Древнее Перу. Новые факты — новые гипотезы

Немецкий исследователь Макс Уле обратил в начале нашего века внимание на то, что по орнаментации со стелой из Арапы сходен так называемый «громовый камень» из Тиауанако. Он был сфотографирован в 1903 г. А. Познанским, но позже пропал. Каждый, кто когда-либо бывал в археологической экспедиции, легко догадается, что произошло с камнем: конечно же, местные жители искали внутри него золото и, потратив немало сил, раскололи на мелкие части. Их-то и нашел Познанский снова через много лет в пустующем помещении одного из домов.

В 1975 г. перуанский археолог Серхио Хорхе Чавес выступил с сенсационным сообщением. Оказалось, что притолока из Арапы и «громовый камень» из Тиауанако — части одного монолита, расколотого еще в древности. Его высота — 5,75 м, вес — около 6 т.

Начались догадки, как попала часть стелы в Тиауанако. По-видимому, ее дотащили до берега озера Арапа, чтобы дальше вести на плоту из связанных вместе тростниковых лодок, но тут случилась беда: монолит треснул и раскололся. А может быть, люди в древности действовали по методу директора Кусканского музея. Видя, что взяли на себя задачу не по силам, они раскололи стелу и повезли один только меньший кусок весом 2,5 т.

Технически такая операция представима, но вот зачем и кому сна была нужна? Сделали ли это тиауанакцы, которым потребовался чужой идол, или же сами создатели культуры пукара перевозили святыню на новое место за много веков до создания Двери Солнца?

Во всяком случае, уточнение культурной принадлежности «громового камня» облегчило отождествление и некоторых других памятников района Тиауанако с произведениями ваятелей пукары. На одном участке городища были найдены и черепки от сосудов этой культуры.

Мотивы орнаментации этих сосудов пока известны недостаточно. Слишком мало еще найдено крупных фрагментов, не говоря о целых экземплярах. Но и сейчас уже несомненно сходство с тиауанакскими изображениями. На керамике культуры пукара мы видим «грифонов» и «ангелов» с жезлами в руках (рис. 7), антропоморфное божество с прямоугольными метками под глазами. Правда, не удалось найти ни одного черепка с изображением лучистой короны.

Культура пукара существовала в последних веках до нашей эры. Она была одним из главных источников сложения культуры тиауанако и в отношении художественных образов, которым позже следовали мастера, и в том, что касается общественного устройства. Хотя конкретно об организации общества создателей культуры пукара мы не знаем ровным счетом ничего, наличие крупных поселений, монументальных храмов само по себе доказывает, что уже в ту далекую эпоху в бассейне Титикаки жили не первобытные племена, а создатели цивилизации.

Культура пукара стала одним из связующих звеньев в цепи, соединяющей тиауанако и чавин. Другое звено было обнаружено с противоположного конца цепи после открытия и исследования культуры паракас.

История этого открытия такова. В 200 км к югу от Лимы в океан вдается пустынный полуостров Паракас. В 1927 г. под руководством перуанского археолога Хулио Тельо здесь были раскопаны два могильника с превосходно, прямо-таки невероятно для их возраста сохранившимися тканями. Хотя некоторые из них пролежали в земле почти две с половиной тысячи лет, материя нe только не истлела, но сохранила и фактуру, и яркость красок. Объясняется это абсолютной сухостью и ровным температурным режимом.

Могилы одного типа из числа раскопанных на полуострове получили название «кавернас» — пещеры. Их вырыли в середине I тыс. до н. э. Покойники в них были захоронены в глубоких подземных камерах с узким выходом на поверхность. В каждой из пещер находилось до 30 погребенных, завернутых в ткани с несложным орнаментом. Были и могилы попроще, с меньшим количеством погребенных. Многие черепа носили следы совершенной еще при жизни трепанации. Нет никакого сомнения в том, что индейские врачи оперировали не из медицинских соображений, а преследуя ритуально-магические цели. Кусочек черепа живого человека мог считаться обладающим особой колдовской силой, Альберт Швейцер писал о подобных представлениях у негров Габона — вполне возможно, что они были распространены и среди индейцев Америки.

