Крепость

— И все же, боюсь, он напутает, — профессор взмахнул пустой кружкой, словно флагом. — Все же тогда мыслили совсем иначе.

— Кофе лучше налей, — усмехнулся адмирал и, получив требуемое, спросил: — И что ты предлагаешь?

— Еще раз с ним поговорить. Так, для контроля.

— Через месяц, их месяц, перенос, точка отбита, аппаратура настроена.

— И что? Мы тебя на встречу направим хоть через час, хоть завтра утром. Время пока не имеет значения. Так что организовать промежуточный визит несложно.

— Кто-то мне говорил, что не сумеет обеспечить тонкую настройку, и минимальный интервал визитов как раз месяц, — ядовито заметил Титов. — Или мы можем сместить момент переброски?

— Настроить тоньше можем, — вздохнул профессор. — Но это сложно и долго. Слишком там много факторов, по их, да теперь и по нашему времени мы в жестком цейтноте. А момент переброски, ты прав, не критичен. Не так уж все завязано на конкретную точку перехода. Пересчитывать, конечно, много пришлось, но дело того стоило. Все же вряд ли они там за месяц подготовятся, жили в те времена неспешно. Так что я подумал-подумал — и расстарался. Целый день вчера работал, можешь удивляться моему героизму.

— Удивляюсь, — кивнул Титов. — Тебе от этого легче?

— Считай, что так. Когда?

— Давай завтра, с утра. Сегодня мне надо хоть немного отдохнуть.

Российская империя. 1913 год. Санкт Петербург.

Сказать, что Эбергард устал, значило ничего не сказать. И дело не в силах, которые ему потребовались на подготовку — здесь как раз не было ничего особенного. Загрузить под завязку транспортный корабль было вполне в его компетенции. Сложнее обеспечить ему проход через проливы — турки, контролировавшие выход из Черного моря, очень любили подчеркнуть, что именно они здесь хозяева, и волокиту тянули со страшной силой. Однако это было в порядке вещей, ожидаемо и потому не слишком утомительно. Куда хуже пришлось ему здесь, в Петербурге.

Эбергард, как и любой дворянин, очень не любил чего-то просить, ставя себя тем самым в униженное положение. Да и то сказать, попросишь — возникнут закономерные вопросы, зачем ему это потребовалось. Вот и пришлось идти окольными путями, преподнеся свою мысль до Эссена под видом не просьбы, а предложения равного равному. Не то чтобы особо важного предложения, но, тем не менее, требующего рассмотрения.

Дело в том, что Эбергарду необходимо было позаботиться, помимо прочего, и о собственной репутации. Вдруг у потомков не выгорит с их переносом, и что тогда? А тогда ведь найдется куча людей, которые начнут задавать вопросы, зачем это адмирал распотрошил склады и послал за казенный счет крупный пароход в круиз вокруг Европы. Конец карьере, подмоченная репутация… Хотя пока что они не обманывали — за последние два месяца адмирал и впрямь помолодел. Разгладились морщины, легче стала походка, исчезли мелкие, но неприятные болячки, типичные для всех людей его возраста. И все равно, подстраховаться стоило. Первоначальная идея прямо у причала взять, да и пришвартовать "Херсон" к "Рюрику", а потом дать сигнал на перенос, в организационном смысле наиболее простая, была им отброшена именно по этой причине. Вот и пришлось искать обходные пути. Хорошо еще, что предлог лежал на поверхности.

Здесь, на Балтике, в отличие от Черного моря, хватало тех, кто помнил войну. Причем не как что-то далекое — участников ее хватало, от матросов до адмиралов, тех, кто горел, и тех, кто тонул. И тех, кто видел бездарно потерянные в Порт Артуре корабли, а потом угодил в японский плен. И тех, кто ходил в рискованные океанские рейды — единственные операции той войны, которые можно было, пусть и с натяжкой, признать удачными. Удачными потому, что русские крейсера поставили тогда экономику Японии на колени. А с натяжкой — да потому, что первое же сражение, когда адмирал Камимура сумел-таки вынудить к нему Владивостокский отряд, поставило на этих рейдах жирный крест. Потеря броненосного крейсера и тяжелые повреждения еще двух разом перечеркнули все успехи русских моряков.

Тем не менее, крейсерские рейды оставались эпизодом, о котором русские моряки вспоминали с гордостью. И командующий Балтийским флотом адмирал Эссен, и командир "Рюрика" капитан первого ранга Бахирев были ветеранами той войны. Пускай сами они воевали тогда в Порт Артуре, но успехи владивостокцев помнили, и предложение Эбергарда для них выглядело логичным. Пускай командующий Черноморским флотом и оставался в оппозиции к морскому министру, однако если хорошая идея пришла на ум не тебе, а конкуренту, стоит ли ее отбрасывать? О флоте, так или иначе, радели они все, и потому предложение Эбергарда, после долгих споров и сомнений, решено было проверить на практике.

