Крепость

— Я бы предложил вам пройти в боевую рубку, — задумчиво сказал Бахирев. — А то вляпает еще сдуру…

— Разве что сдуру, — отмахнулся Эбергард и как будто сглазил. Рвануло так, словно из преисподней выскочил маленький дьявол и, прежде чем убраться к месту постоянного жительства, успел покуролесить. Именно такое сравнение пришло Эссену в голову чуть позже, когда он осматривал результат этого единственного за весь бой попадания, вдыхая уже подзабытый едкий запах сгоревшей шимозы. И, несмотря на малый калибр, ущерб этот снаряд нанес серьезный.

Такова уж была удача неизвестного японского наводчика, что именно его снаряд, пойдя по навесной траектории, ударил в броневую палубу крейсера почти у самого мостика. Не пробил, естественно, только спалил в устрашающем жаре краску вокруг, однако поднял в воздух смертоносный веер раскаленных осколков. Сразу четверо матросов были ранены, однако сравнительно легкие раны от мелких осколков японского снаряда — полбеды. Главное же, один из них, особо удачливый, ухитрился найти цель среди тех, кто находился на мостике "Рюрика".

Наполовину оглушенные взрывом, Эссен и Бахирев даже не услышали, как всхлипнул, оседая, адмирал Эбергард, и лишь крик сигнальщика, бросившегося к падающему, заставил их обернуться. Несколько секунд спустя они уже склонились над ним, но это уже ничего не могло изменить — крохотный, совсем не страшный на вид осколок ударил в горло, вскрыв его, словно бритвой. Глаза старый адмирал открыть еще успел, попытался что-то сказать, а вот закрыть их сил уже не хватило. Вот так, глядя в пронзительно-синее небо, и умер командующий Черноморским флотом, герой проигранной войны, незаслуженно оболганный и забытый потомками адмирал Андрей Августович Эбергард. И, в отличие от многих, ему нечего было стыдиться. Он сделал все, что мог, кто может — пускай сделает больше.

Какие мысли были в тот момент в головах адмирала Эссена и капитана первого ранга Бахирева, наверное, не поняли даже они сами, однако когда командир "Рюрика" отдавал приказ, Эссен даже не попытался остановить его. Носовая десятидюймовая башня самого мощного в этих водах крейсера мягко развернулась, и оба орудия извергли потоки желтого, почти невидимого в ярком солнечном свете пламени.

Для главного калибра "Рюрика" это были выстрелы в упор. Первый снаряд ударил в надстройку транспорта и лопнул огненным шаром, превратив все, что находилось на палубе корабля, в груду перемешанного с человеческим мясом и костями металлолома. Однако все это было уже неважно, потому что второй снаряд попал в борт, точно напротив машинного отделения. Проникающая способность фугаса невелика, но сейчас перед ним была не прочнейшая стальная броня, а всего лишь тонкий лист металла, который он прошил, как бумагу. И разорвался внутри, среди раскаленных котлов.

С мостика "Рюрика" это выглядело так, словно там, где только что находился транспорт, родился вдруг небольшой вулкан. Взорвавшиеся котлы разнесли половину корпуса корабля, превратив его в стремительно проваливающиеся в пучину железные ошметки. Облако пара, пронизанное изнутри огненными всполохами, поднялось вверх на десятки саженей, и разве что чудом можно объяснить, что посланные с русских кораблей шлюпки смогли подобрать в месте, где разверзся ад, двоих японцев, раненых, контуженных и страшно обожженных, но живых…

— …и сейчас Господь дал нам возможность отомстить подлому врагу. Мы выйдем против японцев, как бы сильны они ни были, и победим!..

Слетают с голов матросские бескозырки. Опускается в море гроб с телом адмирала Эбергарда. Японцев вышвырнули еще раньше, прожили они совсем недолго, да и не старались врачи особо. Главное, они смогли ответить на вопросы. Естественно, никто их не добивал, но и не церемонился, когда глаза пленных окончательно закрылись. За борт, и без каких-либо церемоний. Только булькнули, скрываясь в кильватерной струе крейсера. Враг есть враг, и на русских кораблях, команды которых в большой степени были укомплектованы ветеранами той войны, это хорошо понимали. И, надо сказать, информацию о том, куда они попали, естественно, без упоминания, по чьей милости, нижние чины встретили спокойно. Наверное, события последних дней морально подготовили их к чему угодно, да и, в любом случае, они были элитой Балтийского флота. Плюс они верили… Да что там верили — знали: их корабль лучший, и японцев способен просто давить. Слегка шапкозакидательское настроение, но это нормально для русских, а в такой ситуации, как сейчас, энтузиазм лучше уныния.

В кают-компании "Рюрика", в которую, по этому случаю, пригласили и офицеров вновь пришвартовавшемуся к борту крейсера "Херсона", известие о том, что они провалились в прошлое, было встречено с еще большим энтузиазмом. Тем более, не так далеко назад и провалились, родные живы, и если, даст Бог, они переживут намечающуюся бойню, то назад вернуться смогут. Естественно, были и нехорошие моменты, у кого-то там, в будущем, остались еще не родившиеся здесь дети, у самых молодых — невесты, друзья… Но как раз молодые об этом думали не так много, предвкушение скорой битвы перевешивало и закрывало остальные мысли. И лишь Эссен и Бахирев, да, может быть, еще несколько офицеров постарше сейчас понимали: лезть в бой надо срочно, иначе эмоции перегорят, и эйфория сменится унынием.

Сейчас эти двое, вновь, как и в прошлую войну, привыкая к роли пусть и небольших, но вершителей судеб, голова к голове склонились над картой. Эссен молчал, менее сдержанный Бахирев шепотом матерился под нос. Опытнейший штурман, когда-то обошедший эти моря вдоль и поперек, он понимал ситуацию, пожалуй, даже лучше Эссена, и она его совсем не радовала. Наконец, тяжело вздохнув, он выпрямился и подвел итог:

— И что, спрашивается, этому проклятому японцу стоила оказаться на нашем пути днем ранее. Тогда бы мы смогли куда больше.

— Вы считаете, Михаил Коронатович? — невозмутимо поинтересовался, опускаясь в свое любимое кресло и неспешно раскуривая толстую гаванскую сигару, Эссен.