Уже после смерти Тельо культура типа кавернас была изучена в долине Ика, лежащей к югу от засушливого полуострова. Она получила наименование «паракас». Для нее характерны не только ткани, но и сосуды с нанесенной после обжига многоцветной росписью, причем края каждого цветового поля обведены прорезной линией.

Второй раскопанный Тельо на полуострове Паракас могильник был назван Некрополис и ныне ориентировочно датируется III–IV вв. до н. э. Мертвые находились в подземных камерах. На земле над камерой был дворик с очагом, где, возможно, совершалась мумификация тел перед захоронением. Вместе с покойными найдены почти неорнаментированные сосуды и роскошные ткани. Площадь полотнищ, потраченных на одевание и запеленывание некоторых мумий, достигает 300 кв. м. По некоторым техническим показателям эти ткани не имеют равных в мире, и можно лишь удивляться, как удавалось достигать такого совершенства на примитивных станках. Материалы из Некрополиса служат связующим звеном между культурой паракас и более поздней южнобережной культурой наска, о которой пойдет речь в следующей главе.

Здесь же нас будет интересовать только культура паракас — кавернас.

В самом начале развития культура паракас всецело находилась под влиянием цивилизации чавин с той разницей, что здесь, на южном побережье, жили проще и не строили монументальных храмов. Позднее местное население привносит свои традиции, изображения отходят от древнего канона, но тем не менее ясно, что предметом их остается все то же мифологическое существо, которое почиталось в Чавине-де-Уантар, — клыкастое божество с жезлами. И вот внезапно, примерно в VI в. до н. э., появляется новый сюжет — круглая голова с большими круглыми глазами и улыбающимся ртом (рис. 5). От головы отходят отростки, сбоку к ней приставлено неуклюжее тело то ли человека, то ли зверя. Немного позже существо превращается в сравнительно реалистическую антропоморфную фигуру с золотыми масками на лице.

Развитие новых образцов в искусстве происходит одновременно с изменениями в обществе. В ту эпоху на южном побережье впервые появляются крупные поселения площадью до квадратного километра, идущие на смену мелким поселкам земледельцев и рыбаков. В последних веках до нашей эры на этой основе складывается цивилизация наска.

Каков же источник новшеств в паракас? Откуда взялось большеглазое божество? Американский ученый А. Сойер пришел к выводу, что прототипом для него послужила обезьяна из рода капуцинов. Такие обезьяны не живут на побережье, они — обитатели тропического леса. Значит, новые элементы в паракас пришли откуда-то с востока. Древние культуры тропического леса и восточных склонов Кордильер пока изучены чрезвычайно плохо. Однако изобразительные аналогии с паракас действительно недавно обнаружены на юго-востоке — среди некоторых каменных изваяний ранних этапов культуры пукара.

Возможно, что неподготовленный читатель уже с трудом успевает следить за нашим рассказом. Культур и народов, с которыми мы хотим его познакомить, становится все больше, даже их названия нелегко удержать в памяти. В действительности картина исторического развития была еще сложнее, чем представляется археологам сейчас. Но если выделять в ней главное, то суть событий заключалась, видимо, в следующем.

В глубокой древности в Андах сформировались два главных культурных центра: один — на севере Перу, другой — в бассейне озера Титикака. Первоначально ведущее положение занимал северный центр. С течением веков все возрастало значение южного. Повествуя о событиях второй половины I тыс. до н. э., мы как раз описываем тот период, когда влияние племен района Титикаки впервые стало ощутимым за пределами Боливийского плоскогорья.

Итак, вернемся к древним культурам этого района.

Художественные стили, характерные для ранних этапов культуры пукара, получили наименование асируни и яя-мама (или пахано). Они выделены в 70-х годах по изображениям на камне, но считается вероятным, что один из типов керамики, найденный на городище Тиауанако, с ними связан. Он получил наименование каласасайя по названию упоминавшейся постройки. Возможно, что асируни и яя-мама правильнее считать не ранними этапами или вариантами пукары, а самостоятельными культурами второй половины I тыс. до н. э. Так или иначе все три художественных стиля между собой, несомненно, родственны.