Все хорошо помнили, какие проблемы были у крейсеров в тех рейдах. Недостаточная дальность хода, поломки механизмов, вечная экономия боезапаса — и ни единой возможности исправить ситуацию, кроме как вернувшись в родной порт. Могли бы помочь заблаговременно устроенные на побережье материка или островов базы, хотя бы угольные станции, но до войны ничего сделано не было. Да и вряд ли удалось бы долго сохранять их существование в секрете, а без прикрытия, при господстве на море кораблей противника, уничтожить такую базу дело нескольких минут.

Идея, предложенная Эбергардом, витала в воздухе давно. В конце концов, эскадры таскали с собой корабли-угольщики, и полезность их была налицо. Эбергард просто довел мысль до логического завершения, предлагая включать в состав крейсерской эскадры быстроходный транспорт с грузом угля, снарядов, запчастей, продуктов. Со станочным парком, пусть и небольшим, ну и с парой-тройкой орудий, позволяющих использовать корабль в качестве вспомогательного крейсера. На последнее, правда, и Эссен, и Бахирев, смотрели весьма скептически, в бою один осколок — и груженый снарядами корабль превратится в пар, однако идея выглядела красиво, во всяком случае, в теории. Да и насчет орудий не возражали, от миноносцев, случись нужда, все равно надо как-то отбиваться. А раз уж Эбергард предоставляет полностью укомплектованный и подготовленный корабль обеспечения, тем лучше, самим меньше возиться. Единственно, удивляло их, что Андрей Августович настаивал на участии в эксперименте новейшего "Рюрика", но и это он смог объяснить. В рейды ведь, если они, конечно, будут, пойдут новейшие корабли, а что у них имеется новее флагмана Балтийского флота? Да ничего. Эссен поскрипел — и согласился, а Бахиреву, младшему и по возрасту, и по званию, оставалось только взять под козырек. Тем более, в случае успеха "Херсон" предполагалось оставить здесь — в Черном море для рейдов все равно мало места, а здесь имелся, пусть и теоретически, шанс вырваться на просторы Атлантики.

Предстоящие учения собирались проводить по-боевому. "Рюрик" — с полной загрузкой, с людьми, боезапасом и полными угольными ямами, "Херсон" — тоже, даже в перегруз. Хотели под балластом, но Эбергард настоял на своем под тем предлогом, что надо отработать перегрузку в море и, желательно, того, что и впрямь будет нужно в войне. За двадцать пять тысяч вылезли уже серьезно. Хорошо еще, потомки к такому оказались готовы. Как объяснил Титов, улыбаясь с таким видом, словно лучшей новости в жизни не слышал, они предусмотрели этот вариант и заложили резерв мощности. И он, Титов, выиграл пари у какого-то профессора — тот утверждал, что моряки, люди ответственные, уложатся в отведенный им лимит, а Титов — что не уложатся, как ни старайся. Посмеялись…

Теперь оставался последний этап — пришвартовать в море "Херсон" к борту крейсера. Титов клятвенно заверил, что больше ничего и не потребуется, скачок массы они зафиксируют, а дальше — их проблемы. Ну, их — значит, их. В конце концов, не получится — значит, флот и в самом деле отработает швартовку и погрузку. Хуже не будет. И репутация не пострадает, а это важно.

Единственно, Эссен изъявил желание лично присутствовать при учениях. Это было его право, спорить Эбергард даже не пытался. Ну что же, значит, они провалятся в прошлое вместе. Друзьями адмиралы не были, но и врагами тоже, скорее, соперниками, и лишним там ни Николай Оттович, ни Бахирев точно не будут. Головы у них на плечах имеются, в чем Андрей Августович не раз убеждался. И поквитаться с японцами оба хотят, поэтому возражать не будут. А и будут — ничего не изменят…

Малый Алтай. Научно-исследовательская база. Центр темпоральной связи.

Они вновь сидели вчетвером. Адмирал Титов, помешивающий в кружке горячий кофе — привык за это время хлебать его литрами. Его отец, как всегда спокойный и собранный. Профессор Кораблев, не отрывающийся от вирт-окна с какими-то непонятными остальным графиками. Ну и Ольга, куда же теперь без нее. Все вместе они не собирались после первого визита на эту базу, просто смысла не было, да и сейчас, честно говоря, тоже. Хватило бы и одного профессора, ну, самого Титова еще, на всякий случай, но раз уж они вместе это начали, то и последний этап тоже решили проводить вместе, то ли из чувства долга, то ли из интереса, сложно сказать.

— Ну что, господа, я готов, — нарушил молчание профессор. — Момент швартовки зафиксирован. Запускаем установку.