— Ну, разумеется. Сегодня первое августа. Попади мы сюда неделей ранее, то могли бы успеть хоть на помощь артурцам, хоть к Владивостокскому отряду. Начни мы движение вчера — успели бы хотя бы в Корейский пролив. Сейчас мы опоздали всюду.

Эссен задумался, кивая Гловой в такт мыслям, а потом встал, опять склонился над картой…

— Да, опоздали. Но не совсем. Кое-что еще можно сделать.

— Не успеваем, никак, — поморщится Бахирев.

— К самому бою, разумеется, не успеваем. Но так ли нам надо оказаться в этом бою?

— В смысле? — Михаил Коронатович резко повернулся. — Это вы о чем?

— О том самом. Вот представьте себе, что было бы, окажись мы, к примеру, там, где пытались прорваться из Артура? Кстати, вы себя с нами тогдашними уже не ассоциируете, заметили? Да и я, честно говоря, тоже, но это уже неважно. Главное в том, что максимум, что бы мы сделали, это приняли на себя часть снарядов, предназначенных другим, только и всего. Может быть, с нашей помощью удалось бы кого-то потопить, но общего расклада сил это никак бы не изменило. Не те у флота командиры тогда были… есть, а нас бы как равных вряд ли приняли. Далее. Успеваем мы на помощь отряду Иессена. И что дальше? Обнаружив в составе нашей эскадры броненосец — а именно за него, скорее всего, приняли бы наш "Рюрик" — Камимура бы просто отошел. Преследовать его не получилось бы, тот, старый "Рюрик", который сегодня потопят, слишком тихоходен, бросать его одного нельзя, а гнаться за японцами в одиночку… Вчетвером они могут и победить. Скорее всего же, мы получим обмен ударами и взаимные серьезные повреждения, которые нам, в отличие от японцев, быстро не устранить. По сути, наш корабль можно было бы считать вычеркнутым из активных действий. И зачем тогда, спрашивается, мы здесь?

— Но, даже сохранив первый "Рюрик" и избежав повреждений "России" и "Громобоя", можно было бы продолжить крейсерские операции.

— Крейсерами войны не выиграть, кажется, мы в этом уже убедились, — досадливо поморщился Эссен. — Можно нанести противнику серьезные потери, но и только. Победу делают тяжелые корабли, способные контролировать океан. Нет, если бы у нас было время, я согласился бы с вами, Михаил Коронатович, негоже оставлять своих без помощи. Но сейчас все это — пустые умствования. И потому нам стоит использовать преимущества, которые дает нам именно тот факт, что мы опоздали к этому бою.

— Преимущества?

— Да, господин капитан первого ранга, преимущества, и немалые. А если вы их не видите, то до орлов на погонах вы еще не доросли. Не в обиду сказано, но ситуацию надо видеть целиком, не ограничивая поле зрения несколькими кораблями.

— И что же вы предлагаете? — было заметно, что Бахирев серьезно уязвлен.

— Атаковать, Михаил Коронатович, атаковать. Вы подумайте сами, — Эссен заложил руки за спину, прошелся по салону и менторским голосом продолжил. — Японцы, конечно, в том сражении победят, но вот вопрос, сохранят ли они свою боеспособность? Достоверной информации по поводу того, какие повреждения они тогда получили, мы не имеем — они ее после войны предпочли не распространять, но это говорит всего лишь о том, что досталось им всерьез. А вот курс их нам, наоборот, известен. А теперь представьте себе: японская эскадра, крейсера всерьез избиты, боекомплект практически расстрелян, скорость упала. Возможно… Нет, даже наверняка выведена из строя часть орудий. В экипажах потери, а те, кто остался в живых, измотаны. Вы понимаете, к чему я клоню?

— В такой ситуации "Рюрик" способен справиться с ними всеми, — задумчиво кивнул Бахирев.

— Именно, Михаил Коронатович, именно. И даже если нам при этом достанется, все равно японцы лишатся разом половины своих броненосных крейсеров. Фактически, быстроходное крыло их эскадры перестанет существовать, и при Цусиме Рожественский будет иметь куда больше шансов, чем в нашей истории.

— Ему бы еще нормальные снаряды, — пробормотал Бахирев.

— Пока что японцы об этой проблеме не знают, — хищно усмехнулся Эссен. — И сейчас они его боятся, так пускай боятся еще сильнее.

— А что делать с пленными?

— Высадим куда-нибудь. В конце концов, захватим транспорт, запихнем их туда и отправим во Владивосток.

— Я о наших пленных, которые сейчас находятся на японских кораблях, и которые попадут под удар наших снарядов.

— Это война, Михаил Коронатович, — вздохнул Эссен. — Все, что мы сможем для них сделать, это подобрать потом из воды. Я возьму на себя этот грех. Прокладывайте курс.

Борт крейсера "Идзумо". 2-е (15-е) августа. Утро.

Адмирал Хиконодзё Камимура поднялся на мостик своего флагмана, чувствуя легкое раздражение, которое он, впрочем, успешно скрывал. На бесстрастном лице самурая не дрогнул ни один мускул, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось спать — все же вчерашний день вымотал его до предела. Прошли те времена, когда он молоденьким лейтенантом лихо взлетал по трапу, и, хотя на смену юношеским порывам пришла мудрость, адмирал частенько сожалел о том, что свойственная молодости легкость движений безвозвратно ушла в прошлое, и, честно говоря, иногда хотел бы вернуть прошлое. Тем не менее, долг есть долг, и личные желания стоит отложить на потом, до того момента, когда будет достигнута победа и придет время насладиться ее плодами. В последнем адмирал Камимура, правда, совсем не был уверен. Во-первых, если все русские будут сражаться так, как команда потопленного вчера крейсера, то шанс погибнуть в этой войне для любого, от матроса до адмирала, возрастает многократно, а во-вторых, что они будут иметь после войны? Не дело военного думать о высоких материях. Его задача воевать и побеждать, а для того, чтобы думать об экономике, есть совсем другие люди. Однако Камимура, один из лучших военных теоретиков Страны Восходящего Солнца, хорошо понимал, что Япония ведет эту кампанию в долг. Вне зависимости от того, победят они или проиграют, долги придется отдавать. Соответственно, даже при наилучшем исходе львиная доля плодов их победы утечет в карманы заокеанских банкиров, что же произойдет в случае поражения… Об этом лучше даже не думать, по сути, дело может кончиться тем, что их страна может попросту перестать существовать. И единственной, пожалуй, возможностью сохраниться как нации и получить шанс на дальнейшее развитие, оставалась победа. Именно поэтому японские адмиралы проявляли осторожность и, в то же время, приняв решение, не останавливались — это было и сообразно моменту, и соответствовало психологии их народа.