У стиля яя-мама есть много общих мотивов с изображениями конца культуры паракас и начала культуры наска. Прежде всего это личины с отростками, т. е. изображения круглоглазого божества, во-вторых, маски. Более ранние маски полностью воспроизводят лицо этого мифологического персонажа. Они украшены волнистыми линиями, струящимися ниже глаз. Не тот же ли это символ, что и «слезы» у божества тиауанако? Более поздние маски закрывают не все лицо, а только подбородок и частично щеки. Положенные на голову покойного, они тоже уподобляют его божеству, так как само божество начинает изображаться с такой же закрывающей низ лица маской.

Наиболее вероятно, что и «борода» у идола из полуподземного храма в Тиауанако — это тоже изображение золотой маски. После выделения стиля яя-мама, хронологически и сюжетно близкого искусству индейцев южного побережья последних веков до нашей эры, стало ясно, что и знаменитая статуя — один из его типичных образцов. Не случайно она так разительно отличается от стелы Беннатта: два памятника созданы с промежутком почти в тысячу лет.

Но как оказался Бородатый идол в полуподземном храме — был ли он где-то найден в VII в. тиауанакцами и принесен как древняя реликвия? Скорее всего, нет. И этот храм, и Каласасайя тоже построены более 2 тыс. лет назад. Только в этом случае становится понятно, почему стены храма были украшены каменными головами. В то время еще сохранялись какие-то традиции культуры чавин, тогда как в пору расцвета Тиауанако во второй половине I тыс. н. э. столь явное копирование древних образцов уже вряд ли было возможно.

Итак, основная последовательность культурных взаимосвязей была такова: чавин — паракас — пукара — тиауанако. По этой цепочка идеи и образы распространялись с северо-запада на юго-восток. Одновременно выявляется и движение в противоположном направлении: яя-мама — паракас. Возникает, однако, такая проблема. Оказывается, что в прибрежной культуре паракас отсутствуют некоторые особенности, которые характерны как для чавина, так и для поздних культур бассейна Титикаки. К их числу, например, относятся изображения грифонов. Как это могло получиться, если именно паракас служила главным передаточным звеном?

Дело в том, что культура паракас известна в нескольких вариантах. Некоторые из них встречены не на побережье, а в горных долинах Центрального и Южного Перу. Нельзя ли предположить, что именно через эти горные варианты влияние чавина достигло бассейна Титикаки? Памятники паракас в горах раскопаны, но в результате этих работ не удавалось обнаружить хороших образцов культового искусства. И вот оказалось, что подобные образцы давно найдены, только их не могли правильно рассмотреть.

В 1835 г. где-то в районе Куско при неизвестных обстоятельствах был выкопан клад, состоявший по меньшей мерз из пяти золотых предметов. Самыми интересными были изделие длиной 20 см, напоминающее по форме инкскую булавку «тупу», и плоский диск диаметром 13,3 см. Предмет в форме булавки скорее всего служил не застежкой для одежды, а украшением головного убора. Клад поднесли в подарок тогдашнему президенту Перу генералу Хосе Руфино Эченике. С тех пор круглый предмет принято именовать «диск Эченике».

Первым из ученых, кто познакомился с предметами и зарисовал их (правда, очень плохо), был известный английский издатель хроник о завоевании Перу Клемент Маркхэм. Он показал его Вильяму Боллаэрту — одному из немногих людей, кто в середине XIX в. имел какое-то представление о доиспанских древностях.

Боллаэрт, конечно же, увлекался исследованием календарей и без колебаний определил находку как календарь инков. Изобилующая неточностями прорисовка «календаря» многие десятилетия ставила в тупик перуанистов, так как не находила в инкской культуре решительно никаких аналогий.

