Троянский конь западной истории

А у номадов, кочевников нужно каждое новое поколение учить одному и тому же, постоянное воспроизведение элементарного от стариков к детям, отсюда у номадов такое всегда было почтение к старикам, потому что они – носители культуры устной, и она не отделена от них в письменности, как в цивилизованных государствах.

А. Б. Что характерно: иероглифическое письмо в этом смысле выполняет свою функцию лучше, чем фонетическое. Вот сейчас даже в Китае кантонец и пекинец один иероглиф произносят и читают по-разному, а сам по себе он идентичен, он тот же, что использовался, скажем, три тысячи лет назад. И, таким образом, проносится идентичность, чего не делает фонетическое письмо, поскольку последнее следует за изменениями языка, звука и только технически его регистрирует.

О. М. Так вот, возвращаясь к сказанному: основа могущества государства и величия культуры и его стояния во времени есть наличие фиксированного порядка. Цивилизации Египта и Китая существовали дольше, чем вся последующая история человечества. То есть если историю человечества разделить на две части, то большая часть -это история Египта и Китая. А меньшая – вся остальная история, и некоторые историки считают, что, например, в Египте было уже заключено все: и христианство, и ислам, и иудаизм, и математика, и техника, и политика, короче весь западный мир.

А. Б. Американский социолог Льюис Мэмфорд, например, утверждал, что вся западная наука, как и западная рациональность вообще, структурируется в соответствии с так называемым «архетипом машины», своего рода слепком с модели управления в тоталитарном государстве Древнего Египта. То есть первична была не механизация орудий труда, а механизация поведения людей в мегамашине египетского общества, когда во главе организации стоял единственный мозг с четко определенной задачей (мотор), а двигательные импульсы от него передавались на каждое звено механизма вплоть до мельчайшего винтика через систему узлов – промежуточных функционеров. И все механизмы последующих эпох строились уже по этому принципу.

О. М. Так вот, основа могущества и пролонгированности во времени – в том, что есть законы и порядок. Недаром тот же Аристотель, тот же Макиавелли, тот же Грамши, тот же Фуко постоянно утверждали: власть держится не на силе, а на согласии, не на насилии и войне, а на мире. На проекте мира, на мировом устройстве. Мир – это порядок, это сцепление одного с другим, это космос, это прилаженность, лад. Власть – это всегда позитивный проект, новый мир. Внутри мира можно расти и развиваться, внутри мира есть взаимосвязи и доверие. Юрген Хабермас, Карл-Отто Апель об этом пишут, настаивая, что главное – это рефлексия взаимных ожиданий и положительные обратные связи, и это основа этики.

Поэтому в книге «Суверенитет духа» я писал, что, если Россия хочет быть и хочет выжить и иметь авторитет в мире, она должна предлагать не национальную идею, типа, мы за себя против всех, а именно всемирно-историческую. То есть проект мира для всех, набросок мира для всей планеты, который бы был и конкурентоспособным.

А. Б. Твой любимый Дион Хрисостом, кстати, писал о Нероне, которого принято осуждать и ненавидеть, что, несмотря на все безумие и дикость его нрава, его приказы люди исполняли с удовольствием, и даже через пару поколений после его смерти все хотели бы, чтобы он был еще жив. На том якобы и держалась его власть, а вовсе не на свирепости его преторианцев. Хотя можно предположить, что Дион идеализирует Нерона на фоне зверств Домициана, к которому философ имел и личные претензии: император-самодур изгнал его из Рима и он был вынужден бомжевать и побираться.

О. М. Как знать… Но так или иначе, слова Хрисостома о Нероне – лишняя иллюстрация к идее, что государственная политика далеко не всегда основывается на насилии.

И дело даже не в политике только. Вот давай другую сферу человеческую возьмем. Представим себе суд присяжных. И тут выходит адвокат. Он же не говорит: «Вы знаете, дело не в том, что вот такие улики – правильные, а такие -неправильные, и такие свидетели хороши, а такие – не хороши, а дело в том, что я все это вам рассказываю, потому что это очень выгодно моему клиенту, и если вы мне не поверите, то моего клиента посадят в тюрьму, а я не заработаю денег!»

Так почему-то ни один адвокат не выступает. А все выступают совершенно по-другому: «Во имя чувства справедливости, присущего всем нам как людям, и во имя истины и справедливости, которые должны восторжествовать, мы должны принять эти вот факты, потому что если мы их не примем, мы оскорбим мировую гармонию, разум, Бога и прочее». То есть апеллируют они к общим ценностям.

