Варвар в саду

Могила Руссо не единственный камень, навевающий мысли о бренности. На высоком левом берегу речки Онетты, через которую перепрыгивает причудливый мостик, находится «Могила Незнакомца». Летом 1791 года тридцатилетний неврастеник совершил здесь живописное самоубийство. «Victime de l’amour»[107], как он сам назвал себя, просил в письме, адресованном маркизу Жирардену, похоронить его «sous quelque épais feuillage»[108].

Воды пруда изливаются, падая водопадом. Около водопада, естественно, Грот наяд. Неподалеку «скамейка королевы», с которой Мария Антуанетта{267} смотрела на гробницу философа, отражающуюся в недвижности вод. Каменный прямоугольник благородных пропорций сереет среди травы. Тополя очень высокие. Когда дует ветер, сухие зеленые пламена становятся похожи на ангелов Тинторетто{268}.

Эрменонвиль, тонкий инструмент трогательных переживаний и раздумий, изрядно поврежден временем. Часть строений рассыпалась в прах. Нет уже Алтаря дружбы, Обелиска пасторальной музы, нет также и Пирамиды, воздвигнутой в честь буколических поэтов — от Феокрита до Геснера.

Сейчас парк является собственностью Tourning Club[109]. Сюда приезжают экскурсии, и толпы туристов несутся по дорожкам, обозначенным в путеводителе. Могила Руссо — et voilà[110]. Водопад — tiens, tiens, tiens[111]. Алтарь мечты — c’est à droit[112]. Воздух, отяжелевший от сырости и вздохов, дух маркиза де Жирардена заслоняет рукой глаза и плачет. Потому приезжать в Эрменонвиль нужно ранней весной или поздней осенью. Наяды спят. Водопад молчит, и спущенное озеро вокруг Тополиного острова лежит как грязевое зеркало.

Возвращение

Прелести провинции: отсутствие чувства симметрии, атрофия инстинкта времени и отвержение тупых правил.

Большое нужно искусство, чтобы узнать, где останавливается автобус, едущий из Эрменонвиля в Париж. «On ne sait jamais»[113], потому что иногда у моста, а иногда возле табачной лавки. Я поставил на табачную лавку и выиграл. Едем сквозь ночь.

Остановка в Санлисе. На остановке, обнявшись, плотно прилипнув друг к другу, утонув друг в друге, целуются солдат и девушка. Водитель кашляет. Потом нажимает на клаксон, включает фары, после чего поворачивается и улыбается пассажирам. В конце концов трогает, но очень медленно, чтобы солдат мог не слишком резко оторваться от девушки и на углу вскочить в автобус. По радио (а может, из музыкального автомата) жалуется Эдит Пиаф{269}:

La fille de joie est belle Au coin de la rue là-bas Elle a une clientèle Qui lui remplit son bas[114].

Когда через двадцать пять лет я опять приеду сюда, Пиаф будет уже мертвой звездой, как Мистингетт{270}. Однако с людьми моего поколения, с людьми, пережившими туже самую войну, я смогу найти общий язык, упомянув как бы невзначай ее фамилию.

Через двадцать пять лет. Сколько же поколений карпов ляжет в ил на дне пруда у дворца Шантийи! И только Сасетта останется тем же самым, и улетающая на небо добродетель бедности будет подобна недвижной стреле Элеата{271}. Благодаря Сасетте я дважды вступлю в ту же реку, и время, «мальчик, играющий в камешки», на миг будет благосклонно ко мне.

Я вновь в движении. Спешу к смерти. Перед глазами Париж — грохот огней.