Лет десять назад американский исследователь Дж. Роу попробовал подойти к старой находке непредвзято. Для него было очевидно, что отношения к культуре инков она не имеет. Зато лицо персонажа, изображенного на диске, напоминало работу мастеров паракас. К счастью, поменяв множество владельцев, диск Эченике сохранился до наших дней, а кроме того в 1937 г. была опубликована его фотография. Сомнений не оставалось — предмет был выкован не инками, а за 2 тыс. лет до них. То, что Маркхэм принял за календарные знаки, опоясывающие по кругу лицо в центре, скорее похоже на отростки, окаймляющие голову круглоглазого божества, и в то же время на лучистый ореол божества на Двери Солнца. Это предположение стало особенно вероятным после того, как Роу нашел второй диск с гравировкой в одной из перуанских коллекций. На нем лучи сходят далеко в стороны и не сливаются друг с другом.

Еще интереснее дисков украшение в форме тупу (рис. 8). Мы видим на нем существо, тело которого передано в профиль, а лицо обращено к зрителю. Круглая голова с отростками, несомненно, принадлежит круглоглазому богу паракас или его ближайшему родственнику. В то же время расположение и характер отростков (с закругленными навершиями или с мордами хищников на концах) в точности соответствуют положению и форме лучей в коронах божеств уари и тиауанако. Есть и другие признаки, аналогии которым отыскиваются то в более ранних прибрежных, то в более поздних горных культурах. К сожалению, известная прорисовка украшения не совсем точная, а сам предмет куда-то затерялся.

Определение истинного времени создания вещей из коллекции Эченике в основном позволило замкнуть цепь, связывающую культуры чавин и тиауанако. Можно полагать, что на основе художественных стилей паракас, пукара, яя-мама в первых веках нашей эры сложился стиль пукурмата, в котором выполнены многие изваяния Тиауанако. В середине I тыс. н. э. этот стиль был переработан и унифицирован, дав начало блестящему искусству классического Тиауанако.

До сих пор, однако, остались важные вопросы, ждущие своего решения. Не все, например, ясно с происхождением круглоглазого божества в лучистой короне. Уже самые ранние его изображения изысканны и сложны, за ними чувствуется долгая художественная традиция.

А почему столь стойко сохранялись в искусстве традиции культуры чавин? Ведь позы, в которых запечатлены мифические существа, их атрибуты (жезлы, змеи, ягуарьи клыки) оставались неизменны на протяжении тысячелетий, переходили от культуры к культуре.

Приходится признать, что мы почти ничего не знаем ни о мастерах, создававших изображения, ни о жрецах, руководивших их работой. Мы видим и сравниваем только вещи, изготовленные древними перуанцами, но слабо представляем, как протекала повседневная жизнь этих людей, что заставляло менять устоявшиеся навыки или, наоборот, неукоснительно следовать традиции, что определяло выбор того, а не другого образца.

Охотники за головами

А теперь снова спустимся с гор на побережье. Южная его часть — самый засушливый район Перу, здесь никогда не бывает дождей. Деревянные столбы, служившие опорами какого-то здания 2000 лет назад, так и не сгнили, а только окаменели. В 1926 г. этот уникальный в археологии памятник, известный как Ла Эстакерия, сфотографировал американский ученый А. Кребер. Сейчас большинство из 188 столбов разрушено людьми.

Уже упоминавшийся полуостров Паракас делит южное побережье на две примерно равные части. К северу от него расположены долины. Писко, Чинча и несколько более мелких, к югу — Ика, Наска и Акари. Еще дальше на юг горы так близко подходят к берегу, что доступные для орошения земли совсем невелики, поэтому древних памятников там мало.

Основатель перуанской научной археологии Макс Уле одни из самых удачных раскопок в конце прошлого века провел в долинах Наска и Ика. Он обнаружил множество погребений с ярко расписанными сосудами. Встретились также ткани, золото, предметы из дерева. В основном найденные Уле могилы принадлежали двум культурам: поздней (IX–XVI вв.), получившей затем название ика, и ранней, наска (III в. до н. э. — VI в. н. э.). Сейчас в распоряжении археологов оказалось очень много сосудов этих культур. Сравнивая их, удалось детально выяснить, как изменялись во времени форма и декор. В ряде случаев мы способны определить, что один из сосудов изготовлен позже или раньше другого с точностью до 25–50 лет, хотя в абсолютных цифрах их возраст подчас оценивается лишь с точностью до двух-трех веков.