Причина, по которой его разбудили, должна была быть очень веской, однако стоило адмиралу подняться на мостик, как все встало на свои места. Примерно в семидесяти кабельтов от них неспешно двигался большой, явно военный корабль. Камимура поднес к глазам бинокль — нет, это не был корабль японского флота, но, пожалуй, больше он ничего сейчас не мог сказать. Восходящее солнце било прямо в глаза, ослепляя, и силуэт чужого корабля казался смазанным, расплывчатым. Русские? Нет, вроде не похож. Может, британцы или американцы — у одних кораблей столько, что не упомнишь, а у вторых много верфей, на которых они, случись нужда, строят быстро и постоянно экспериментируют, так что уследить за всем просто нет возможности. А может, и еще кто… Проклятое солнце!

Камимура еще успел подумать о том, что его корабли сейчас как на ладони и представляют для чужака отличную мишень, в то время как их наводчики, случись бой, окажутся ослеплены, как чужой корабль разом, не оставляя возможностей для разночтения, обозначил свою национальную принадлежность. Вспышки Камимура на фоне солнца не разглядел, но высокий фонтан воды от упавшего с небольшим недолетом снаряда не заметить было трудно. И с большим запозданием до них докатился звук выстрела.

С противоположной стороны другой адмирал, поморщившись, оторвался от бинокля и заметил:

— Недолет, кабельтов пять, если не больше, хотя целик взят верно. Что-то твои орлы, Михаил Коронатович, не хотят японца бить.

— Они такие же мои, как и твои, Николай Оттович, — не оборачиваясь, ответил Бахирев. — Ничего, сейчас пристреляемся. Но все равно придется идти на сближение, иначе просто расстреляем без толку снаряды. Потопить даже одну такую дуру непросто, а уж четыре…

— Шесть. Там еще "Нанива" и "Такачихо" на подхвате. Ладно, посмотрим…

Словно бы подтверждая его слова, вновь рявкнула восьмидюймовка. Чтобы не расходовать зря драгоценные снаряды главного калибра и не раскрывать перед противником все карты, Бахирев пристреливался из носовой башни правого борта, медленно, но верно нащупывая дистанцию. Его козырями в этом бою, помимо большего калибра, должно было стать то, что его орудия были новее и более длинноствольными, а значит, и более точными и дальнобойными по сравнению с имеющимися в распоряжении японцев. Плюс более совершенная система управления огнем, творчески переосмысленная и доведенная до ума с учетом накопленного опыта после войны. У японцев этого не могло быть в принципе. Они, правда, уже очухались, и достаточно энергично отвечали, однако дистанция была великовата, и точности огня не способствовала. К тому же, ведя огонь по одному кораблю, артиллеристы противника явно сбивали друг другу прицел, путая всплески от выстрелов соседних кораблей. Надо сказать, артиллеристы Третьего боевого отряда были хороши, но все же заметно уступали в классе своим коллегам из первого отряда, позиция же русского корабля была такова, что работать могли лишь носовые орудия японцев. Рюриковцы же были лучшими из лучших, и взяли "Идзумо" в вилку уже с четвертого выстрела и окончательно пристрелялись с шестого. Сразу после этого русский крейсер принял чуть вправо, прикрываясь корпусом японского флагмана от его мателотов, и, не теряя времени, открыл огонь всем бортом.

В этот момент адмирал Камимура едва удержался от того, чтобы не разбить о подвернувшуюся железяку бинокль, подобно многим своим русским коллегам. В первые минуты боя он решил, что судьба вынесла ему навстречу чудом прорвавшийся из Порт Артура русский броненосец. Конечно, в тот момент, когда его отряд выходил в море, ему сообщили лишь про несколько крейсеров, сумевших вырваться из ловушки, в которую превратилась главная база русских в этих водах, но в подобных делах никогда и ни в чем нельзя быть уверенным до конца. К тому же взрывы русских фугасов, снаряженных тринитротолуолом, давали при взрыве всплески намного сильнее, чем начиненные пироксилином, с которыми ему приходилось сталкиваться ранее. В ситуации, когда один броненосец противостоит четырем броненосным крейсерам, ставить, на взгляд японского адмирала, стоило именно на крейсера. Конечно, боекомплект его кораблей расстрелян минимум на три четверти, но и у русских, вышедших из куда более ожесточенного боя, ситуация такая же, если не хуже, и тактическое преимущество из-за позиции, которую они заняли в начале боя, не компенсировало численное преимущество японцев. И при этом неизвестно, у кого какие повреждения — о бое с русскими крейсерами на броненосце знать не могли. Словом, оптимальным для русского корабля было вообще не связываться с ними и тихонько отступить, тем более что своих визави они явно обнаружили первыми. Однако если русские полезли на рожон — что же, тем хуже для них.

Первым неприятным сюрпризом стало то, что русские не только не уступали его кораблям в скорости, но и, пожалуй, превосходили. Хотя крейсера адмирала Камимуры и не могли сейчас дать более пятнадцати узлов из-за полученных в бою повреждений, но для уже вечность не проходившего нормального ремонта, а сейчас наверняка поврежденного броненосца, парадный ход которого и в лучшие времена не превышал восемнадцати, этого должно было хватить. Тем не менее, когда японские крейсера, идущие на десяти узлах, только начали увеличивать ход, русские уже пристрелялись, и сделали это, опять же, быстрее японцев.

А потом они легко и, похоже, без усилий (во всяком случае, даже слабый дым из труб их корабля не стал гуще) добавил ход, делая японской колонне классический "кроссинг Т". Трубы… Камимура впился в них глазами. ЧЕТЫРЕ! У этого корабля было четыре трубы! Ни одного русского корабля с четыремя трубами в этих водах быть просто не могло. И в этот момент русские показали, на что они способны.

По борту русского корабля пробежала цепочка вспышек. На сей раз Камимура видел их совершенно отчетливо, и было их восемь. А потом вокруг его флагмана вырос лес разрывов, буквально скрывший его среди водяных столбов.

