История средиземных морей

Дальнейшие исследования позволили выявить более древний язык, который, по-видимому, употреблялся до того, как хеттский язык занял господствующее положение в Малой Азии. Этот древний язык получил название протохеттского или хаттского. Сравнительная немногочисленность протохеттских текстов не позволяет лингвистам дать полную характеристику этого языка и определить его родство с другими. И. М. Дьяконов считает наиболее вероятным родство протохеттского языка с абхазско-адыгейскими языками, распространенными на Северо-Западном Кавказе.

В пределах Восточного Средиземноморья имеется еще один район, содержащий свидетельства относительно раннего развития письменности. Это памятники эгейской цивилизации эпохи бронзы. Так называемая иероглифическая письменность появляется на ранних этапах развития трех дворцовых комплексов острова Крит, около 2000 г. до н. э. Это знаки на печатях, реже — глиняные таблички. В 1700 г. до н. э. дворцовые комплексы погибли, вскоре на их месте возникли новые; одновременно были построены дворцовые сооружения в ранее не заселенных местах. Данный этап развития эгейской цивилизации сопровождался зарождением новой системы письменности — линейного письма А. Выполненные знаки на печатях и надписи на глиняных табличках пока еще не расшифрованы, не определено, к какой семье относится язык, на котором сделаны надписи. Что касается их содержания, то здесь сомнений не возникает: это были административно-хозяйственные документы. Таблички с письмом А были найдены и на других островах Эгейского архипелага — Тера и Милос. Следовательно, можно предположить, что власть критских правителей распространялась достаточно широко.

Между 1450 г. до н. э., когда погибла большая часть дворцов Крита, и 1370 г. до н. э., когда погиб Кносс, дошедшие до нас административные документы составлялись знаками, получившими название «линейное письмо Б». Используя методы дешифровки кодов, применявшихся во время второй мировой войны, английский исследователь М. Вентрис смог прочитать эти письмена. Он установил, что они написаны на индоевропейском языке, близком к древнегреческому. Сразу же было высказано предположение, что управляли поздним Кноссом минойцы, покорившие незадолго до того материковую Грецию и острова Эгейского моря. Однако такая точка зрения вызывает возражения.

На всех стадиях развития эгейской цивилизации прослеживается культурная преемственность; маловероятно, чтобы на ее протяжении происходили крупномасштабные вторжения иноязычного населения. Кроме того, в начертании основ письма А и Б много общего. Вполне вероятно, что все три системы письменности, представленные на Крите (от иероглифического до Б), — это стадии развития письменности единого языка.

Такова составленная на основании анализа письменных источников лингвистическая карта древнего Востока в 3—2-м тысячелетии до н. э. Какие же выводы отсюда следуют? Во-первых, значительная лингвистическая пестрота. Наряду с языками, принадлежавшими к крупным дошедшим до нашего времени семьям (семито-хамитской, индоевропейской), существовали языки, по-видимому связанные с несохранившимися группами. Высказываются предположения, что многие языки (в частности, хаттский, хуррито-урартский) относятся к кавказской языковой семье.

Второй вывод состоит в известном противоречии лингвистических данных со свидетельствами археологии и антропологии. Устанавливаемые лингвистически смены языков (шумерского аккадским, протохеттского хеттским), по-видимому, не сопровождались сменами населения и его духовной и материальной культуры. С чем это связано? Для этого необходимо напомнить содержание ранних письменных документов. Они выполняли следующие функции: 1) торгово-экономические (регистрация коммерческих операций, сделок и т. д.); 2) религиозные (записи легенд и мифов); 3) политико-административные (сообщения о походах, завоеваниях, крупных постройках). В любом случае письменные документы обслуживали элитарные слои раннеклассового общества: административный аппарат, военных, купечество, жречество. Учитывая пестроту этнического состава и сложность политической ситуации, кажется вполне вероятным, что этнический состав элитарных слоев (обслуживаемых письменностью) не соответствовал этническому составу основной массы населения.

Из вопросов, связанных с происхождением основных языков Евразии, ключевой проблемой остается возникновение индоевропейской языковой семьи. Начиная с работ основоположников современной компаративистики немецких лингвистов А. Шлейхера (1821–1868) и О. Шрадера (1855–1919) ученые пытаются найти прародину индоевропейцев, ту гипотетическую область, где первоначально существовал язык, который впоследствии распространился на огромные территории.