— Ты был готов еще вчера, — поморщился Титов. — Страшно?

— Страшно… Это ведь не шутки.

— А мне почему-то нет.

— Ты рисковать привык, а я в истребителе не летал и флот в атаку не водил.

— Эй, молодые люди, может, хватит уже? — вклинился в их разговор отец. — У нас, знаете ли, тоже нервы не железные.

Титов и профессор посмотрели друг на друга, синхронно пожали плечами. Затем Кораблев щелкнул кнопкой виртуальной клавиатуры — буднично и совсем не торжественно. Этим простым действием он активировал переход и, одновременно, запускал накрывающий планету генератор силового поля. Чуть заметно вздрогнул пол, когда генераторы вышли на пиковый режим. И — ничего не произошло.

— Вот и все, — профессор в очередной раз помассировал виски. — Порядок. Теперь надо посмотреть, чем наше предприятие закончилось. А то ведь переход-то оказался не туда.

— В смысле? — Титов медленно встал, подошел к нему. — Как не туда? Ты чего городишь, умник?

— Так не туда. Я ведь предупреждал — работаем в первый раз, технология не отработана, точность можно не обеспечить. Рассчитывали, что переместим их к моменту начала войны, может, чуть раньше, но с твоим перегрузом… В общем, мощности не хватило, и куда их точно забросило, я даже не знаю. Впрочем, это уже неважно. Пошли смотреть, что получилось?

— Пошли, — больше всего Титову захотелось врезать профессору по безмятежной морде, но смысла не было. Да и потом, сейчас этим уже ничего было не изменить. — Пошли.

Российская империя. 1913 год. Балтийское море.

Адмирал Эссен задумчиво смотрел на свинцовую воду, которую легко вспарывал острый нос его флагмана. Сейчас, когда "Рюрик" держал всего десять узлов, он даже практически не образовывал бурун. Он вообще был хорош, самый современный, исключая разве что "Новик", корабль Балтийского флота и один из сильнейших крейсеров мира. И, наверное, один из последних. Во всяком случае, для Российского флота подобных больше не строили.

Адмирал поморщился. Все-таки Эбергард, конечно, молодец, но он мыслит категориями прошлого. Да, он хорошо придумал с мобильной базой, но — толку-то? Сейчас в океанских просторах будут править бал совсем иные корабли, с другой скоростью, защитой и огневой мощью. Эти корабли будут опираться на стационарные базы, которые имеются у одной-единственной страны мира, по счастью, союзника, хотя в искренность жителей туманного Альбиона фон Эссен не верил никогда. У всех остальных — так, профанация, даже у немцев. Впрочем, это уже их проблемы. А вот отсутствие подобных кораблей у России ставит на океанских походах крест, большие крейсера англичан догонят и уничтожат даже "Рюрика". Он, конечно, тоже не легкая добыча, но все же британские корабли обладают более чем двойным преимуществом в весе бортового залпа. Так что не легкая, способная больно огрызнуться, но все равно добыча. В случае же конфликта с немцами дальние рейды и вовсе не потребуются. Хотя, с другой стороны, будет и у России большой флот, так что опыт, возможно, окажется нелишним. Тем более, раз Андрей Августович все организовал, то почему бы и не пойти ему навстречу.

Вообще же, состояние флота вызывало у адмирала опасение. Несмотря на далекие шведские корни и приставку "фон" к своей фамилии, Николай Оттович был русским, наверное, более, чем многие гордящиеся чистотой крови и выводящие родословную от самого Рюрика. И свое право быть русским он доказал в бою, тогда как многие представители старых родов пили шампанское в модных салонах. И, соответственно, как патриота России вообще и флота в частности, его не могло радовать состояние, в котором он пребывал. По сути, сбалансированного флота у России не было до войны с Японией, не было его и сейчас. Даже медленно строящиеся дредноуты не могли изменить ситуацию — уже сейчас Эссен видел их недостатки. Эти корабли получатся достойными соперниками первых британских дредноутов, но у англичан на подходе уже третье поколение, а в России никак не могут достроить первое…

Усилием воли подавив раздражение, адмирал заставил себя переключить внимание на совершающий неторопливые эволюции транспорт. Большой, почти не уступающий размерами флагману, он был по сравнению с боевым кораблем неповоротлив, однако командовал им, похоже, мастер своего дела. Во всяком случае, на сближение он шел уверенно. Эссен поднес к глазам бинокль — ну да, вон и сам Эбергард, стоит на мостике, лично решил контролировать. Надо сказать, это и неплохо, во всяком случае, опыт взаимодействия между кораблями разных флотов надо развивать. И так будто в разных странах живут, скоро друг друга перестанут понимать. Мысли вновь свернули к прошлой войне, когда из-за несогласованности действий и просто недопонимания между командирами кораблей имелась масса проблем. Например, когда собственный транспорт со снарядами не пустили в порт, и в результате бесценный груз достался в руки врага. Нет, Эбергард прав, совместные учения проводить надо.