В этом залпе не было ни одного попадания, но от этого японцам не стало легче. Близкие разрывы контузили и без того расшатанную в прошлом бою обшивку "Идзумо", осколки — а русские били фугасами — словно коса смерти прошлись по палубе. Вода залила дальномеры, и их линзы вместо противника теперь показывали модные абстрактные картины. А главное, несмотря на то, что в творящемся вокруг хаосе оказалось невероятно сложно что-либо понять, Камимура совершенно четко рассмотрел: всплески от русских снарядов были разной! высоты. А потом, не успели еще люди прийти в себя после этой вакханалии, русские дали второй залп, на сей раз из четырех орудий, и по палубе "Идзумо" как будто врезало огромной раскаленной кувалдой.

— А ведь попали, Николай Оттович! Честное слово, попали! — непосредственный Бахирев радовался первому успеху, как ребенок. Эссен невозмутимо кивнул — он тоже был доволен, однако не любил показывать свои эмоции. Тем более, все шло как надо, и команда "Рюрика" демонстрировала, что учили ее не зря. Каждая капля соленого пота, вызывавшая недовольное ворчание матросов в мирное время, сейчас сохраняла им такую же соленую кровь. Огромный корабль жил, казалось, собственной жизнью, и нес далекому врагу неотвратимую, жестокую смерть.

Пока что немудреный и потому надежный план фон Эссена срабатывал. Правда, японцы обнаружили "Рюрик" чуть раньше, чем планировалось, и выдали себя, немного довернув в его сторону. А может, это было простое уточнение курса, Эссен не собирался гадать и отдал приказ начать пристрелку. Ну а дальше все зависело от искусства артиллеристов и их умения стрелять на дальние дистанции.

Пристрелялись достаточно быстро, хотя могли бы, конечно, и лучше. Но и без того жаловаться грешно, и "Рюрик" вел сейчас огонь, выходя одновременно в голову колонны противника. Через несколько минут "Идзумо" закроет их своим корпусом от идущих следом крейсеров. Правда, он при этом окажется на очень неудобном угле для носовой башни, но и без нее против двух восьмидюймовых орудий "Идзумо" будут четыре восьми- и два десятидюймовых орудия. Подавляющий перевес, особенно учитывая, что все перелеты будут иметь шанс поразить идущие в кильватер японскому флагману крейсера.

Однако Камимура не был идиотом, и отреагировал оперативно. Эскадра чуть довернула вправо, парируя маневр "Рюрика". Это было предсказуемо, и преимущество в скорости не могло помочь идущему по большему радиусу кораблю завершить маневр. Эссен пожал плечами — не больно-то и хотелось. Нынешняя позиция его тоже устраивала, тем более, что условия стрельбы и, соответственно, процент попаданий были едва ли не полигонными, а запас снарядов пока имелся.

Вражеские снаряды пока что падали с большим разбросом, и ни одного попадания в "Рюрик" японцы не достигли — для них дистанция оставалась слишком большой. Куда большую проблему представляла сейчас артиллерия самого "Рюрика". Много тяжелых орудий — это, конечно, хорошо, но два калибра, предназначенные для одних и тех же целей и имеющих разные характеристики — это уже перебор. Артиллерийскому офицеру, одновременно управляющему работой орудий, различающихся не только баллистикой, но и скорострельностью, проще сломать мозги, чем добиться результата. Частично вопрос решили увеличением количества офицеров и распределением обязанностей, но все равно успех в большей степени зависел от мастерства наводчиков. И, надо сказать, они не подвели.

Адмирал Камимура, запертый в тесноте боевой рубки, мог лишь скрипеть зубами. Русский корабль казался неуязвимым, хотя причины были ясны — большая дистанция, слепящее солнце и дальномеры, которые после вчерашнего боя нуждались в поверке. Однако русским дистанция, похоже, не мешала, и с определением дистанции они тоже проблем не имели. В первые же минуты боя "Идзумо" получил три снаряда, причем один из них заметно отличался от других по мощности, и сейчас практически каждым залпом русские добивались хотя бы одного попадания. И, хотя русские снаряды падали по достаточно крутой траектории, в результате чего пока что ни одной подводной пробоины крейсер не получил, количество постепенно переходило в качество, и японский флагман медленно, но верно превращался в руины.

Первым же попаданием была разворочена палуба в носовой части. Японцам повезло, что это был фугасный, а не бронебойный снаряд, не достигший погребов крейсера и не проткнувший его насквозь, сделав пробоину в днище. Однако вздыбленные, торчащие почти на метр куски металла непосредственно перед башней настроения тоже не добавляли. Вдобавок, "Идзумо" моментально лишился якорей, отправившихся вместе с обрывками цепей на встречу с дном Тихого океана. Для боеспособности корабля некритично, однако все равно неприятно. Второй снаряд разорвался среди надстроек, раскидав некстати оказавшихся поблизости матросов. Затем более тяжелый снаряд просто вырвал кусок борта вместе с казематом шестидюймового орудия. А дальше попадания пошли одно за другим, и их даже перестали считать.

Взрыв в наполовину опустевшей угольной яме. По счастью, снаряд бронебойный, с относительно небольшим зарядом взрывчатки, и котлы не пострадали, но заполненная ядовитым дымом кочегарка и трупы матросов — совсем не то, чему стоит радоваться. Внешне, правда, выглядело эффектно — облако образовавшейся в результате взрыва мелкодисперсной угольной пыли заволокло весь борт, но почти сразу опало под водяными брызгами. Попадание в кормовую башню. Скользящее, без пробития брони, снаряд хлопнул над морем, бессильно осыпав его осколками. В самой башне контуженные от сотрясения артиллеристы, вдребезги разбитые лампочки, засеявшие пол мелкой стеклянной пылью. Удар! Еще один бронебойный снаряд, который должен был уйти с большим перелетом, зацепил мачту. Препятствие оказалось слишком легким, и взрыватель не сработал, но мачта, срезанная точно посередине, улетела за борт, а минуту спустя вслед за ней отправилась дымовая труба. Бешено взвыли вентиляторы, затягивая по искореженным воздуховодам дым от котлов, перемешанный с дымом пожаров. Скорость начала падать. С каждой минутой "Идзумо" терял боеспособность и даже удивительно, как он еще не потерял управление.