До самого последнего времени распространение индоевропейского праязыка (так же как и предков других крупных языковых семейств) связывалось исключительно с миграциями. Предполагалось, что когда-то огромные массы людей расселялись на обширной территории, уничтожали или «поглощали» местное население, принося свой язык. Позднее вследствие увеличивавшейся географической изоляции единый праязык распадался на диалекты, которые в дальнейшем все дальше уходили друг от друга, превращаясь в группы языков и отдельные языки. Проблема, следовательно, сводилась к определению времени расселения и к поиску археологических культур, которые могли бы соответствовать такому расселению. И здесь начинались затруднения, ибо найти подобные культуры долго не удавалось.

Сравнительно недавно два советских лингвиста — Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов сформулировали гипотезу, согласно которой индоевропейская прародина помещалась в области от Закавказья до Верхней Месопотамии. Время ее существования — 5-е тысячелетие до н. э., культуры — чатал-гююкская, халафская, убейдская, а также куро-аракская. Помимо чисто лингвистических доказательств (закономерности эволюции согласных звуков в индоевропейских языках), для обоснования своей гипотезы Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов приводят следующие аргументы: засвидетельствованные контакты древних индоевропейских языков с семитским и южнокавказским, а также с передневосточными неиндоевропейскими языками: хаттским, эламским и хуррито-урартским. Кроме того, указывается, что в древней индоевропейской лексике имелось много слов, связанных с обозначением элементов горного ландшафта, с земледелием, скотоводством и металлургией. Как будет показано ниже, Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов подошли ближе, чем остальные лингвисты, к решению «индоевропейской проблемы».

Прежде чем перейти к изложению точки зрения автора о происхождении и распространении индоевропейских языков, следует сделать несколько дополнительных замечаний. Прежде всего не стоит связывать языковые семьи с какими-либо определенными этническими и антропологическими общностями или же с археологическими группами. Действительно, теперь на индоевропейских языках говорят сотни миллионов человек, принадлежащих к различным антропологическим типам и к совершенно различным культурам. Что касается археологических культур, то образующие их материальные элементы — результат самых различных типов человеческой деятельности; они образуются за счет разнородных факторов: экологических, хозяйственных, культурно-исторических, политических. Крайне опасно видеть в археологических культурах прямое отражение этнических и тем более языковых общностей. Это не означает, что в археологических материалах такой информации не содержится. Однако извлечь эту информацию можно только на основании применения сложной исследовательской процедуры.

Второе замечание состоит в том, что совершенно необязательно привлекать для объяснения распространения языковых семей крупномасштабные миграции. Такие миграции в истории человечества действительно случались (первоначальное расселение человека, заселение Америки ж Австралии, в более позднее время — великое переселение народов). Однако такие миграции происходили исключительно редко. Более правдоподобно предположить постепенное распространение новых языков как средства межплеменного общения в ходе установления экономических, культурных и политических контактов.

И третье замечание (следующее из второго): распространение новых языков связано с крупными социальными, экономическими и культурными процессами.

Исходя из сделанных замечаний, попробуем еще раз посмотреть на имеющийся археологический и палеографический материал и постараемся ответить на вопрос: был ли такой крупномасштабный процесс, охвативший большую часть Европы, Передней и Южной Азии, который мог бы способствовать распространению индоевропейских языков? Да, такой, процесс был. Это — зарождение и распространение производящего хозяйства. Возникновение и распространение земледелия и скотоводства затронуло все стороны существования первобытного человека: хозяйство, социальное устройство, образ жизни, культуру. Как мы постарались показать, распространение нового хозяйственного уклада осуществлялось в основном путем передачи информации. Это могло происходить только в языковой форме. Утверждение производящего хозяйства сопровождалось многократным усилением торговых и культурных контактов между отдельными общинами. Это тоже требовало общего языка. Долгое время индоевропейский язык существовал в виде торгового или служебного жаргона. История знает много таких примеров: латинская lingua franca, современный Pidgin English на островах Тихого океана. Есть тому и непосредственные лингвистические доказательства. У многих индоевропейских языков прослеживается «субстрат», соответствующий более древнему языку. Пласт такой субстратной лексики имеется в германских языках. Необъяснимые слова, восходящие к неиндоевропейскому субстрату, имеются и в русском языке.

В свете сказанного индоевропейская прародина локализуется в области «Благодатного полумесяца» — в начальной зоне возникновения земледелия и скотоводства. Заметим, что зона включает ту область, которую Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов считают родиной индоевропейцев, — но время ее существования отодвигается на несколько тысячелетий назад, к 9—8-му тысячелетию до н. э.

Почему именно индоевропейский? В большой мере это объяснялось случайностью. По-видимому, это был язык одной из племенных групп, раньше других воспринявшей элементы земледелия. Вероятно, были и другие, чисто лингвистические причины, облегчившие его восприятие, — сравнительная простота грамматических структур и словообразования.