Но почему-то, когда ведется государственная политика, где присяжными выступает весь мир, наши дипломаты и президенты и пресса говорят: России или Америке или Китаю выгодно то, выгодно это… Это же глупо – говорить о том, что выгодно тебе. Другим-то какое дело? Поэтому надо говорить о всеобщих ценностях, всеобщей справедливости, апеллировать к рамочным каким-то общим нормам. Мы, типа, не за себя, мы за всех на планете, за мир и общий порядок, а на национальные интересы нам плевать, мы за общие ценности умереть даже готовы. Нам и нужна всемирно-историческая идея.

И у нас в истории были такие идеи. Та же Москва – Третий Рим. Типа, мы последние православные в мире, истинное царство, удерживающее мир от ада. Потом были Федоров, Циолковский, русский коммунизм с его миссией несения справедливости миру, борьбы с несправедливым капитализмом, колониализмом, эксплуатацией…

А. Б. И мы видим, что идеи Циолковского и прочих русских космистов в известной степени реализовались. Я не имею в виду победу над гравитацией и демонтаж нашей планеты для строительства межзвездных колоний – сам штурм околоземного пространства стал возможен только потому, что тысячи людей в Советском Союзе с энтузиазмом восприняли идею космических полетов, начали создавать разного рода кружки и секции межпланетных сообщений, а затем ГИРДы и реактивные институты – и, что важно, при поддержке и содействии первых лиц государства. Как говорится, Циолковский разбудил Перельмана, Перельман начал космическую пропаганду, революционное государство канализировало энергию массового энтузиазма в создание соответствующих институций…

В то же самое время в западных странах к мыслителям-одиночкам, рассуждавшим о возможности преодоления земного тяготения, относились как к чудакам и фантазерам. И это если мягко выражаться. Тот же Роберт Годдард, «отец американской космонавтики», служил объектом насмешек не только для журналистов, но и для коллег по цеху, которые крайне скептически относились к его идеям, советовали ему перечитать учебник физики и вообще называли земляным червяком. Хотя тот всеми силами пытался привлечь внимание широких масс к идее звездоплавания, в 1924 г. он даже назначил на конкретную дату запуск ракеты на Луну, чтобы все газетчики об этом написали. Но, как мы знаем, полет не состоялся ни тогда, ни даже в ближайшие десятилетия. Однако мы, кажется, отвлеклись…

О. М. Да. И, думаю, теперь самое время вернуться к грекам. Условная власть, условный суверен задумал после Темных веков проект. Я совершенно условно, в больших постмодернистских кавычках его сейчас называю «Ликург».

А. Б. Я думаю, ты знаешь, что даже древние греки считали Ликурга фигурой полумифологической…

О. М. Вот только давай сейчас не спорить о реальном лице Ликурге, делал он это или нет. Главное, что кто-то это делал, и я тут называю его Ликург. То есть некий субъект, скорее всего спартанец, в период окончания Темных веков, когда во всей Греции хаос, решил покорить всю Грецию. Объединить, если говорить языком поздних историков, а на самом деле, конечно, покорить. И покорить не только и не столько силой оружия, а, как я сказал выше, идеологией. То есть некие люди или некий человек настолько оказался мудр, что понял, что если ты хочешь господствовать – и долго – над всей Элладой, то ты должен дать некий мир, некий порядок, космос, закон, который бы един был для всех и устраивал бы всех.

То есть мало того, что он дал законы Спарте (здоровых младенцев оставлять, больных убивать, диархат, права старейшин и прочее), жесткие, но выковывающие военную элиту вплоть до позднейших времен, мало того, что он такой внутрикорпоративный пиар сделал, но он еще и осознал, что нужно внешнее идеологическое влияние, причем построенное не на фашистских принципах, типа, мы – сверхчеловеки-спартанцы, а вы все остальные – перхоть и рабы, а на общегреческих принципах. Вот даже такая простая ерунда, как меры веса и длины, – они должны быть одинаковыми для всех торговцев на едином пространстве, чтобы не было обмана, чтобы легче было подписывать договоры и устанавливать цены, брать кредиты под урожай…

Значит, должен быть стандарт где-то. Уже удобно всем купцам. А вот если есть еще и общие для всех законы… Например, на определенном пространстве – беспошлинная торговля, и не надо платить многочисленным «крышам» и пиратам, всех защищает один царь, и ты знаешь, что если ты обманул на 100 рублей, то тебе руку отрубят, а если на тысячу – тебя на кол посадят – и никак иначе, не по правилам разных городов. Есть конституция – не как единый текст, но как множество единой волей поддерживаемых правил.