Японцы, в распоряжении которых имелось шестнадцать восьмидюймовых орудий, пристрелялись намного медленнее, с трудом, и первого попадания достигли лишь на двенадцатой минуте боя. Кому принадлежало авторство снаряда, разорвавшегося совсем рядом с кормовой восьмидюймовой башней, сказать сложно — по "Рюрику" в тот момент вели огонь все четыре броненосных крейсера. Правда, "Идзумо" в расчет можно было не принимать — его огонь заметно ослаб и точностью не отличался. Пожалуй впервые с начала войны флагман Третьего отряда оказался в ситуации избиваемого корабля, который должен вести бой не только под обстрелом, но и объятый пламенем, да еще в условиях, когда аварийные команды выкашиваются осколками прежде, чем успевают приступить к работе. К тому же, сейчас не японцы, а их противники выбирали удобную для себя дистанцию боя, а к такому раскладу моряки, которых вел в бой Камимура, не были привычны совершенно. Ни во время этой войны, ни в прошлую, когда они сумели победить Китай, такого не бывало, перевес в скорости всегда был на стороне японцев. Ну, максимум, эскадренные скорости могли оказаться приблизительно равными. Все это были пробелы в образовании японцев, и учиться, на ходу исправляя ошибки, им пришлось в бою, причем с сильнейшим противником.

Тем не менее, и без флагмана желающих влепить в "Рюрика" фугас хватало, а идущие в кильватере "Идзумо" крейсера не обстреливались, так что смогли и разобраться, наконец, в результатах собственной пристрелки, и кое-как согласовать огонь. Впрочем, Бахирев тот же сбил им пристрелку, резко изменив курс своего корабля. По сравнению с эскадрой, вынужденной маневрировать согласованно, одиночный корабль куда мобильнее, и управлять им проще. Поворот в сторону неприятеля, абсолютно неожиданный для японцев, а потом возвращение на прежний курс. Два залпа пропадают впустую, но японцам пришлось начинать все с нуля. А тот снаряд… Ну, характерная для фугаса вмятина на броне, вдребезги разбитый осколками прожектор, двое убитых, с десяток раненых — суровая статистика войны. Небольшой пожар был потушен практически сразу, и в боевой мощи крейсер не потерял. Словом, неприятно — но не страшно.

Можно сказать, это попадание для русских имело даже положительный эффект. Звучит странно, но это было именно так. Сотрясение корпуса и грохот взрыва сняли эйфорию, принеся на ее место понимание, что стреляешь не только ты — стреляют и в тебя. Для молодых, не успевших еще повоевать офицеров, которых на "Рюрике" хватало, подобное было в самый раз. Во всяком случае, кое-кто из них перестал бравировать храбростью и убрался под защиту брони. Последовали их примеру и Эссен с Бахиревым — ощущение собственной неуязвимости, до того заполнявшее их мозги, разом испарилось, оставив трезвое понимание, что если с ними сейчас что-нибудь случится, то шанс выиграть эту войну они упустят навсегда, и все жертвы, все, что они уже сделали, окажется напрасным. С лязгом захлопнулась толстая дверь боевой рубки, отрезая их от вражеских снарядов, и сделано это было, как оказалось очень вовремя. Через несколько минут в "Рюрик" один за другим, с интервалом в несколько секунд, угодило сразу три снаряда, и первый же разорвался точно на мостике.

Следующие несколько минут Эссен и Бахирев могли общаться только криком — уши заложило от удара. Тем не менее, руководство боем не было утеряно, и повреждения "Рюрика" носили, скорее, косметический характер. Броня тяжелого крейсера оказалась не по зубам японским фугасам, пожары тушились, орудия продолжали действовать, всаживая снаряд за снарядом в обреченный уже "Идзумо". Тот уже лишился всех труб, кормовая башня не пережила второго попадания, и погреба не взорвались лишь чудом. Для тех, кто внутри, правда, от этого было не легче. Десятидюймовый снаряд как иглой проткнул крышу башни и взорвался внутри, превратив всех, кто там находился, в тонко размазанный по искореженной броне фарш. Скорость корабля упала до несерьезных шести узлов, всю кормовую часть заливал густой дым, и лишь носовая башня продолжала вести огонь, редкий и неприцельный. Управление эскадрой было практически утеряно, и Камимура в боевой рубке мог лишь сыпать проклятиями. Сейчас он уже не пытался сдерживаться — вчерашняя победа на глазах превращалась в жестокое поражение, и, похоже, его крейсеру предстояло стать первой жертвой этого боя.

Командир идущего вторым крейсера "Адзума" капитан первого ранга Фудзии проявил разумную инициативу и попытался прикрыть флагмана слишком поздно. В принципе, ничего удивительного в этом не было — всю эту войну, да и практически всю предыдущую, японцы воевали в условиях, выгодных для себя, когда дисциплина и четкое выполнение приказов командования стоит выше личной инициативы командиров кораблей. Это, в общем-то, было их преимуществом по сравнению с русскими, у которых любой командир броненосца считал себя не глупее адмирала. Может, и так, вот только всю картину происходящего видит именно командующий, а не ограниченный собственным мостиком командир отдельно взятого корабля. Однако сейчас избыточная дисциплинированность японцев играла против них вообще и против Фудзии в частности. В тот момент, когда он принял левее и вклинился между флагманским крейсером и наглым русским, в погребах крейсеров, изрядно опустошенных вчерашним боем, практически не осталось снарядов, и продолжение боя стало безумием. Но еще большим безумием с точки зрения японцев было оставить своего адмирала на растерзание, а что так и произойдет, если они попытаются отойти, не приходилось сомневаться. Русским тоже досталось, с японских крейсеров были хорошо видны пожары, но они легко держали ход, точно стреляли, и намеревались повторить маневр, не удавшийся им в начале сражения. Плавный поворот с выходом в голову японской колонны и мощный продольный огонь — чем это кончится, было понятно всем.