Против предложенного объяснения приводится, казалось бы, вполне убедительный аргумент: если индоевропейский язык был lingua franca ранних земледельцев, то почему он сравнительно поздно появился на исторической арене? Действительно, наиболее ранние письменные свидетельства древних языков, известных из области раннеземледельческих цивилизаций Востока, принадлежат неиндоевропейским языкам: шумерскому, аккадскому (семитскому), эламскому, хуррито-урартскому, хаттскому. Индоевропейские языки (хеттский, лувийский, палайский) зарегистрированы в Малой Азии не раньше 2-го тысячелетия до н. э.

Против этого возражения имеются следующие контраргументы. Во-первых, имена многих правителей, сохранившиеся в письменных документах предшествующих эпох, звучат по-индоевропейски, что доказывает существование индоевропейцев в этом регионе до их «официального появления». Во-вторых, археологические данные убедительно говорят о культурной преемственности исторического развития раннеземледельческих цивилизаций; кроме того, смена одного языка другим не сопровождалась изменением антропологического типа населения и основных элементов культуры. Отсюда следует вывод: язык письменных документов мог не соответствовать языку основной массы земледельческого населения.

Языковая и этническая картина древнего Востока была крайне мозаичной. Эта пестрота была унаследована от эпохи палеолита. В сравнительно малочисленных изолированных охотничьих группах могли формироваться и долгое время существовать самобытные языки. В наше время осколки таких языков могли уцелеть в горных районах Кавказа (хуррито-урартский и хаттский языки) и Пиренеев (баскский), долгое время сохранявших хозяйственную и культурную изоляцию.

Исследователи давно отметили, что древневосточные государства были основаны на конгломерате народностей, одна из которых силой оружия устанавливала власть над остальными. При этом вполне могло случиться так, что «неиндоевропейские» народности подчиняли себе земледельческое население, родным языком которого был индоевропейский. Чужеземцы представляли собой господствующие классы. В условиях, когда грамотность была редчайшим исключением, весьма вероятно, что основная масса населения говорила не на том языке, на каком изображались знаки на письменных табличках завоевателей. Только во 2-м тысячелетии до н. э. индоевропейцы создали собственное государство в Малой Азии.

В начале 1-го тысячелетия до н. э. в ассирийских документах появляются упоминания о двух ираноязычных народах — персах и мидийцах. С начала VIII в. до н. э. персы локализуются на юго-западе Ирана, в исторической области Элама. Что касается мидийцев, то они помещались на северо-западе современной иранской территории. В условиях кризиса Ассирийской державы, вызванного как внешними, так и внутренними причинами, примерно в 672 г. до н. э. мидийцам удалось создать собственное государство. В конце VII — начале VI в. до н. э. после разгрома Ассирии Мидия наряду с Вавилонией и Египтом становится одной из наиболее могущественных стран Востока. В 550 г. до н. э. персидский царь Кир II покорил Мидию. Персия надолго стала крупнейшей ираноязычной державой Востока.

Падению Ассирийского и Урартского государств во многом способствовали вторжения на протяжении VIII–VII вв. до н. э. кочевых племен — киммерийцев и скифов.

Они, а также родственные им массагеты занимали обширные пространства южнорусских степей, северные и восточные районы Средней Азии. В хозяйственном, культурном и, по-видимому, в языковом отношении они были прямыми наследниками древнеямной археологической общности. Что касается языка, то лингвисты считают установленным, что как скифы, так и киммерийцы и массагеты говорили на северных диалектах древнеиранского языка.

В свете сказанного можно несколько иначе, чем это делают большинство исследователей, представить себе происхождение языков, появившихся на Востоке и на Балканах в 1-м тысячелетии до н. э., а именно древнеармянского, фригийского и древнегреческого. И. М. Дьяконов, опираясь, в частности, на свидетельства древнегреческих авторов, считает, что носители древнеармянского и близкого к нему фригийского языка переселились в VII–V вв. дон. э. соответственно на Армянское нагорье и на север Малой Азии из района Фракии, с севера Балканского полуострова. Если же отнести образование индоевропейского языка к 9—8-му тысячелетию до н. э., то можно предположить, что носители древнеармянского языка постоянно жили на Армянском нагорье, составной части «Благодатного полумесяца». Что касается их длительного «молчания», то объясняется это следующим обстоятельством: они долгое время находились под политическим контролем хурритов-урартов.

Как полагает, опираясь на многолетние исследования, академик Б. Б. Пиотровский, урарты никогда не составляли большинства населения в своем государстве, силой оружия они подчинили своей власти многочисленные племена. После падения Урартского государства в середине VI в. до н. э. в его центре, в районе озера Ван, возникло новое политическое объединение, во главе которого становится армяно-мидийская династия. Эта область подвергается быстрой арменизации — письменный армянский язык становится общеупотребительным в политических, религиозных и хозяйственных документах. Логично предположить, что здесь издавна существовало многочисленное армяно-язычное население; проникновение же армянского языка в сферу письменности было связано с приходом к власти армяноязычных правителей.