Между тем, транспорт уравнял скорости и медленно, буквально по дюйму, начал сближаться с крейсером. Моряки "Рюрика" сноровисто вывалили за борт плетеные маты, но от взгляда Эссена не укрылось, что на "Херсоне" с этим справились быстрее. Впрочем, им не привыкать, ходили по всему миру, швартовались во всех портах, во всяком случае, часть из них — палубные матросы, похоже, остались гражданскими.

А вот изменения на палубе видны были невооруженным взглядом, и даже если бы Эссен не видел транспорт раньше, он легко бы их увидел. В самом деле, восемь орудий гражданскому кораблю явно лишние, конструкцией не предусмотренные. Их Эбергард привез с собой, в трюме корабля — будь они установлены в Севастополе, турки бы не пропустили корабль. Однако здесь орудия установили в течение двух суток — похоже, эту операцию черноморцы отработали заранее, и палубы подкрепили заранее, еще дома. Эссен усмехнулся — он-то думал, орудий будет максимум четыре, но Эбергард ухитрился установить их вдвое больше, по две на носу и на корме, линейно-возвышенно, как башни на новых британских и немецких дредноутах, и по две на каждый борт. Бортовой залп таким образом довели до шести орудий калибром сто двадцать миллиметров, таких же, как противоминная артиллерия на самом "Рюрике". Максимальная унификация… Да еще и укрыли орудия за броневыми щитами. И транспорт явно перегружен, вон как низко сидит. Такое впечатление, Андрей Августович и впрямь воевать собрался.

Эссену все это не очень нравилось, он вообще не любил того, что не мог понять, но давать задний ход уже не было смысла. Корабли сблизились и мягко-мягко соприкоснулись бортами. "Рюрик" нвисал над "Херсоном", однако не слишком сильно, матросы начали ловко перебрасывать трапы, заготовленные, очевидно, еще на Черном море. Похоже, там они операцию по такого рода швартовке проводили не раз и не два, все было отработано до мелочей. Кстати, и людей на "Херсоне" было много, хотя это как раз нормально.

Адмирал усмехнулся. Даже если идея с кораблем-базой окажется неудачной, вторая часть учений, на его взгляд, куда важнее. Совместная отработка высадки десанта, при которой важны слаженные действия армии и флота. Необходимость подобной слаженности доказал еще великий Ушаков, небольшими силами поставивший под контроль и Черное, и Средиземное моря. Тогда и британцы предпочитали не рисковать и не связываться с русскими, и турки боялись лишний раз открыть рот. О французах, раз за разом крепко битых, и говорить нечего, не то что сейчас. И если флот не хочет всю войну отсиживаться в портах, такие учения нужны. Да и, в принципе, затея с плавучей базой, возможно, себя оправдает, только нужны будут для нее корабли специальной постройки, а не на скорую руку переделанные транспорты.

Задумавшись, Николай Оттович упустил момент, когда Эбергард поднялся на борт его корабля. Глядя на сухощавую фигуру черноморского адмирала, он мимолетом подумал, что не зря те места считаются курортом. Вон как помолодел — сейчас ему не дать больше сорока, и двигается легко. Эссен даже немного позавидовал ему. Эбергард ведь родился на четыре года раньше него, а выглядит даже моложе Бахирева. А ведь командира "Рюрика" никто не посмел бы назвать стариком. Бодрый, подтянутый, как и положено настоящему казаку, гроза всех женщин Петербурга. Но, тем не менее, Эбергард и впрямь выглядел моложе любого из них. И по трапу не поднялся степенно, как положено пятидесяти шестилетнему адмиралу, а едва не взлетел, что больше пристало только закончившему кадетский корпус мичману. Разве что не улыбался, а был необычно серьезен.

— Ну, здравствуйте, Андрей Августович, — дежурно улыбнулся Эссен. Все же особо теплых чувств к Эбергарду он не чувствовал.

— Здравствуйте, Николай Оттович. Ну что, приступим…

Договорить он не успел. Огромный корабль вздрогнул, как будто его ударили исполинской кувалдой. Зазвенела, как натянутая струна, толстая бронированная палуба, с воплем покатился по ней не удержавшийся на ногах матрос. Кто-то взвыл диким голосом, Крейсер тяжело качнулся, и Эссен сумел удержаться на ногах, только схватившись за поручни. И тут он увидел Эбергарда.

Черноморский адмирал стоял, широко расставив ноги, и лицо его было… Странное такое лицо, сосредоточенное и злое, как будто происходящее не было для него чем-то неожиданным. А может, виной тому был неяркий серовато-зеленый свет, льющийся, казалось, отовсюду. Эссен поднял голову и почувствовал самый настоящий страх.