Еще очень важный момент, как я говорил: не на силе должно все держаться, а на удобстве самих законов в применении и на идеологии. То есть при заключении договоров греки клялись. Но кем? Если везде разные боги и разные традиции? В одном городе Гермес – бог, а в другом он -малопочитаемый божок… Нужны единые стандарты почитания.

А. Б. Ну, мне сдается, это не вполне так. В известном договоре о взаимопомощи между хеттским царем Мутавалли и правителем Вилусы Алаксандусом они клянутся не каким-то одним общим для них, конвенциональным богом, но каждый своим: один – Каскалом Куром, другой – Апалиунасом (прообразом греческого Аполлона). То есть каждый – самым для него высоким и священным…

О. М. Пусть так. Когда торговец-мусульманин, заключая сделку, клянется Магомедом, а христианин – Иисусом, то это еще полбеды, потому что каждый клянется самым святым для него, а если он требует, чтобы я вместо Иисуса клялся Магомедом? А ведь греческий мир насчитывает сотни богов и божков… И дело может быть даже не в клятвах, хотя, конечно, желательно, чтобы все клялись кем-то одинаково святым, а в единых стандартах почитания. Путешественники и купцы едут из города в город и приносят дары и жертвы богам того государства, в котором они находятся, и своим богам родины, и богам своего ремесла. То и дело возникают споры, чей бог главнее и какой больше помогает тем, кому он покровительствует; чей бог древнее и могущественнее. И это провоцирует конфликты.

Должна быть установлена единая иерархия богов. Общий знаменатель, единое мировоззрение, которое все разделяют и о котором не спорят. Целью любой войны является мир, а мир – это не отсутствие войн, а единая система координат.

И вот поставим себя на место этого условного Ликурга, который решил кодифицировать богов и сделать так, чтобы все были довольны и не было конфликта. Он не мог произвольно взять какого-то своего бога, объявить его самым главным, а потом всех остальных принудить – такую схему просто никто не признает. Те, кто живет возле моря, всегда будут клясться Посейдоном, а те, кто растит пшеницу, будут клясться Деметрой. Они не признают никакой навязанной иерархии и будут биться против, тем более что битва будет за бога, за святое. Вопрос очень деликатный, он касается самого тонкого, самого животрепещущего и главного, что есть у человека, – его религии, его совести, памяти его предков, его родины, его семьи, его традиций, его профессии, которой бог покровительствует. Одно неверное слово – и ты получил кровных врагов! И как ты их упорядочишь? Там творится дикий бардак. Почитать Александра Зайцева – например, его книгу «Греческая религия и мифология», – так вообще в каждом городе было что-то свое, если верить надписям на храмах. Например, Гера в древности не была женой Зевса (Зевс – Деус, бог по-латински, тот же корень, что и наше слово «день»). У нее был муж Триерос, трижды-эрос, тригерос, трижды, то есть некое качество дано в превосходной степени. Но поскольку Гера покровительствовала как жена и семье, и родам, и земледелию, и природе, то она стала более известной по территориям, чем трижды славный муж, а с другой стороны, отдельно увеличивалась слава Громовержца – Зевса. И в итоге гораздо позже их поженили. Малоазиатские боги перемешивались с аттическими, творилась немыслимая путаница. Поэтому прежде чем давать некую единую идеологию для всех, нужно было, говоря современным языком, провести масштабнейшее социологическое исследование.

Условный Ликург послал во все земли и полисы гонцов, чтобы было понимание, кого и где почитают и в какой иерархии. Нужно понять рейтинги тех или иных богов. Потому что если ты хочешь заручиться поддержкой абсолютного большинства, то ты должен дать классификацию, где на самом верху будут стоять боги, почитаемые большинством и самыми могущественными и богатыми полисами. Думаю, не обошлось без проблем, когда создавалась эта классификация. Вот есть какой-то крупный портовый город, где все моряки клянутся Посейдоном, а в то же время известно, что по всей Элладе больше почитают Зевса. Но поставить Посейдона под Зевса – это значит железно спровоцировать войну, как минимум с этим городом. И даже если большинство навалится и победит этот город, он будет вечно непокорным, и главное – он будет воспроизводить протестность, потому что в силу характера деятельности моряки всегда будут почитать больше Посейдона. Значит, надо ставить Посейдона и Зевса на равных, как братьев. А не брать «административную иерархию» за образец. Не брать порядок для богов как в войске, в государстве, а брать порядок семейно-родовой.