В предыдущих разделах уже говорилось о том, что земледелие было далеко не единственной хозяйственной стратегией первобытного человечества в раннем и среднем голоцене. Длительное время на значительных пространствах сохранялся альтернативный тип хозяйства, основанный на охоте, рыболовстве и собирательстве. Такой тип хозяйства преобладал на огромных пространствах пустынь Северной Африки и Средней Азии, где на протяжении климатического оптимума голоцена существовала густая сеть озер и рек, по берегам которых росли леса. Позднее, когда климат стал суше, здесь раньше, чем в других областях, распространились скотоводческие культуры. Хотя между областями производящего и присваивающего хозяйства осуществлялись многосторонние экономические и культурные контакты, это были особые миры, развивавшиеся по своим собственным законам.

Если мы примем гипотезу, согласно которой индоевропейский язык был рабочим средством общения в земледельческой зоне, разумно предположить, что увлажненные пустыни Северной Африки и Передней Азии были тем резервуаром, в котором распространялись афразийские языки.

Недавно появилась гипотеза, отождествляющая праафразийский язык с натуфийской культурой, существовавшей на территории Леванта в позднем плейстоцене. Это предположение основывается па анализе лексики, в которой имеется много терминов, связанных с собирательством, примитивным земледелием, охотой и скотоводством. В литературе неоднократно отмечалось, что подобное прямое отождествление археологических культур с языковыми общностями крайне опасно. В частности, длительная и сложная история афразийских племен, изобиловавшая многочисленными передвижениями и взаимными контактами, не позволяет с уверенностью определить время появления тех или иных словарных пластов. Даже учитывая это обстоятельство, нельзя не обратить внимание на изобилие в афразийских языках терминов, обозначающих степных диких животных, плоды тропических растений (инжир, финиковая пальма), а также домашних животных. Учитывая все это, а также то, что ареал натуфийской культуры входит в область «Благодатного полумесяца», логичнее видеть в носителях натуфийской культуры предков индоевропейцев.

Гораздо более обоснованной представляется гипотеза Д. А. Ольдерогге, согласно которой область формирований семито-хамитского языка-основы находилась в Сахаре. Аридизация климата, начавшаяся в 4—3-м тысячелетии до н. э., привела, с одной стороны, к быстрому развитию скотоводства, а с другой — стимулировала процессы расселения и географической изоляции. Именно тогда обособилась южная ветвь, давшая начало кушитским и чадским языкам. Волна, ушедшая на восток, охватила долину Нила и привела к образованию древнеегипетского языка. Оттуда отошла северная ветвь, распространившаяся на Аравийский полуостров и Сирийское плоскогорье.

Подобно индоевропейскому, афразийский язык распространялся среди народов, различных по своему антропологическому типу и по своей культуре. В настоящее время на языках этой семьи говорят народы негроидной, эфиопской, средиземноморской и балкано-кавказских рас.

В конце 3-го тысячелетия до н. э. одна из этнических групп, использовавшая семито-хамитский язык северной периферийной группы, заняла господствующее положение в государственных образованиях Нижней Месопотамии. На базе этого языка во 2—1-м тысячелетии до н. э. развились блестящие цивилизации древнего Востока — египетская, ассирийская и вавилонская.

Заключение

Итак, мы проследили историю средиземных морей от возникновения океана Тетис до появления первых цивилизаций. Как видим, эта история богата драматическими событиями. Неоднократно здесь происходили мощные движения земной коры, приводившие к образованию высочайших горных систем и изменявшие облик моря и суши. Менялись температура, соленость, химический состав морских вод, что оказывало огромное влияние на развитие всех форм жизни. Наступали и критические ситуации. Мощные оледенения, тектонические процессы, изменения химического состава атмосферы — все это приводило к тому, что продолжение жизни на нашей планете ставилось под угрозу. Но во всех случаях природа находила оптимальные решения. Кризисы в истории Земли отмечены отмиранием старых и появлением новых форм жизни, более приспособленных к меняющимся условиям.

Можно сказать, что возникновение качественно новой формы жизни — человека — было наиболее впечатляющей реакцией биосферы на наступление экологического кризиса (альпийское горообразование и повсеместное похолодание климата).

Если до человека адаптивные реакции биосферы имели чисто биологическую природу (наиболее универсальным механизмом адаптации была эволюция), то с появлением человека «включается» принципиально новая сфера — социальная, хотя многие биологические механизмы сохраняют свое значение.