Страх был ему знаком, как и любому нормальному человеку, однако это чувство имеет много ипостасей. Тот, который адмирал Эссен испытывал доселе, был совсем иным. Вой снарядов, сотрясающийся от их ударов корабль, звон осыпающихся на палубу осколков, недавно злых и смертоносных, а теперь просто кусков горячего и противно воняющего металла… Этот страх заставлял сердце биться чаще, гоня по жилам кровь и позволяя мозгу работать холодно и четко. И другой, дикий, высасывающий душу, тоскливый страх, когда поворачивала назад уже прорвавшаяся из артурской ловушки эскадра, когда тонул его корабль, когда сам он, вместе с экипажем и другими участниками обороны крепости, попал в японский плен. Эссен никогда и никому не признался бы в этом, но глупо врать самому себе.

Однако такого, как сейчас, Николай Оттович фон Эссен никогда не испытывал, и было от чего. Над кораблями кок будто опустился гигантский купол, от которого и исходило то самое сияние, переплетенное всполохами фиолетово-красных молний, столь огромных и частых, что непонятно было, то ли их много, то ли она одна такая, бьющая в никуда и не желающая останавливаться. Однако это были еще цветочки. Невероятно, но море тоже начало выгибаться, те участки, которые соприкасались с куполом, поднимались вверх, ему навстречу, а центр, в котором находились корабли, напротив, проваливался вниз, и создавалось впечатление, что люди находятся в центре огромной сферы. Непонятно почему, но Эссен понял: сфера вращается, причем столь быстро, что это невозможно заметить глазом, и все же это было именно так. И корабли, повинуясь этому движению, тоже начали медленно-медленно разворачиваться, страшно было даже представить, какие силы способны на такое. А потом она начала сжиматься, и как раз в тот момент он почувствовал тот самый приступ животного, панического ужаса. Наверное, именно так чувствует себя мышь, попавшая в мышеловку, на которую медленно опускается грубый крестьянский лапоть. Дикий, парализующий от осознания собственного бессилия страх… А потом была яркая, режущая, кажется, не глаза, а сам мозг вспышка, дикая боль, и сознание милосердно покинуло его.

Когда адмирал Эссен пришел в себя, то первое, что он ощутил, было бьющее прямо в глаза яркое солнце. Это было неприятно и странно. С первым он справился запросто, просто-напросто прикрыв лицо ладонью. Движение получилось каким-то замедленным и отозвалось тупой болью в мышцах, но, в общем, было терпимо. А вот солнце… Эссен отчетливо помнил, что над морем сегодня была обычная для этого времени серая хлябь. Низкие, насыщенные водой и чуть не прорывающиеся под ее тяжестью тучи, но никак не солнце. А потом он вспомнил, что произошло, резко, как будто включился прожектор, и рывком сел.

Вокруг было море. Собственно, а чего еще он ожидал увидеть? Но это была не Балтика, Эссен мог поклясться — совсем другой цвет воды, форма волн… Да все, все другое. И не было вдали, на самом горизонте, Кронштадта. Вокруг, куда не кинь взгляд, простиралось море. Странно знакомое море, или… океан?

— Пришли в себя, Николай Оттович?

Эссен повернул голову на звук и увидел Эбергарда. Андрей Августович, не боясь испачкать китель, сидел, привалившись спиной к выкрашенной в серо-стальной, шаровый цвет боевой рубке, и в глазах его была дикая, бесконечная усталость. Чуть в стороне, в такой же позе, сидел Бахирев. Михаил Коронатович выглядел, в целом, получше, только из носа у него текли две тонкие струйки густой, почти черной крови, которую он даже не пытался вытереть. У самого трапа навзничь лежало тело сигнальщика. Эссен подумал на миг, что он мертв, но матрос пошевелился и слабо застонал.

Цепляясь за стену, Эссен поднялся, с трудом удержал равновесие, но нашел силы окинуть взглядом корабль. К его удивлению, все оказалось не так страшно, как можно было подумать. Какие бы силы ни обрушились на них, они не причинили серьезного вреда его кораблю. Во всяком случае, палуба была целой, и люди, валяющиеся на ней, тоже вроде бы шевелились. Правда, что творилось внизу, под толстыми броневыми палубами, в пышущих жаром кочегарках, Эссену сложно было даже представить. Однако здесь все выглядело благопристойно, хотя, конечно, для императорского смотра крейсер явно не годился, одна наполовину сорванная с талей и висящая носом вниз над морем, чудом не сорвавшаяся шлюпка чего стоит.