Маневр японцев на "Рюрике" восприняли спокойно, всего лишь перенеся огонь на новую цель. И вот тут в полной мере проявился талант французских корабелов строить неудачные корабли. "Адзума" была слишком слабо забронирована, и русские снаряды, к тому же выпущенные с сократившейся до пятидесяти кабельтов дистанции, просто рвали ее борт. Процент попаданий тоже увеличился, и вскоре японский корабль уже напоминал гигантский плавучий костер, в котором с треском рвались снаряды шестидюймовых орудий и противоминной артиллерии, заранее поданные к орудиям. Дистанция боя для этих орудий была великовата, хотя шестидюймовки и пытались без особого успеха добросить снаряды до русского корабля. Однако, ко всеобщему удивлению, русские внезапно перенесли огонь на "Токиву", хотя добить "Адзуму" казалось наиболее простым.

А адмирал Камимура мог теперь лишь до боли сжимать кулаки. Для него замысел русских был ясен, и от бессилия хотелось выть. Русские, пользуясь неожиданной эффективностью своих орудий, стремились не выбить из линии и даже не потопить один из его кораблей. Нет, им надо было обездвижить их, чтобы потом спокойно добить. Всех! Без хода и боезапаса. Не имеющих возможности уклониться от боя. Всех до единого, но командиры его крейсеров, очевидно, не понимали этого, а упорно лезли на рожон. "Идзумо" содрогнулся — какой-то из русских снарядов, направленных то ли в пылающую "Адзуму", то ли в "Ивате", перелетом угодил ему в борт. Камимура не обратил на это внимания. Одним больше, одним меньше — какая теперь разница? Мозг японского адмирала лихорадочно искал выход из ситуации и не находил его. Вернее, находил, но это был всего лишь последний выход самурая, с циновкой и вспарыванием живота. А главное, даже отдать приказ отряду рассыпаться и спасаться по способности он уже не мог — мачты снесены, в радиорубку угодил снаряд, разметав всех, кто в ней находился, на атомы. Даже семафором не передать — в дыму ничего не видно. И с неожиданной тоской Камимура понял, что видит последние часы, а может, и минуты своего отряда, а вместе с ним, возможно, и начало заката Японии.

Спустя неполный час адмирал Эссен посмотрел на Бахирева и довольно кивнул:

— А пожалуй что, Михаил Коронатович, мы победили.

Бахирев согласно кивнул. Действительно, чем, как ни победой, это можно назвать? "Идзумо" еле плетется, и, хотя на японском флагмане справились с пожарами, его бедственного положения это не меняет. Орудия молчат, позади густой шлейф дыма, хотя, надо сказать, тонуть он пока не собирается. "Адзума", напротив, горит жирным, коптящим пламенем, вздымающимся почти до кончиков мачт, и что творится в этом аду страшно даже представить. Огонь тоже не ведет, возможно, там уже некому даже стрелять. Непонятно, что с машинами, корабль лежит в дрейфе и отстал от эскадры. По сути, это выгоревшая изнутри броневая коробка, непонятно как еще держащаяся на плаву.

"Ивате" поврежден меньше, и, похоже, частично сохранил ход, во всяком случае, опять встал в кильватер флагману. Пожары есть, но не очень серьезные, однако артиллерия молчит. Крейсер имеет сильный крен на нос и левый борт, из-за этого стволы орудий невозможно поднять на нужный угол, они просто не добросят снаряды до "Рюрика". Впрочем, у них и в нормальном состоянии это не очень-то получалось.

На самом деле повреждения этого корабля были даже серьезнее, чем полагали на "Рюрике". Бронебойный десятидюймовый снаряд ударил в палубу крейсера под достаточно острым углом. Еще бы один-два градуса, и он бы просто скользнул по броне, будь это снаряд вроде тех, что использовала Порт Артурская эскадра — тоже, но сейчас процесс шел чуть иначе. В отличие от того, что стояло на вооружении девять лет назад, новые снаряды отличались не только лучшей начинкой и другими взрывателями. Помимо этих, безусловно важных, вещей, у снарядов было одно маленькое, но важное усовершенствование — разработанные еще покойным адмиралом Макаровым колпачки из мягкого металла, при ударе о броню вражеского корабля буквально прилипающие к ней и не дающие снаряду отскочить. Эта маленькая, по сравнению с размерами снарядов, нашлепка, резко повышающая их бронепробиваемость, не поспела к той войне. А жаль, ведь с ней, к примеру, даже относительно легкие снаряды "Варяга" в бою при Чемульпо оказались бы смертельно опасны для его главного противника, броненосного крейсера "Асама". Но… чего не было — того не было, зато сейчас имелись. Удар! Колпачок, расплющившись от удара, влип в броню "Ивате". Снаряд проломил верхний слой брони, чуть изменив при этом траекторию. Скользнув между броневыми скосами, он ухитрился не просто пройти глубоко внутрь корабля, но и найти, пожалуй, оптимальное направление движения, угодив точнехонько во вторую кочегарку. Взорвись он там, мало бы не показалось никому, однако тугой взрыватель на сей раз спас японцев от взрыва котлов, хотя пар из разорванных трубопроводов моментально заполнил помещение. Наружу полезли ошпаренные матросы… Пройдя кочегарку насквозь и снеся попутно голову некстати попавшемуся на пути механику, снаряд вышел сквозь правый борт, ниже ватерлинии, взорвавшись уже практически снаружи. Крейсеру, правда, от этого легче не стало, скорее, наоборот, поскольку брони там не имелось. Стальные листы развернулись гигантским, с рваными краями, сюрреалистическим цветком, соленая тихоокеанская водичка с восторгом устремилась в открывшиеся ворота, и от взрыва котлы спасло лишь то, что пар из них уже частично стравился. Однако котлов было много, и распространяющаяся воды, которую не успевали откачивать помпы, неминуемо привела бы к затоплению соседних помещений и взрыву. Спасаясь от этого, командир "Ивате" отреагировал быстро и нестандартно. Контрзатоплением отсеков левого борта он вызвал резкий крен своего крейсера, в результате чего пробоина оказалась над водой, вот только дальнобойность орудий резко упала, да и скорость тоже, вследствие чего крейсеру оставалось только пристроиться в кильватер изувеченному флагману. И это еще, можно сказать, повезло, что при таком крене правый винт все же остался под водой, иначе ход упал бы еще сильнее, да и управление крейсером, и без того затрудненное, вряд ли вообще было бы возможно.