Каковы важнейшие механизмы социальной адаптации? Это прежде всего общественная организация, в корне отличная от самой сложной организации сообществ животных. Уже на наиболее ранних стоянках на востоке Африки археологи находят бесспорные свидетельства общественного разделения труда, существования сложных регуляторных механизмов, определявших все стороны жизни первобытных людей. Уже на самых ранних ступенях существования человека ему была присуща культура, которую мы прежде всего понимаем как социальную память. Первобытный человек передавал из поколения в поколение накопленный опыт и знания: навыки и правила социального поведения, умение изготавливать орудия из камня, кости и дерева, строить жилища. Это предполагает существование какого-то примитивного языка.

Возникнув на берегах озер и рек Восточной Африки, группы первобытных людей довольно скоро проникают на побережья средиземных морей: сперва — на южные, позднее — на северные и восточные. Средиземноморью было суждено сыграть центральную роль в полной драматизма первоначальной истории человечества. Здесь в пещерах и гротах, пронизавших отроги гор, обнаружены останки всех типов первобытного человека, а также следы производственной деятельности. В горах Восточного Средиземноморья были найдены наиболее ранние формы человека современного типа — человека разумного (Homo sapiens sapiens), следы верхнепалеолитической техники, созданной и развитой человеком в один из наиболее тяжелых периодов его доистории — в эпоху последнего оледенения.

Там же, в Восточном Средиземноморье, произошла безмолвная революция, по своему значению сравнимая с великой промышленной революцией нового времени. В горах Леванта и Загроса обнаружены наиболее ранние в мире признаки земледелия и скотоводства. Именно отсюда умение сеять и выращивать хлеб, разводить и использовать домашних животных распространилось по всему Старому Свету.

С возникновением земледелия и скотоводства жизнь первобытного человека изменилась коренным образом. Если до этого великого события человек по существу являл собой продолжение природы, будучи привязанным к ней потоками энергии и пищевыми цепями, которые он не мог контролировать, то с началом земледелия и скотоводства взаимоотношения природы и человека усложнились, перешли на более высокий уровень. И хотя человек остался ее составной частью, однако его деятельность все в большей степени влияла на ход естественных процессов, изменяла, а иногда и нарушала их течение. С началом «производства пищи» формируется искусственная, рукотворная среда обитания человека, размеры которой с тех пор неуклонно увеличивались.

Считается, что палеолитический человек — охотник, собиратель и рыболов — не мог нанести осязаемого ущерба природе. По-видимому, это не совсем верно. Правда, палеолитических людей было немного, точнее, ровно столько, сколько могла прокормить природа. Но не следует и преуменьшать способности наших далеких предков. В их руках было эффективное по тем временам оружие: деревянные копья, оснащенные каменными и костяными наконечниками, ножи, и охотились они коллективно. Организованная по отработанным веками сценариям охота палеолитических людей могла нанести ощутимый урон поголовью диких животных. Этот урон был особенно заметен в периоды климатических изменений, когда численность животных уменьшалась за счет естественных причин.

Воздействие человека на природу усилилось во много раз с возникновением земледелия и скотоводства. Примитивное земледелие велось малоэффективно. Люди еще ничего не знали о естественном понижении плодородия почвы, о севооборотах. Неразумное хозяйствование довольно быстро приводило к засолению почв. Быстро растущие стада овец вытаптывали естественные пастбища. Угодья древних земледельцев и скотоводов располагались в полупустынной зоне, где постоянно чувствовался недостаток воды. Нарушение естественной растительности и почвенного покрова приводило к опустыниванию: древние поля и пастбища часто оказывались погребенными под песками надвинувшейся пустыни. Чтобы обеспечить себя водой, древние земледельцы пытались регулировать течение рек — строили плотины и каналы. Крупномасштабное строительство требовало более сложной общественной организации, более жесткого политического контроля. Эффект древней ирригации был неоднозначным. В одних случаях она приводила к расцвету городов-государств, к появлению ранних форм цивилизации, в других вслед за кратковременным процветанием наступал упадок. Последнее чаще всего вызвано нарушением природных систем: каналы заносились илом, почвы засолялись и на месте цветущих оазисов оказывались пески.

Еще один побочный эффект развития земледелия и скотоводства. С началом производства пищи значительно увеличилась численность населения. Появились крупные поселки. Небольшие лачуги стояли в них рядами, тесно прижавшись друг к другу. Скученность населения (иногда в одном поселке тысячи человек), отсутствие санитарии и гигиены часто приводили к распространению эпидемий, уносивших тысячи жизней.