Если "Рюрик" выглядел относительно пристойно, то "Херсон" пострадал заметно сильнее. Никакие маты не спасли его борт от удара, и теперь на нем видна была длинная, в половину корпуса, вмятина. Швартовочные концы, очевидно, порвало, и транспорт отошел от крейсера почти на кабельтов. К счастью, повреждена была, похоже, только надводная часть, во всяком случае, чего-то похожего на крен у транспорта Эссен не наблюдал. Прислушался к своим ощущениям — тоже ничего особенного. "Рюрик" лежал в дрейфе, и даже качки не было — легкая зыбь не могла нарушить покой бронированного корабля в пятнадцать с лишним тысяч тонн водоизмещением.

Позади раздался короткий, хриплый кашель. Николай Оттович обернулся — Эбергард уже встал на ноги и теперь помогал Бахиреву — командир "Рюрика", очевидно, не удержался на ногах, и его с размаху приложило о броню. Однако, судя по тому, что он сумел встать, и даже пошел без посторонней помощи, ничего страшного с ним не произошло. Во всяком случае, когда Михаил Коронатович начал отдавать приказы, в голосе его не было заметно никакой дрожи. И, что характерно, после сурового начальственного рыка все разом пришло в движение. Все же Бахирев умел работать грамотно и четко, при этом не свирепствуя, как многие офицеры. На корабле, что у офицеров, что у нижних чинов, он пользовался если не любовью, то уважением точно, и сейчас ему не надо было орать на весь крейсер, чтобы добиться желаемого.

— Николай Оттович, мы можем поговорить?

Эссен посмотрел на Эбергарда, подумал, что пока они все равно не могут ничего предпринять, вздохнул:

— Пойдемте, Андрей Августович. Пока Коронат разберется, какие повреждения получили корабли, думаю, у нас есть время…

Времени не оказалось. Не успели они еще расположиться в адмиральском салоне "Рюрика" и налить себе коньяку, как раздался короткий стук в дверь, и перед ними вновь предстал Бахирев. Пожалуй, о происшедшем у него напоминали только следы крови на воротнике, в остальном он был уже бодрый, так и брызжущий энергией. На него вообще любая встряска оказывала положительное воздействие. Дождавшись кивка Эссена, он прошел и сел в кресло — все они знали друг друга уже давно, вместе воевали, и в приватной обстановке могли общаться, не обращая внимания на чины. На вопрос, что с кораблем, Бахирев лишь пожал плечами:

— Ничего страшного. Несколько вмятин, выбитые заклепки, но считанные, и все в надводной части корпуса. Шпангоуты вроде бы не пострадали, сейчас трюмные проверяют точнее, смещения механизмов, на первый взгляд, не отмечено. Через час мне представят развернутый доклад. По "Херсону" пока неясно, но крена не отмечено, семафором передали, что все в порядке.

— Признаться, я опасался, что будет хуже, — вздохнул Эбергард. — Честно говоря, не ожидал, что все это будет так… страшно.

— Так, — Бахирев опередил Эссена. Привстав в кресле, он внимательно посмотрел на Эбергарда. — Андрей Августвоич, я так полагаю, вам известно больше, чем нам? Может, поделитесь?

Это было вопиющим нарушением субординации, и лишь такой вот резкий, не обращающий внимания на авторитеты и звания человек, как Бахирев, мог на него пойти. Был миноносником — миноносником и остался, со смесью неудовольствия и восхищения подумал Эссен. Всегда готов хоть к черту в зубы… Сам адмирал, еще помнивший мостик самого лихого крейсера русского флота, за эти годы успел пообтесаться в высоких сферах, да и годы брали свое, а вот Бахирев… Коронат — он и есть Коронат, и прозвище ему подходит больше имени-отчества.

Тем не менее, Эбергард не обратил внимания на эскападу младшего по возрасту и званию офицера. Подумав несколько секунд, он встал, решительно отобрал у немного удивленного самоуправством гостя Эссена коньяк, налил его всем троим, и выцедил свою порцию до дна мелкими глотками. Подождал, когда остальные последуют его примеру, и вздохнул:

— Господа, то, что я вам сейчас расскажу, может показаться невероятным, но все это — правда…

Рассказ Эбергарда длился недолго. Правда, за это время успел прибыть старший офицер с докладом о повреждениях, но Бахирев так на него взглянул, что тот счел за лучшее испариться. То, что рассказывал им командующий Черноморским флотом, казалось невероятным, однако то, что они видели совсем недавно, уже само по себе было невозможным и настраивало на адекватное восприятие чего угодно. И когда рассказ закончился, Эссен только спросил:

— А раньше вы не могли нам этого рассказать, Андрей Августович? Нехорошо получается, право слово.