И вот так, шаг за шагом, условный Ликург и его советники-мудрецы расшивали каждую проблему с каждым полисом. Вот главная причина того, что за образец для классификации богов были взяты семейно-родовые отношения. Нужно было представлять тех или иных богов как братьев и сестер, а не как соподчиненных.

А. Б. Полагаю, тут играло значительную роль и еще одно важное обстоятельство: с наступлением Темных веков и крушением сложных, утонченных в чем-то даже социальных иерархий микенских времен греки вернулись к родовому строю. И отношения родства стали для них единственной доступной их пониманию социоупорядочивающей моделью.

О. М. Именно! Люди не знали другого порядка, или, скорее, упорядочивающей матрицы, чем семейная. Я легко допускаю, что какой-то философ мог вывести богов друг из друга диалектическим образом. Как у Гегеля диалектически друг из друга выводятся категории. Но этого никто не поймет! А нужно создать классификацию, понятную всему народу, и безграмотному – в том числе и прежде всего. Философы и жрецы будут фыркать, но их, таких умных, мало, а вот когда ты объясняешь, что кто-то кому-то брат, а кто-то сват – это понятно, потому что это естественный порядок, знакомый каждому по своей родне. Еще Клод Леви-Стросс писал в «Структурной антропологии», что родовой порядок – самый естественный, и он выступает вообще образцом всякого порядка, так как он самый понятный. Вот таким образом весь хаос и все многообразие греческих богов некая «комиссия» условного Ликурга засовывает в семейную матрицу. Всевозможные там «Ночь рождает День», а как говорил Гераклит, «день и ночь -одно», или «богиня Истина», о которой писал Парменид, – все эти метафизические и диалектические свойства богов и их отношения остаются философам. Это «пипл не схавает», а вот кровнородственная система всем понятна.

И вот тут происходит очень интересный процесс. С одной стороны есть жрецы, мистики, философы, теологи, которые по старинке продолжают мыслить богов как некие метафизические, сверхприродные сущности, духи и входят с ними в общение столь же метафизическими способами. А с другой стороны – простой народ, который узнал, что все боги друг другу – братья-сватья-кумовья, начинает видеть богов сквозь призму своих родственных отношений. Вот у кого-то жена изменяет мужу, пока он деньги зарабатывает и в отлучках, – тут же эту аналогию переносят на богов, а вот какие-то дети враждуют с отцом, науськанные матерью, – и это тут же переносится на богов. Вражда братьев между собой, сестер и прочая бытовуха. И вот из-за этого возникает специфический для Греции так называемый антропоморфический характер их религии. Она изначально не была такой и не могла быть. Более того, все исследования и все находки показывают, смотри того же Зайцева, что до определенного времени в богах была путаница и неразбериха, а примерно после IX VIII вв. до н. э. начинается этот семейно-родовой порядок, и вслед за ним антропоморфизм и дикие легенды про тайком изменяющего жене Зевса, про вражду Афины и Артемиды из-за того, кто красивее…

А. Б. Тот же профессор Зайцев, кстати, замечал, что антропоморфизм богов в представлениях греков является очень редким примером в истории религий. И это действительно так…

О. М. Короче, мы понимаем, что был целый процесс, который занял время. Во-первых, было принято решение о классификации богов. Во-вторых, надо было сделать «социологическое исследование» и померить рейтинг богов; в-третьих, создать единую концепцию, расшить все узкие места, протестировать; в-четвертых, внедрить это в массовое сознание; в-пятых, получить в качестве реакции антропоморфизацию. То есть между временем, когда какие-то учителя в школах и палестрах и аэды на агорах описали новые взаимоотношения между богами, между временем, когда все усвоили, что Зевс – отец, а Афина – дочь, должно пройти время, пока народ напридумывал целую Санта-Барбару отношений между ними. И вот только потом мы видим, что у Гомера в «Илиаде» и «Одиссее» эти санта-барбаровские мотивы уже включены и вплетены в ткань художественного текста!