И все же появление земледелия и скотоводства было величайшим прогрессом в истории первобытного человечества. Можно предположить существование крупных этнических объединений, говоривших на языках, близких к современным. Приспособление к специфическим особенностям среды обитания лежит в основе этнических объединений и в позднейшее время. Этносы — это в большинстве случаев открытые системы, обогащающиеся в результате взаимных контактов и взаимных влияний. История Средиземноморья наполнена примерами гармоничного развития, переплетения и взаимного обогащения этносов и культур.

И еще один вопрос: почему именно в Средиземноморье раньше, чем в других частях обитаемого мира, появился современный человек, началась подлинная революция земледелия, возникли первые цивилизации? Трудно дать однозначный ответ на этот вопрос. Средиземные моря никогда не разделяли живших на его берегах людей, скорее, наоборот, объединяли их, сохраняя в то же время их самобытность. Рождавшиеся или же принесенные со стороны идеи и веяния вскоре становились общим достоянием и отсюда разносились по всему миру. Может быть, дело и в природе: она многое дает людям, но гораздо больше требует взамен…

Природа Средиземноморья, как и повсюду на Земле, нуждается в разумном, бережном отношении. В этом наш долг перед грядущими поколениями, в этом залог непрерывности культурного наследия, основы цивилизации.

Контрастность природы во многом определила дальнейшее историческое развитие народов, живших по берегам Средиземноморья. Как уже было отмечено, в 3-м тысячелетии до н. э. в районе средиземных морей началась аридизация климата: резко уменьшилось количество осадков, пересыхали реки и озера. Именно в это время сложилась в своих основных чертах огромная степная зона, протянувшаяся от Дуная до Монголии. В пределах этой зоны возник особый культурно-хозяйственный уклад, основу которого составляло кочевое скотоводство.

Необходимо отметить, что отношение ученых к культурам кочевых народов за последние десятилетия претерпело существенные изменения. Еще сравнительно недавно в них видели лишь воинственных дикарей, несших разрушения и смерть цивилизованным народам. Усилиями археологов и этнографов, главным образом советских, был воссоздан сложный и противоречивый духовный мир древних кочевых народов, по крупицам восстановлены главы их полной драматизма истории.

Что же определяло сущность кочевого скотоводства как особого культурно-хозяйственного уклада? Прежде всего, высокая степень адаптации к условиям степных и полупустынных ландшафтов. По мнению этнографа Н. Э. Масанова (1978 г.), важнейшим аспектом такой адаптации было «дисперсное состояние» — механизм, регулировавший все стороны жизнедеятельности и функционирования кочевого общества. Это состояние достигалось рассредоточением населения на огромной по площади территории. Плотность кочевого населения, определявшаяся в первую очередь такими факторами, как продуктивность травостоя и обеспеченность водой, составляла в среднем 0,5–1 чел/км2.

Следствием дисперсного состояния кочевого общества был его динамизм. Сравнительно немногочисленные группы скотоводов могли быстро преодолевать большие расстояния (известно, что в степях и полупустынях за сутки стада мелкого рогатого скота передвигаются на 30–50 км). Это означало ускорение передачи культурной и социальной информации. Таким образом, степная зона была мощным каналом, по которому осуществлялся многосторонний обмен информацией между Востоком и Западом.

Мобильные группы кочевников-скотоводов могли мгновенно превратиться в грозные военные соединения. Этому способствовали сплоченность и дисциплина кочевых племен, приобретенное буквально с детства умение обращаться с лошадьми и колесными повозками. На протяжении веков воинственные кочевники захватывали земли оседлых земледельцев. Ученые до сих пор спорят о причинах, побуждавших мирных скотоводов превращаться в жестоких завоевателей. По-видимому, это вызывалось как социальными процессами, происходившими внутри общества кочевников, — социальным и имущественным расслоением, выделением племенной верхушки, могущество которой утверждалось в военных походах, — так и природными факторами.

Особенность степных экосистем состоит в резком колебании биомассы. При этом выделяются суточные, годовые и вековые колебания. Существуют и долгопериодические колебания, определяемые глобальными закономерностями в развитии природы. Наконец, очень большое значение для изменений биомассы имеют антропогенные факторы. Среди них наиболее опасен перевыпас — так называемая пастбищная дигрессия. В сочетании с неблагоприятными климатическими изменениями пастбищная дигрессия приводила к опустыниванию огромных площадей, вызывая бескормицу, массовую гибель скота и людей.

По всей вероятности, наибольшая агрессивность кочевых племен возникала в условиях перехода от гумидной к аридной фазе. В случае увлажнения климата и увеличения биомассы численность стад неизбежно возрастала, что само по себе вызывало пастбищную дигрессию. Уменьшение биомассы при переходе к засушливым условиям значительно усиливало экологический кризис, создавало социальное напряжение в коллективах кочевников. Тогда вожди кочевых племен и строили завоевательские планы в отношении своих более благополучных соседей.