Сосуды начала культуры наска особенно декоративны. Они покрыты яркими, пестрыми изображениями животных, птиц, растений, мифических существ. Детали переданы в несколько условной манера, но зато просто, баз лишних линий. Часто один и тот же мотив повторяется, окрашенный в разные цвета. На одной росписи таких цветов бывает 7–8, а считая оттенки, и больше. На поздних сосудах наска ясные многоцветные изображения тоже встречаются, но появляются и другие — запутанные, переплетающиеся, вставленные одна в другую комбинации линий и завитков. Не сразу догадаешься, что они изображают уже знакомые нам золотые маски на лицах мифических существ, либо жезлы в руках у них. Черные раздвоенные завитки, усеивающие спирали и выступы — это доведенные до неузнаваемости изображения отрубленных человеческих голов. Более натуралистически выполненные фризы из подобных голов-трофеев украшают сосуды наска во все периоды. Кроме того, мифические персонажи держат головы в руках и пожирают их. Если изображены люди-жрецы, то рядом с ними на алтарях лежат все те же головы. Правда, встречаются в искусстве наска и другие сюжеты (охотники, рыбаки и пр.), но кто знает их подлинный смысл? Сколь грациозны и безобидны, например, кружащиеся у цветка колибри. Но вот на другой росписи те же легкокрылые создания показаны вместе со свирепым мифическим существом, держащим в руках кровавые трофеи. Очень похоже на то, что танец колибри вокруг цветка находится в какой-то загадочной связи с жестокими церемониями.

Чаще всего вазописцы и ткачи наска изображали божеств местного пантеона, который нам поэтому неплохо известен. В ранний период во главе его стоит антропоморфное существо в золотой маске — прямой потомок круглоглазого божества паракас и двоюродный брат держателя жезлов на Воротах Солнца в Тиауанако. С ним вместе мы видим человека-сокола, божков с культурными растениями в руках, морское чудовище, напоминающее кита-косатку, фантастическую птицу с челюстями фаланги вместо клюва, заглатывающую отрубленные человеческие головы. Позднее эти божества исчезают или отступают на второй план, скрываясь под своими гигантски разросшимися масками. Главное место теперь занимают богиня и усатый воин, возможно, ее супруг.

В искусстве наска всегда громче всего звучали три темы: культурные растения и плодородие полей, водные существа и рыбная ловля, человеческие жертвоприношения. В ранний период все эти темы замыкаются на главном божестве, потомке бога паракас. В руках он держит растения и отрубленные головы, а изо рта у него льется поток воды. Так же — с растениями и низвергающимся изо рта потоком — изображается богиня наска. Правда, с жертвоприношениями она прямо не ассоциируется. Возможность отсекать головы пленникам она предоставила своему супругу, который делает это с таким же равнодушным спокойствием, какое вообще характерно для божеств наска. Отрубленные головы прямо-таки преследуют зрителя, рассматривающего изображения этой культуры (рис. 9.)

В чем же причина такой кровожадности? Что знаем мы вообще oб обществе наска?

Известно, что в отношении технической оснащенности оно было еще более примитивно, чем другие цивилизации Анд. В отлично от создателей таких культур, как мочика и тиауанако, обитатели южного побережья в эпоху наска не знали металла, если не считать золотой фольги для украшений. Меди они или вообще не имели, или, во всяком случае, не умели выплавлять ее из руды. Умершим клали в виде погребальных даров изумительную по красоте посуду со стенками толщиной 2–3 мм, но лепили ее вручную, а обжигали в груде горячих углей. Они не употребляли ни гончарного круга, ни настоящего горна, ни даже форм для лепки фигурных изделий, которыми широко пользовались их современники на северном побережье. Не получил у наска распространение и прямоугольный сырцовый кирпич. На северном побережье такой кирпич делали в тростниковых формах. Благодаря этому на выделку каждого кирпича уходило меньше времени и вся продукция изготовлялась по единому стандарту. Строители же наска долго продолжали следовать древней традиции, когда-то распространенней по всему Перу, — они складывали стены зданий из конических глиняных комьев.

