к Коваржу.

— Пойдемте, пани Альтманова, — улыбнулся он ей, — если не боитесь муравьиных троп, можем сесть на ступеньки и поговорить.

— Допрос? — спросила она хмуро, садясь рядом с капитаном на ступеньку и теребя в руках носовой платок.

— Ну что вы, ведь вы же все рассказали поручику Коваржу. Завтра нужно будет только повторить, чтобы занести в протокол, понимаете? Возможно, вспомните что-то еще, сегодня вы очень взволнованы… Я же хочу расспросить вас как специалиста совсем о другом. Но пока не забыл: после того, как поговорим, съездите с Петром Коваржем в Прагу и окажете ему одну любезность — покажете квартиру умершей, которая… хм… является ведь и вашей.

— Вы хорошо информированы, — заметила она язвительно, а про себя чисто по-женски подумала: «Хорошо, что перед поездкой сюда мы с Марией убрались в квартире».

— Поручик и двое или трое его коллег вас не задержат надолго, — успокаивающе добавил Янда.

— Понимаю и подчиняюсь необходимости, — кивнула Эмила. — Полиция еще никогда не выворачивала наизнанку мою квартиру. Но человек должен испытать все. Для чего я вам нужна как специалист?

— Чтобы вы растолковали мне, что это за художественные произведения, — указал он на странные скульптуры. — Вначале они меня немного испугали, мой подчиненный даже опасался, как бы я не заболел на нервной почве.

— Поначалу они потрясают каждого. Мимо них равнодушно не пройдешь, правда? — Лицо ее немного проявилось. — Они действительно вас интересуют?

— Можете, конечно, подумать, что я хвастаю или пытаюсь произвести на вас впечатление, что считаю почти невозможным, но я действительно интересуюсь изобразительным искусством. Иногда хожу на выставки, что-то смотрю, читаю. Я видел выставку папа Седлницкого и жду — не дождусь, когда, как вы говорите, выверну наизнанку его квартиру и обнаружу новые полотна… Знаете, я хорошо помню сравнительно недавнюю моду на поп-арт, но такое искусство, наверное, еще никто не выдумывал.

Эмила кивала и с гордостью глядела на кикимор.

— Так расскажите, кто и когда их создал и зачем. В общем-то, мне понятно, почему вы их с таким благоговением сохраняете. Ведь это уникальные творения.

— История их такова… — Эмила похлопала себя по карманам вельветовых брюк.

— Курите? — догадался Янда и предложил ей сигарету.

— Благодарю. — Она наклонилась к огоньку зажигалки.

— А теперь рассказывайте.

— О создателе этих скульптур известно, — начала Эмила, — что звали его Матес. Мы, правда, не знаем, имя это или фамилия. В молодости был вором, даже грабителем — это уже ваша область, пан капитан. Только в те времена с такими не нянчились и сажали надолго, а не на два-три года, как сейчас.

— Ошибаетесь… — начал было Янда, но Эмила махнула рукой и продолжила рассказ.

— В общем, вышел он из тюрьмы уже в зрелом возрасте. Даже в перезревшем. Что дальше? О таких несчастных во все времена заботились разные благотворительные организации. Так было и в середине прошлого века. В то время замок Клени арендовал у дворянского рода женский монастырь, кажется, урсулинок. У них здесь было что-то вроде педагогической школы для послушниц ордена, отсюда они разъезжались по всему миру. Им как раз нужен был садовник, и они наняли старого Матеса. Вам будет небезынтересно знать, что вел он себя здесь как паинька, короче, руки не распускал. Да и возраст уже не тот. Он был рад, что у него есть крыша над головой, что может хорошо поесть, а от работы в саду не надорвешься. В свободное время вырезал из дерева фигурки. Ему приписывают несколько работ из раздела народного творчества нашей коллекции. Большинство из них сделано на религиозные темы по довольно примитивным каноническим шаблонам. Но умело. А потом обуяла его гордыня.

— Решился на создание большого произведения?

— Точно. Как родилась идея — неизвестно, но существует предположение, что побывал он в Куксе, и это вдохновило его. Как утверждает Рафаэль Седлницкий, садовник мог ездить туда за какими-нибудь саженцами. Мне это кажется притянутым за волосы. К тому же, как сами изволите видеть, нет и намека на влияние Брауна. Только тема. Но, утверждают, что и Маттиас Браун заимствовал тематику то у Бернини, то у Калло… В конце концов, аллегорические фигуры, олицетворяющие семь смертных грехов, в прошлые века не были редкостью. Но, я считаю, Матес несколько изменил принятую когда-то трактовку этих образов. Сейчас их скорее можно назвать олицетворением наиболее отрицательных черт характера, а в целом нельзя не согласиться: здесь выбраны действительно самые гнусные человеческие пороки. Это тщеславие, жадность, зависть, разврат, обжорство с пьянством, злоба и лень.