Весьма любопытно то обстоятельство, что наиболее ранние государственные образования в Месопотамии возникли в 3-м тысячелетии до н. э., когда кочевое скотоводство оформилось в качестве особого культурно-хозяйственного уклада в степной зоне. В 30-х годах нашего века английский археолог В. Г. Чайлд сформулировал три археологических признака процесса, названного им «городская революция»: появление монументальных сооружений, выделение ремесел, создание письменности. Социально-историческим содержанием этого процесса было прежде всего социально-имущественное неравенство, выделение правящей верхушки и как следствие этого институирование государственной власти и связанного с нею бюрократического аппарата. «Социальной элитой» раннеклассового общества Месопотамии было жречество, сочетавшее функции духовной и светской власти. Органы власти, включая все более усложнявшийся бюрократический аппарат, концентрировались в храмовых комплексах.

Можно легко проследить экологическую основу социальных и политических процессов, происходивших в Месопотамии. Хозяйство ранних цивилизаций строилось на поливном земледелии. Наступившая в 3-м тысячелетии до н. э. длительная засуха требовала постоянного совершенствования ирригационных сооружений, а также проведения широкомасштабных работ по поддержанию нормального водообеспечения. Это привело к созданию особого аппарата, выполнявшего функции принуждения (физического и идеологического), учета и распределения как природных ресурсов (в первую очередь, воды), так и произведенных продуктов.

Таким образом, возникновение ранних форм государственности в Месопотамии может в большей мере рассматриваться как система социальных адаптаций к условиям экологического кризиса в специфических условиях. При этом естественно нельзя не учитывать саморазвитие социальных, политических и идеологических структур, приведших в конечном счете к возникновению крупных цивилизаций Древнего Востока.

Мир «цивилизованных» земледельцев и кочевников-скотоводов никогда не был резко разделен. Между ними постоянно существовали сложные и многосторонние связи: кочевники обменивали скот, кожу, шерсть на продукты ремесленников — керамику, оружие, украшения. Случалось и так, что правители земледельческих оазисов нанимали дружины кочевников для охраны своих земель, были часто связаны с вождями кочевников родственными узами.

В 3-м тысячелетии до н. э. в ряде районов, особенно сильно пострадавших от засухи, произошло угасание раннеземледельческих культур, стало развиваться кочевое скотоводство, наиболее приспособленное к недостатку влаги. Это сопровождалось глубокими изменениями в образе жизни и в идеологии. Происшедшие события логичнее объяснить не вторжением иноплеменных кочевников, а глубокой экономической и культурной перестройкой местного населения в условиях жестокого экологического кризиса.

В конце 2-го тысячелетия до н. э. возникают первые государственные образования в Европе, прежде всего в бассейне Эгейского моря и в Италии. Это было результатом разложения первобытной общины, социального и имущественного расслоения, выделения и укрепления военно-аристократической элиты, роста производительных сил. На базе культуры греческих городов-государств возникла цивилизация, живительные соки которой и по сей день питают современные культуры.

Литература

Алексеев В. П. Палеоантропология земного шара и формирование человеческих рас. М.: Наука, 1978. 284 с.

Арсланов X. А., Гей Н. А., Соловьев Б. А. К палеогеографии и геохронологии позднего плейстоцена Абхазии // Изв. АН СССР. Сер. геогр. 1976. № 6. С. 125–129.

Верещагин Н. К. Млекопитающие Кавказа, М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. 704 с.

Виноградов А. В. Древние охотники и рыболовы среднеазиатского Междуречья. М.: Наука, 1981. 173 с.

Виноградов А. В., Мамедов Э. Д. Первобытный Лявлякан: Этапы древнейшего заселения и освоения Внутренних Каракумов. М.: Наука, 1975. 187 с. (Материалы Хорезм. экспедиции; Вып. 10).

Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Индоевропейский язык и индо-европейцы. Тбилиси: Изд-во Тбил. ун-та, 1984. 1328 с.

Гогичайшвили Л. К. К истории низменных лесов Восточной Грузни в голоцене // Палинология голоцена и маринопалинология. М.: Наука, 1973. С. 46–48.

Грацианский А. Н. Природа Средиземноморья. М.: Мысль, 1971. 510 с.

Долуханов П. М. Аридная зона Старого Света в позднем плейстоцене и голоцене // Изв. ВГО. 1985. Т. 117. С. 16–23.

Дьяконов И. М. Языки древней Передней Азии. М.: Наука, 1967. 492 с.