Но как бы ни убога была, с нашей точки зрения, оснащенность мастеров, общество наска нельзя назвать примитивным. Против такого мнения свидетельствуют руины на городище Кауачи — главном центре этой культуры в ранний период. Городище это почти не раскапывалось, поэтому трудно судить о его площади, но судя по фотографии, сделанной с самолета, она могла быть около квадратного километра. Главная пирамида значительно уступает одновременным ей постройкам на северном и центральном побережье, но сопоставима с Акапаной в Тиауанако. Ее высота — метров двадцать; впрочем, сырцовая кладка заключает внутри скальное возвышение.

В самом начале развития культуры сосуды наска немножко различаются в зависимости от того, из каких долин они происходят. Позднее всюду распространяется стиль, характерный для долины Наска, в которой расположено Кауачи. Возможно, правитель этого города одержал победу над своими соперниками и встал во главе довольно крупного государства. Другой, самостоятельный центр в это же время (на рубеже нашей эры) возник севернее полуострова Паракас, в долине Писко. В конце раннего периода истории наска Кауачи покинут. Можно лишь гадать почему, но резкие изменения в форме и орнаментации сосудов при переходе от раннего периода к позднему, а тем более смена божеств в пантеоне могут оказаться отголоском неизвестных нам социально-политических катаклизмов.

Весьма возможно, что их результатом был перенос политического центра из Наски в Ику. Несколько десятилетий назад в этой долине еще сохранялись развалины большого города времен поздней наски, который, возможно, был столицей всего южного побережья. Влияние наски распространилось и на часть горной области, К несчастью, большие мелиоративные работы в Ике развернулись до того, как предполагаемую столицу успели исследовать археологи. Сейчас городище срыто до основания.

Так или иначе о культуре наска можно вполне уверенно говорить как о цивилизации. Мотивы изобразительного искусства свидетельствуют о том, что в этом обществе царил культ войны, чему вряд ли следует удивляться. Где в древности имеем мы пример государства, которое не стремилось бы к уничтожению или порабощению своих соседей? Но было бы грубой ошибкой представлять военные экспедиции правителей Кауачи по образцу походов ближневосточных владык или римских императоров.

Во времена наска война еще не утратила своей тесной связи с ритуалом, с культом. Эта особенность индейской культуры, нерасчлененность в ней практического, мирского и сакрального, религиозного, долго оставалась непонятой. Общества индейцев сравнивались со стадиально более поздними — античными, средневековыми. При таком сравнении получалось, что аборигены Америки отличались патологической жестокостью и что нормальные человеческие чувства были им чужды.

Жестокость индейцев не раз служила поводом для их истребления. Все, правда, знают, что конкистадоры сами совершали еще большие зверства. Однако обе стороны руководствовались разными мотивами. Чем бы ни объясняли испанцы массовые убийства и пытки пленников, как бы ни оправдывали их особыми условиями, в которых вынуждены действовать, эти их «подвиги» все же считались преступлениями, пусть и совершенными иногда при «смягчающих обстоятельствах». По крайней мере, такого мнения придерживались мыслители и общественные деятели Европы, вспомним Бартоломе де лас Касаса — горячего защитника индейцев и притом видного иерарха католической церкви.

Иное дело войны индейцев друг с другом. В глазах враждующих племен убийства и жертвоприношения не только не подлежали осуждению, но и считались совершенными во имя высшего благополучия всей той группы людей, которая ощущала свое единство и противопоставляла себя чужакам. Что же касается иноплеменников, жителей соседних областей и государств, то те вовсе не считались людьми, а скорее приравнивались к диким животным или к демонам.

Подобный взгляд на мир не был свойствен только индейцам. В эпоху первобытности и ранних цивилизаций его в полной мере разделяли и народы Старого Света, наши предки. К счастью, с тех пор многое переменилось. Поэтому европейцам потребовалось немало труда, чтобы проникнуть в психологию людей столь отличной культуры. Только сейчас путем скрупулезного анализа документов XVI в. и наблюдений над современными индейскими обществами этнографы приблизились к пониманию мотивов, которыми руководствовались индейцы в своих действиях.