Вот в чем, как выражаются диссертанты, существенная научная новизна нашей работы! Потому что люди на Западе получали докторские степени за то, что относили поэмы Гомера к определенному времени, что доказывали, ссылаясь на описание материальной культуры у Гомера, что он описывает время не периода Троянской войны, а более позднее, на что указывают материальные артефакты и производственные отношения. А мы показываем также, что и духовные, и религиозные «артефакты», которые в поэмах Гомера использованы, явно происхождения VIII–VII вв. до н. э. Ни в коем случае не древнее! Когда произошла интеграция поэм Гомера (тех, которые мы сейчас знаем) – неважно, случилось это как объединение разных кусков и поэм или на основе одной протопоэмы про гнев Ахилла, – главное, что само это объединение уже было произведено на основе матрицы родственно-семейных отношений богов!

А. Б. Я замечу к слову: от киклических поэм о Троянской войне до нашего времени дошло, как вы, кремлевские идеологи, выражаетесь, хрен да маленько, все эти кусочки были не так давно в переводе на русский опубликованы. Так вот, не знаю, как там обстояли дела в изначальных вариантах, а в дошедших до нас отрывках всех этих санта-барбаровских отношений между богами нет. Так, несколько намеков, что Зевс – всем отец, а Афина – дщерь его, кровинушка. Не более того. Думаю, что, исходя из нашей концепции, можно предполагать с известной степенью достоверности, что киклические поэмы старше, чем известные нам «Илиада» и «Одиссея». Об этом и до нас говорили многие исследователи – все эти Кульманы, Бёрджессы и прочие Песталоцци, хотя у них на то были другие основания…

О. М. Вот я сейчас грубо скажу, но зато наглядно и убедительно. Как сотрудник администрации Президента бывший, как политический консультант, как советник, который занимается исследованиями и идеологиями всю сознательную жизнь. Как я это себе представляю. Вот собирает к себе условный Ликург (условный – еще раз говорю, может, один из внуков или сыновей легендарного Ликурга, которые впоследствии сольются все в одного, и его еще и богом объявят) всяких местных софистов, философов, жрецов и прочих советников. На совещание. Так же, как нас, политологов, собирал Сурков или Володин в Кремле. И говорит им: «Давайте-ка идеологию для всех придумайте! Сколько у нас живет всякого народа, всяких языков, все разные, у всех разные храмы и боги! Да и есть еще и других языков и земель народы! У них вообще свои боги. Надо сделать так, чтобы все наших богов признали главными, чтоб все ими клялись, чтоб детей, когда родятся, их именами называли, чтоб у наших оракулов судьбу спрашивали, чтоб в наших мистериях участвовали, чтоб в наши храмы ходили паломничали и чтоб хоронили по нашему обряду. Вот тогда только власть наша будет прочна, и чтоб во всем был один космос, один закон и один порядок!» Те, соответственно, говорят: «Сначала надо исследование провести, послать гонцов во все пределы».

Провели исследование, состряпали матрицу. Может, не одну, несколько концепций, может, Зевс сначала был единственный отец, а Посейдон – сын его, может, не Гера, а Деметра была жена Зевса… Поэтому, как и у нас в Администрации Президента, разные концепции рассматриваются, прикидываются различные слабые места, риски, что-то берется за основу, какая-то «рыба», и потом дорабатывается… И в результате принимается итоговый вариант.

Но это же должно еще получить какой-то приемлемый популярный вид. Надо, чтобы юноши могли запомнить это в школах, значит, нужен трактат, причем мнемотехнический, то есть поэма. Ее зубрить легче. И вот кто-то взялся из философов-поэтов за это дело и написал «Происхождение богов». Сели дальше думать, кому это приписать. Ведь такая вещь, которая рассказывает о происхождении богов, не может идти от известного всем Васи Пупкина, это должен быть древний манускрипт, древний источник. Это всегда было так, сколько в истории фальшивых древностей! То «Завещание Петра Первого», то «Константинов Дар», то «История Малой Руси», то «Велесова книга», то «Протоколы Сионских мудрецов». Фальшивок море, искусственно древних. И тут так же сели на совещании и решили приписать это «Происхождение богов»… Гесиоду, который по тем временам был уже полумифологической фигурой, как наш сказитель Боян из «Слова о полку Игореве». Будут выходить певцы и говорить: вот, мол, поэма всем известного древнего Гесиода, которую вы еще не слышали, из самой древности идет, а древность – она силу свою выказывает! Ого как! И как только поэма от фальшивого Гесиода была готова, сразу же запустили ее в образование, переписали сотню раз, распространили, и сами же, поскольку все эти софисты – практикующие преподаватели в школах для юношества, сами же всех и заставили учить. Запустили аэдов по площадям. Все так же, как сейчас: написали концепцию – и ну ее внедрять через новости, художественные фильмы, школьные программы, СМИ и прочее.