Четвертый японский броненосный крейсер, "Токива", выглядел наименее пострадавшим. Ну да, "Рюрик" обстреливал его не более десяти минут, а это значит, всего несколько попаданий, причем отнюдь не фатальных. Эскадренную скорость держит, тонуть не собирается, пожаров не наблюдается, вернее, они были, но небольшие, и японцы ухитрились их быстро погасить. Правда, и орудия молчат — очевидно, расстреляли остатки боезапаса. Но не уходит, упорно держится в кильватере "Ивате", хотя пока что шансы оторваться от русских у него есть. Вряд ли машины повреждены, во всяком случае никаких признаков этого не заметно, но все равно готов умереть, но не отступить. Упорный народ японцы… И храбрый. Эссен в очередной раз почувствовал уважение к противнику.

Пожалуй, грамотнее всего поступили командиры "Нанивы" и "Такачихо". Эти два старых однотипных корабля держались весь бой чуть в стороне и дисциплинированно не лезли в пекло без приказа. Все же с их не слишком мощным вооружением и практически отсутствующей защите вступать в бой с противником, избивающем броненосные крейсера, было не только бесполезно, но и смерти подобно. Они и сейчас не лезли на рожон, вполне справедливо опасаясь получить в борт крупнокалиберный "гостинец".

"Рюрик" за время боя получил восемь попаданий, причем одно — из шестидюймового орудия, непонятно как вообще добросившего снаряд на пятьдесят кабельтов, разделяющих в тот момент их корабли. Для столь дальней, по меркам Русско-Японской войны, дистанции процент попаданий весьма приличный, для восьмидюймовых орудий порядка четырех процентов, а то и более. Можно сказать, повезло, что у японцев еще до начала боя оказался практически расстрелян боекомплект, иначе пришлось бы драться, держась еще дальше, и, соответственно, с более низким процентом собственных попаданий. Расстреляли бы весь боезапас без решительного результата, и только.

Повреждения русского крейсера, судя по докладам, оказались невелики. По сути, лишь два снаряда из восьми смогли причинить серьезный вред — один проломил броню и вывел из строя два стодвадцатимиллиметровых орудия. Пока непонятно, удастся ли их отремонтировать. Второй броню не пробил, зато смог заклинить кормовую башню главного калибра. Сейчас матросы, весело переругиваясь, с помощью обязательных для русских лома, кувалды и всем известной матери выковыривали осколки, мешающие ее повороту. Хорошо еще, случилось это в самом конце боя, по сути, это было вообще последнее попадание в "Рюрик", и артиллеристы клялись и божились, что смогут все исправить.

Бахирев, как раз открывший настежь дверь боевой рубки и жадно вдыхавший свежий морской воздух с легкой примесью дыма сгоревшей шимозы, обернулся:

— Похоже на то, — голос командира "Рюрика" все еще звучал неестественно громко. — Однако же, я успел забыть, каково это.

Действительно, вид через дверной проем открывался безрадостный. Мостик крейсера превратился в месиво изорванного и перекрученного, да еще и обгоревшего вдобавок металла. Представив, что случилось бы, не укройся они под броней, Эссена непроизвольно вздрогнул. Мало им было одного Эбергарда, все равно бравировали до последнего, едва сами не отправились рыб кормить… Бахирев же тем временем вышел, продолжая принимать доклады своих офицеров. Через пару минут он уже сам отчитывался перед адмиралом:

— Серьезных повреждений нет, заклинившую башню введут в строй через час-полтора. Хуже со снарядами. В носовой башне по десять снарядов на орудие, в кормовой — по шестнадцать. Носовая восьмидюймовая — по три, кормовая — боезапас расстрелян полностью. Чем японцев добивать будем даже не знаю, разве что минами… А отпускать их нельзя — восстановят, у них ремонтных мощностей в избытке.

— Ничего страшного, Михаил Коронатович. Просто развернемся левым бортом. Там, если вы забыли, у нас еще две башни с восьмидюймовыми орудиями. И боезапас их, что характерно, пока не тронут. Времени у нас пока хватает, развернемся.

Бахирев медленно кивнул. Похоже, в горячке боя он и впрямь упустил этот момент. Эссен еле удержался от того, чтобы недовольно поморщиться — все же недостаток опыта Бахирева в командовании такими кораблями в бою сказывался, что вело к неизбежным промашкам. Впрочем, не такие уж и большие промахи выходили, особенно с учетом только что полученной контузии, он, помнится, и сильнее в свое время ошибался. Однако додумать эту мысль Эссен не успел, услышав удивленный голос Короната:

— Николай Оттович, вы посмотрите, что он творит!

Посмотреть действительно было на что. "Токива", приняв влево и, вздымая таранным форштевнем высокий бурун, начал стремительно разгоняться. Столбы дыма из высоких труб рвались вверх, и, казалось, пытались достать до неба. Оба легких крейсера встали рядом, и теперь остатки японской эскадры шли строем фронта. Курс "Токивы" должен был пересечься с курсом "Рюрика", и создавалось впечатление, что японский крейсер идет на таран.

На самом деле японцы поступили несколько иначе. Воспользовавшись паузой в бою, они перетащили остатки боезапаса из кормовой башни в носовую, чтобы иметь на сближении возможность хотя бы несколько минут вести максимально интенсивный огонь. Командир японского крейсера прекрасно понимал, что избиваемый снарядами и не имеющий возможности ответить, его корабль не сможет дотянуться до противника. А так — хоть какой-то шанс, именно поэтому он и приказал прекратить огонь, сберегая остатки боезапаса. Впрочем, шанс в любом случае оказался призрачен. "Рюрик" величественно развернулся и обрушил на "Токиву" град восьмидюймовых снарядов из башен левого борта и все, что оставалось в носовой башне, не обойдя своим благосклонным вниманием и легкие крейсера. Пусть их артиллерия и выглядела несерьезно, однако, если подпустить эту парочку слишком близко, появлялся реальный шанс поймать выпущенную японцами мину.