К приходу испанцев многие племена Колумбии, Центральной Америки, Бразилии, Венесуэлы непрерывно воевали с соседями. Целью войны были не только кровная месть, грабеж, захват женщин, рост могущества победившего вождя. Люди стремились повлиять на таинственные силы, от которых зависела жизнеспособность народа. Пролитие крови, своей или чужой, должно было магически обеспечить урожай лесных плодов или культурных растений. Когда жрец расчленял тело приведенного к алтарю пленника, он в глазах соплеменников содействовал установлению мировой гармонии, уравновешивал стихии, умилостивлял божества. Нередко жертва покорно ждала своей участи: умереть подобной смертью считалось почетным, убитого ждала завидная судьба в иной жизни.

С изображениями жертвоприношений наска интересно сравнить данные по бразильским племенам тупинамба. В XVI в. они жили на побережье Бразилии и отличались жестокостью и кровожадностью. Некоторые европейцы, побывавшие у тупинамба в Плену, красочно описали увиденное, причем немец Ганс Штаден оставил немного наивные, но чрезвычайно выразительные рисунки.

Когда тупинамба отправлялись в поход, их главной задачей было захватить живыми и привести в селение как можно больше врагов. Овладеть пленником было сравнительно легко. Если в бою воин хватал врага за плечо, тот прекращал сопротивление и следовал за победителем. Как правило, пленник и позднее не пытался бежать — его родичи просто не приняли бы такого беглеца назад. После пленения и совершения определенных обрядов человек терял место в своей старой общине и принадлежал отныне к общине победителей. Сородичи готовились за него отомстить, но дома встретили бы как труса.

В селении победителей пленник жил порой по многу лет. Он работал со всеми, женился, обзаводился детьми. Но ничто не могло отвратить его участь. Наступал день, когда и его самого, и его детей приносили в жертву. Сокрушительный удар палицей — и вот уже женщины разделывают тело и готовят из него каннибальские кушанья. Все поведение как жертвы, так и убийц определялось правилами, ритуалом. Перед смертью пленник обещал людоедам те или иные части своего тела, но тут же объявлял им, что его нынешние мучители сами найдут могилу в желудках его бывших соплеменников.

В основе всех этих жутких обрядов лежало представление о том, что духи и божества требуют жертвоприношений, что вкусившие человеческого мяса увеличат свои жизненные силы. Поэтому на жертву набрасывались прежде всего пожилые люди, которым требовался подобный магический стимулятор.

В отличие от тупинамба индейцы племени мундуруку не были людоедами, а лишь стремились добыть голову врага. Человек, принесший подобный трофей из похода, был окружен почитанием, хотя его жизнь с этих пор становилась нелегкой. В течение нескольких лет он был связан множеством запретов. Зато владелец отрубленной головы мог обеспечить удачу на охоте для целого селения. Стоило принести голову в лес, и хозяйка животных так радовалась, смотря на нее, что обязательно посылала охотникам множество дичи.

Но вправе ли мы сравнивать обычаи диких лесных племен с культурой создателей цивилизаций? Обратимся поэтому к колумбийским индейцам. В XVI в. у них существовали небольшие объединения во главе с князьками, может быть, не столь уж отличные от древнейших государств перуанцев. Встретили европейцы здесь то же, что у бразильских племен, только в больших масштабах: охоту за кровавыми трофеями, поголовное принесение в жертву пленников, отрубленные головы и вырванные сердца. Ну а ацтеки в Мексике? После удачного военного похода жрецы в их столице Теночтитлане умерщвляли на алтарях тысячи людей. И можно ли было поступить иначе? Ведь согласно ацтекской мифологии само солнце питается кровью жертв и, если лишится ее, мир постигнет страшная катастрофа. Кстати, очень сходные представления почти до наших дней сохранили племена уитото на северо-востоке Перу.

У них считалось, что головы убитых в бою воинов служат пищей бога Хусиниамуи — Солнца.