Каспийское море: Гидрология и гидрохимия. М.: Наука. 1986. 262 с.

Квасов Д. Д. Позднечетвертичная история крупных озер и внутренних морей Восточной Европы. Л.: Наука, 1975. 278 с.

Колебания увлажненности арало-каспийского региона в голоцене. М.: Наука, 1980. 236 с.

Леонтьев А. А. Возникновение и первоначальное развитие языка. М.: Наука, 1963. 145 с.

Лисицына Г. Н. Орошаемое земледелие эпохи бронзы на юге Туркмении. М.: Наука, 1965. 168 с.

Любин В. П. Мустьерские культуры Кавказа. Л.: Наука, 1981. 223 с.

Массон В. М. Поселение Джейтун. М.; Л.: Наука, 1971. 208 с. (Материалы и исслед. по археологии СССР; Т. 180).

Массон В. М. Алтын-депе. Л.: Наука, 1981. 175 с. (Тр. Юж. — Туркмен. комплекс, археол. экспедиции; Т. 18).

Невесская Л. А., Воронина А. А., Чепалыга А. Л. и др. История Паратетиса. 27-й МГК. Палеоокеанология. М.: Наука, 1984. С. 91—101.

Окладников А. П. Пещера Джебел — памятник древней культуры прикаспийских племен. Ашхабад, 1956, С. 11—129. (Тр. Юж. — Туркмен. комплекс, археол. экспедиции; Т. 7).

Пиотровский Б. Б. Ванское царство. М.: Наука, 1959. 281 с.

Федоров П. В. Плейстоцен Понто-Каспия. М.: Наука, 1978. 167 с.

Хайн В. Е. Региональная геотектоника: Альпийский средиземноморский пояс. М.: Недра, 1984. 344 с.

Хлопин И. Н. Геоксюрская группа поселений эпохи бронзы. Л.; М.: Наука, 1964. 172 с.

Чепалыга А. Л. Морские бассейны СССР в позднем плейстоцене и голоцене // XI конгр. ИНКВА: Тез. докл. М.: Наука, 1982. Т. 3. С. 340–341.

Четвертичная система Грузии / Под ред. A. Л. Цагарели. Тбилиси: Мецниереба, 1982. 214 с.

Якушин Б. В. Гипотезы о происхождении языка. М.: Наука, 1985. 137 с.

Янушевич З. В. Культурные растения Юго-Запада СССР по палеоботаническим исследованиям. Кишинев: Штиинца, 1976. 214 с.

Alimen М-Н. Le Sahara: grande zone desertique nord-africaine // Striae, 1982. Vol. 18. P. 35–51.

Balout L. Prehistoire de l’Afrique du nord. P., 1955.

Butzek K. W. Environment and archaeology. Chicago: Aldine, 1971.

Camps S. Les civilizations prehistoriques de I’Afrique du nord et du Sahara. P.: Doin. 373 p.

Farrand W. R. Late Quaternary paleoclimates of the Eastern Mediterranean area // Late Cenozoic glacial ages / Ed. K. Turekian. Yale: Univ. press, 1971. P. 529–562.

Guilaine J. Premiers bergers et paysans de l’Occident mediterraneen. P.: Mouton, 1976.

Henry D. O. Adaptive evolution within the Epipaleolithic of the Near East // Adv. World Archaeol. 1983. Vol. 2. P. 99–120.

Horowitz A. The Quaternary of Israel. N. Y.: Acad. press, 1979. 394 p. La prehistoire de la France / Ed. H. Lumley. P.: CNRS, 1976.

Leroi-Gourhan Arl. Diagrammes polliniques des sites archeologiques au Moyen-Orient // Beitrage zum Umweltgeschichte des Vorderen Orients. Wiesbaden, 1981. S. 121–133.

Mellaart J. Catal Huyuk, a neolithic town in Anatolia. N. Y.: McGrow Hill, 1967.

Redman Ch. The rise of civilization. San Francisco: Freeman, 1978. 367 p.

Rogl F., Steininger F. F. Vom Zerfall der Tethys zu Mediterran und Paratethys — die Neogene Palaogeographie und Palinspastik des zirkummediterranen Raumes // Ann. Naturhist. Mus. Wien. A. 1983. Bd. 85. S. 135–163.

Rognon P. Essai d’interpretation des variations climatiques au Sahara depuis 40000 ans // Rev. geogr. phys. et geol. dyn. 1976. Vol. 12. P. 251–282.

Ruddiman W. F., McIntyre A. The North Atlantic Ocean during the last glaciation // Palaeogeogr., Palaeoclimatol., Palaeoecol. 1981. Vol. 35. P. 145–214.