Они и впрямь отстрелялись, но издали, и выглядело это неубедительно. Из четырех выпущенных японцами мин с "Рюрика" заметили лишь одну, и прошла она настолько далеко, что какие-либо маневры для уклонения не потребовались в принципе. Дело решило одно-единственное попадание десятидюймового снаряда в "Наниву", разом превратившее носовую часть крейсера в объятый пламенем металлолом. Оба японских крейсера, до того стойко выдерживающие плотный огонь противоминной артиллерии "Рюрика", тут же решили больше не испытывать судьбу и отвернули. Если град стодвадцатимиллиметровых снарядов они еще могли вытерпеть, это для кораблей таких размеров неприятно, но не смертельно, то главный калибр русского крейсера для них был по-настоящему страшен. "Токиву" же на сближении порвали буквально в клочья, и когда японский крейсер проходил за кормой "Рюрика", он уже горел, быстро садился носом и не управлялся. Напоследок отметилась кормовая десятидюймовая башня. Развернуть ее было невозможно, но механизмы вертикальной наводки действовали и, как только японский крейсер, пройдя мимо "Рюрика", оказался у него в прицеле, она успела дать четыре залпа, попав как минимум пятью снарядами и вдребезги разворотив левый борт японца, и без того уже пострадавший. Сразу же вслед за этим "Токива" начал медленно заваливаться на борт и вскоре перевернулся. "Рюрик" в этом последнем эпизоде боя получил еще четыре попадания, одно из восьми- и три из шестидюймовых орудий. Результатом стала неопасная пробоина в небронированной части надстройки, попятнаная осколками труба и довольно сильный пожар, с которым боролись больше часа.

Оставив несколько шлюпок подбирать раненых, "Рюрик" немедленно развернулся к поврежденным японским крейсерам. Впрочем, на добивание и без того уже искалеченных крейсеров не потребовалось много времени. "Адзума" начал быстро тонуть еще до того, как русские корабли приблизились к нему, выбросив в небо густое облако пара. Очевидно, взорвались котлы. Еще недавно могучий корабль тонул на ровном киле, и вода шипела, соприкасаясь с раскаленными бортами. С него не спаслось ни одного человека.

"Идзумо" добили торпедами, правда, вначале пришлось расстрелять значительную часть снарядов, подавляя отчаянное сопротивление "Ивате". Тот открыл огонь, едва "Рюрик" вошел в зону поражения его орудий, и пришлось опять немного разорвать дистанцию — пускай японский корабль и был вдвое меньше русского, и уже серьезно поврежден, но получить еще один восьмидюймовый гостинец никто не желал. "Ивате" оказался на удивление крепким орешком, и, несмотря на множество попаданий, продержался на плаву почти час, после чего перевернулся кверху килем. К тому времени на его палубе не осталось ничего, надстройки были разбиты в клочья, и лишь из носового каземата упорно стреляло какое-то орудие. Впрочем, стреляло оно "в сторону противника", и ни один снаряд не упал ближе кабельтова от "Рюрика". Ну а когда "Ивате" перевернулся, наступил черед и флагмана японской эскадры. После двух мин под корму он через несколько минут задрал нос и почти вертикально ушел под воду. К тому моменту легкие крейсера уже скрылись за горизонтом. Их не преследовали.

Из воды удалось извлечь больше трехсот человек, среди которых оказалось более сорока русских моряков с потопленного накануне крейсера. К своей чести, японцы не пытались их запирать или мешать им спасаться, и в результате все дружно оказались подняты на палубу "Рюрика", где им спешно оказали первую помощь. Теперь еще надо думать, что с ними делать, с неудовольствием подумал Эссен, наблюдая за заполнившей палубу толпой. А то ведь они сейчас, после купания, дисциплинированные, даже тот факт, что корабль, устроивший побоище их эскадре, носит то же имя, что потопленный вчера. А может, и не поняли — вряд ли японские матросы отличаются широким знанием иностранных языков, а офицеров среди спасшихся мало и, в основном, раненные, выловленные в бессознательном состоянии, то есть им не до любопытства. Здоровые предпочли отправиться на дно вместе со своими кораблями. Однако пока что пленные спокойные, подавленные, а потом, когда придут в себя да сообразят, что их много, и бузить начать могут, хлопот не оберешься. Высадить куда-нибудь, причем срочно! От этих мыслей его отвлек разговор на баке, где небольшая группа молодых офицеров азартно обсуждала только что закончившийся бой.

— …и все же, я считаю, это бесчестье — добивать тех, кто не может защищаться, — горячился мичман, фамилию которого Эссен не помнил.

— А что вы предлагаете, молодой человек? — главный артиллерист "Рюрика", весь бой руководивший огнем главного калибра, замедленными движениями набил трубку и неспешно ее раскурил. — Мы ведь предлагали им сдаться, а они, соответственно, не захотели. В такой ситуации надо топить, и никак иначе.

— Но нельзя же так!

— Послушайте, что вам не нравится? — артиллерист с высоты своего возраста и опыта подавлял оппонента спокойным цинизмом. Остальные собравшиеся с интересом внимали спорщикам, не торопясь, впрочем, присоединяться к той или другой стороне. — Если бы мы их не потопили, то они живо отремонтировали бы свои корыта, и что тогда? Начинать все сначала? Нет уж, увольте.

— И все равно…

— Молодой человек, — артиллерист выдохнул облачко ароматного дыма, полюбовался на него и вздохнул. — Что вы предлагаете? Прежде чем критиковать, предложите что-нибудь свое, обсудим. Пока же я вижу пустое сотрясание воздуха. А раз по молодости у вас нет своих мыслей, причем грамотных, обоснованных и не ставящих под вопрос успех операции, то выполняйте распоряжения старших по званию и набирайтесь опыта.

Мичман, которого только что при всех так изящно назвали сопляком, возмущенно побагровел, но артиллерист, обернувшись, внезапно крикнул:

— Смолев, подойди!

Немолодой седоусый кондуктор, внимательно осматривавший ствол орудия, краска на котором от жара во время стрельбы скукожилась и висела лохмотьями, повернулся и быстрым шагом подошел к офицерам. Во фрунт, что интересно, не вытянулся. Артиллерист усмехнулся:

— Мы с ним на одном корабле прошли Цусиму… Смолев, вот ты мне скажи, правильно мы сделали, что японцев угробили?

— Так точно, вашбродь.

— А вот мичман Панин утверждает, что не надо было их топить.

— Эх, вашбродь, — хотя Эссен и стоял достаточно далеко, он все равно явственно услышал вздох. — Не хлебали вы морскую водичку. И не видели, как их корабли по нашим морякам, по головам шли и винтами рубили. И в плену вас не били. Моя бы воля, я бы их вообще из воды не вытаскивал. Пускай бы дохли.