Что касается древних перуанцев, в том числе создателей культуры наска, то военные трофеи связывались у них прежде всего с плодородием полей. Об этом и говорят не только изображения, на которых отрубленные головы и культурные растения находятся в руках одних и тех же божеств, но и прямая традиция, дожившая до наших дней.

Если бы 30 лет назад кто-нибудь заявил, что в Перу и Эквадоре до сих пор ежегодно совершаются человеческие жертвоприношения, на такого человека посмотрели бы с недоумением. Что за нелепые выдумки? И тем не менее все оказалось именно так, хотя обряды эти происходят, конечно, не в столицах, а жертву умерщвляет не жрец.

В 1953 г. один из французских этнографов опубликовал статью, в которой сообщал, как в отдаленном районе департамента Куско индейцы ежегодно устраивают жестокие побоища с единственной целью — обеспечить богатый урожай на полях победителей. Сообщение не сразу привлекло должное внимание, но затем сведения такого рода стали поступать и из других мест. К началу 70-х годов стало ясно, что ритуальные битвы — характерная особенность культуры индейцев Анд. Вот как они происходят.

Перед началом сельскохозяйственного сезона жители деревень и городков, удаленных друг от друга на 10–20 км, собираются в назначенном месте, подальше от дорог и полей. Смотря по тому, из каких селений кто прибыл, люди присоединяются к одной из двух партий. В каждой набирается по нескольку сот человек.

Сначала они осыпают друг друга полушутливой бранью, а затем начинают метать камни из пращи. Стоящие поблизости женщины и старики подбадривают участников. После еды и принятия спиртного битва разгорается с новым азартом. Падают раненые, вот уже несколько человек убито. Их смерть никого не огорчает: чем больше жертв, тем щедрее будет земля! Мстить за убитых в дальнейшем не полагается. У пленников отбирают одежду и другое имущество. Захваченных женщин уводят с собой, некоторых навсегда. В отдельных районах пролитая кровь до сих пор предназначается в жертву языческому божеству, воплощенному в горной вершине. Старики помнят, как некогда из черепов убитых делали чаши, а их кровью окропляли поля.

Несмотря на попытки властей запретить ритуальные битвы, обычай все еще жив. Нет сомнения, что восходит он к седой древности. Создатели культур наска, тиауанако, мочика тоже, по-видимому, видели в пролитой крови пленников и врагов гарантию урожая. Подобные верования были распространены на западе Южной Америки повсеместно. О таких же ритуальных битвах, как у современных индейцев кечуа, сообщают, например, испанские авторы XVI в., описывая колумбийские племена лиле, лаче и кимбая.

І. Памятники древних цивилизаций Перу

2. Прорисовка изображения на «Бородатом идоле» из полуподземного храма в Тиауанако. VI–I вв. до н. э.

3. Так выглядят древние захоронения на перуанском побережье после раскопок грабителей.

4. Существо с телом пумы и птичьими крыльями.

Прорисовка росписи на сосуде. Культура тиауанако. VI–VII вв. н. э. На изображениях родственной тиауанако культуры уари (с южного побережья Перу) подобные существа имеют головы не птиц, а хищных зверей — пум и ягуаров.

5. Маска культуры паракас (поздний период), изображающая лицо круглоглаэого божества. VI–II вв. до н. э.

6. Божество с жезлами в руках. Прорисовка изображения на каменной плите, найденной в развалинах Чавин-де-Уантар. VIII–V вв. до н. э.

7. Мифические существа, напоминающие «ангелов» с Двери Солнца. Прорисовка изображения на сосуде культуры пукара. VI–II вв. до н.э..

8. Прорисовка изображения на золотом предмете из района Куско. В персонаже, который здесь изображен, соединены черты как «ангелов», встречающихся в искусстве тиауанако и пукары (положение тела), так и главного божества на Двери Солнца (лучистый ореол вокруг головы). Ср. рис. 4, 7, 16. Зубы во рту персонажа нарисованы в той же манере, что и на ранних изображениях культуры паракас. VI–III вв. до н. э.