— А вы бы мне поверили? Или посоветовали бы меньше пить? А то и Григоровичу доложили? — с нескрываемой досадой спросил Эбергард. Эссен только кивнул — старик… хотя какой он теперь старик, моложе их, наверное, был прав. Внутренние интриги флота привели бы именно к такому результату. Хотя точно так же он был прав, решив, что никто из них не против будет отомстить японцам и спасти славу русского флота. Все же зря Григорович с таким пренебрежением относился к нему, да и Макаров, не любивший Эбергарда, похоже, ошибался. Может, Андрей Августович и впрямь не самый лучший командир корабля, но планировать он умеет намного лучше других, и вперед смотрит намного дальше.

— То-то мне здесь море показалось знакомым, — мрачно сказал Бахирев, рассматривая свои не по аристократически большие, сильные руки. — Но знаете, что не дает мне покою? Есть в вашем рассказе, Андрей Августович, огромная нестыковка.

— Какая же? — Эбергард выглядел удивленным.

— Куда вас потомки обещали перебросить? К началу войны, плюс-минус три месяца, не более. Так?

Дождавшись утвердительного кивка, Бахирев встал, подошел к иллюминатору, рывком открыл его и полной грудью вдохнул свежий морской воздух и повернулся к собеседникам. Уловил их недоуменные взгляды и зло рассмеялся:

Это с конца октября по апрель, а здесь лето. Лето, или вы не видите? Ну, я вам удивляюсь, господа адмиралы, совсем вы море чувствовать перестали.

Да, здесь он был прав, и пристыженные адмиралы ненадолго замолчали. Наверное, только шоковым состоянием после случившегося и можно было объяснить столь досадную невнимательность. Первым прервал некстати затянувшуюся паузу Эбергард:

— Возможно, где-то они ошиблись…

— Это уж точно, — ядовито усмехнулся Эссен. — И что нам теперь делать?

— Здесь все просто, — опять вмешался Бахирев. — Вначале определимся, куда мы попали. Координаты я берусь определить, а год… Остановим для досмотра первое попавшееся судно. Если идет война — замечательно, нет — извинимся, только и всего. А сейчас извините — мне надо, наконец, узнать, что у нас творится. Честь имею.

С этими словами Бахирев вышел. Эссен посмотрел на собеседника, вздохнул:

— Мне кажется, предложенное Михаилом Коронатовичем в данной ситуации — самое разумное.

— Это точно, — кивнул Эбергард. Налил еще коньяку: — Мне кажется, он очень разозлился.

— Я тоже. Но, Андрей Августович, сейчас это уже неважно. Сейчас надо делать то, ради чего мы здесь оказались, а все остальное… Давайте уж с личным разберемся позже.

Первый корабль они обнаружили только на второй день. Может, это было и к лучшему, во всяком случае, удалось без помех оценить состояние кораблей, и оно оказалось вполне удовлетворительным. Крейсер отделался небольшими вмятинами и сорванной краской, пострадали несколько матросов, несильно — синяки, шишки, ссадины, этого никто даже не считал, хотя запасам йода был нанесен заметный урон. Сильнее всех пострадал один из мичманов, который пришел на крейсер буквально за неделю до переноса. Молодого офицера сотрясение застало на трапе и он, не удержавшись, скатился вниз и сломал руку. Хорошо еще, рентгеновский аппарат в лазарете не пострадал, и доктор смог грамотно соединить кости и наложить гипс. Теперь слегка бледный, но решительный молодой человек ползал у себя, в машинном отделении, не столько помогая, сколько доказывая себе и всем остальным, что может… Ну да ладно, дело молодое, пускай лучше так, чем лежа на койке и мучаясь от безделья и неизвестности, тем более, никто на корабле не мог сказать, что произошло. Адмиралы вместе с командиром корабля хранили молчание, и кают-компания, да и матросы в кубриках, могли об их планах только гадать. В целом же, боеспособность крейсер сохранил, и это радовало.

"Херсону" повезло меньше. Правда, корпус транспортного корабля выдержал, и огромная вмятина, зияющая в нескольких местах рваными дырами, выглядела страшно только внешне. На самом деле, все пробоины были намного выше уровня ватерлинии, да и латать их закончили уже к утру. А вот команде досталось сильнее. Пятеро погибших, в том числе четверо казаков, из которых Эбергард сформировал десантную партию, больше десятка с серьезными травмами, но, в целом, функции корабля обеспечения транспорт исполнять был по-прежнему в состоянии, а главное, на его скорости повреждения не сказались.

Обнаруженный корабль, по виду самый обычный транспорт, неспешно шествовал на восток, держа не более восьми узлов, и русские корабли настигли его достаточно быстро. Когда их разделяло миль пять, преследуемый попытался оторваться. И без того хорошо заметный черный дым, по которому его, в принципе, и засекли, стал еще гуще, скорость транспорта ощутимо выросла, однако для идущего уже восемнадцатиузловым ходом крейсера это не играло роли. "Херсон" немного отставал, хотя там и могли поддерживать даже большую скорость, но насиловать машины никто не собирался. Не тот случай, они еще пригодятся. Бахирев, поднеся к глазам бинокль, удовлетворенно хмыкнул:

— Японец… Флаг виден, хотя и не слишком отчетливо.

Будто в доказательство его слов, на корме транспорта блеснула вспышка, и спустя несколько секунд, с огромным недолетом, встал невысокий фонтан воды. Судя по всплеску, калибр орудия дюйма три, не больше. Поставлено, не иначе, для самоуспокоения. Адмиралы переглянулись. Ну вот, как минимум, одно ясно. Потомки не так уж сильно промахнулись, война еще идет, не зря же транспорт открыл огонь. Кстати, интересно даже, как его капитан определил, что за ним идут русские, ведь такого силуэта, как у "Рюрика", здесь не имеет ни один корабль. Словно отвечая на их невысказанный вопрос, ветер развернул развевающееся за кормой огромное полотнище флага. Ну, вот и ответ, такое увидеть можно и с такого расстояния, впрочем, это было уже неважно.

Засвистели боцманские дудки, и огромный корабль начал брать чуть вправо. Технически он уже сейчас мог начинать безнаказанно расстреливать японца, для его орудий расстояние было совсем невелико, но им требовалась информация. И потом, что могли им сделать установленные на транспорте пукалки? Особенно учитывая, что к ним ставят артиллеристов, признанных недостаточно квалифицированными даже для службы на миноносцах? Ровным счетом ничего, и потому "Рюрик" стремительно сокращал дистанцию. Капитан транспорта, видя, что уйти ему не удастся в любом случае, тоже чуть изменил курс и ввел в бой второе, носовое орудие, хотя непонятно было, чего он собирается этим добиться. Разве что продемонстрировать готовность умереть, но не сдаться северным варварам. Похвальная, хотя и бесполезная при сложившихся раскладах храбрость.

— Михаил Коронатович, — не оборачиваясь, сказал Эссен. — покажите черноморцам, как надо стрелять. Зря мы наших артиллеристов учим, что ли?

Бахирев хохотнул и скомандовал. Через несколько секунд тоненький и несерьезный хоботок стодвадцатимиллиметрового орудия, неотрывно следящий за целью, изверг короткий сноп огня, и точно по курсу транспорта, название которого никто даже не удосужился прочитать, в полукабельтове примерно, встал высокий фонтан воды. Намек на то, что стоит сбросить ход, более чем прозрачный, однако японцы, очевидно, предпочли его не понять. Снова тявкнули их пушечки, и вновь снаряды улетели в белый свет, как в копеечку. Все же то, что для намного более мощных и современных орудий "Рюрика" являлось дистанцией стрельбы практически прямой наводкой, древним трехдюймовкам все же многовато. Да и, опять же, транспорт водоизмещением максимум в пару тысяч тонн, раскачивавшийся даже на невысокой волне, и броненосный крейсер — совершенно несоизмеримые возможностям артиллерийские платформы. К тому же, артиллеристы "Рюрика" были, пожалуй, лучшими на Балтийском флоте. Положение обязывало — как-никак флагман, а учитывая, что Эссен, памятуя уроки проигранной войны, всех артиллеристов гонял нещадно, то класс тех, кто сейчас наводил орудия, был высочайшим. Тем не менее, раз японцы хотели продемонстрировать свой знаменитый фатализм, то никто не собирался им мешать. Не все ли равно, кого допрашивать, пленных, вытащенных с захваченного корабля, или таких же, но более мокрых японцев, выловленных из волн.

Орудие громыхнуло вторично, и снаряд буквально вырвал у японского корабля трубу. В прошлую войну для того, чтобы ее свалить, не всегда хватало даже попадания куда более тяжелого шестидюймового снаряда, но сейчас начинка фугаса была совсем иной. Рвануло так, что трубу, высокую и довольно тонкую, перебило у основания, приподняло и отбросило в море, где она встала стоймя и через несколько секунд благополучно утонула. Кроме этого, взрыв разнес все, что было вокруг, смел типичными для русских снарядов крупными осколками оказавшихся в неудачное время и в неудачном месте японцев и вызвал небольшой пожар, который, впрочем, так и не успел разгореться. Дым, ранее устремлявшийся к небесам, теперь жирной черной кляксой хлынул на палубу, из-за резко упавшей тяги ход транспорта начал стремительно, буквально на глазах падать.

— Ну, как мы их? — на лице Бахирева играла довольная улыбка.

— Отлично, не зря своих наводчиков гоняете, — не менее довольно усмехнулся Эссен. Словно подтверждая его слова, третий снаряд в клочья разнес мостик японца. — Ну как, может, все же сдадутся теперь? Если нет — топите их к чертям.