А. Б. Вот только зачастую как-то топорно это получается – именно на уровне внедрения. Не потому ли так много сегодня высокомерных недоучек, заявляющих об «эстетических разногласиях» с существующей властью?..

О. М. …И вот тут через некоторое время – второе совещание. Типа, как дела, как идет работа по пропаганде новых идей? И вновь собираются политологи-софисты и говорят:

– В принципе, нормально, государь, – протеста нет, но вот есть проблема с молодежью: плохо они это все учат, ошибаются. Кто богами интересуется и в храмы любит ходить? Зрелые мужи жертвы приносят перед важными делами, бабушки и вдовушки на склоне лет жизнь вспоминают, свечки ставят, а молодежи это неинтересно – кто из богов кому сват, а кто кому брат. Молодежи надо про любовь, запретный секс, про драки, про подвиги, а они с кислыми минами учат эту теогонию. Да и на агорах наши аэды, когда поют мантры о происхождении, кто кого родил, – тоже аж мухи дохнут… Надо экшн, надо драйв, конфликт, скандал, секс и кровищу, кто с кем поссорился, кто кому изменил, кто кому по морде дал, чернуху всякую, вот тогда у нашей продукции рейтинг в СМИ будет!

– Так что же делать? – естественно, спрашивает их спартанский Сурков-Володин или даже сам Ликург-Путин.

А они ему и отвечают:

– А вон, наши инвалиды по рынкам поют уже триста лет песни про Троянскую войну, о героях там, об Одиссее, Диомеде, Менелае, Ахилле и про любовь Елены и Париса, вот надо все эти песни в одну поэму собрать и туда внутрь напихать наших богов и их родственные отношения. Точно так же, как мы даем горькое лекарство детям, смазав ложку медом, так и тут в обертку из поэм засунем нашу идеологию! Правда, есть проблема, что песни все грустные, потому что все наши герои в той войне вроде как погибли, и вообще фигня там в песнях, что, типа, нашу спартанскую женщину в Трою увезли… Но можно по ходу дела и это изменить, сделать так, как будто мы троянцев победили. Всех, кто наших спартанских невест ворует, мы разгромили и город их разрушили, а главное, мы еще за свою обиду всех греков со всех островов собрали, то есть выступили как бы объединяющим началом… Конечно, не сразу надо это все на площадях и рынках начинать петь – сразу будет как-то непривычно. Сначала запустим одну поэму с богами и с нашими героями, которые всех побеждают, а если народу понравится, то сделаем вторую поэму, в которой уже скажем, что и всю Троянскую войну мы выиграли. А чтоб народ поверил, припишем эти поэмы даже не Гесиоду, а самому… Гомеру (!), он ведь, по мнению народа, еще древнее Гесиода, следовательно, авторитетнее!

Традиция приписывать другим авторитетам у них была, тот же Платон вон приписывал Сократу свои мысли, а сколько было позже всяких Псевдо-Дионисиев… Это в наших обществах – чем более новое, тем лучше, а в традиционном обществе – чем древнее, тем лучше…

А. Б. Эта традиция существует и в наше время. Я, например, как ты помнишь, в университете придумывал разных древних философов, «чьи труды еще не введены в научный оборот», приписывал им свои мысли, облекая их в соответствующую стилистическую форму, и с успехом цитировал их на экзаменах. Но то, что для меня было литературной игрой в стиле Борхеса, сегодня вовсю используется в рекламе и всяческой журналистике. Ты даже не представляешь, сколько бродит по Интернету фальшивых цитат! Но ладно бы они попадали только в девчачьи статусы в «Одноклашках» – их не стесняются использовать и многие авторы книжек, претендующих на серьезность и научность! Я бы посоветовал им лишний раз перепроверить ту или иную «крылатую фразу», чтобы не выглядеть идиотами.

О. М. Короче, сказано – сделано! Получили политологисофисты по мешку золота в администрации президента. Собрали песни о подвигах Одиссея и Диомеда и Ахилла с Гектором в кучу, что не подошло – выкинули, чего не хватало – дописали, вставили, за основу взяли сначала сюжет с гневом Ахилла и его ссорой. А для второй – поэму о возвращении Одиссея. Естественно, нанимаются кучи писцов, которые это все записывают (самая современная тогда технология, только что взятая у финикийцев), и все это идет в школы и на площади, тем более что школами руководят те же мудрецы, что ходят на эти совещания. А аэды за исполнение новых песен тоже с радостью от царя берут деньги и поют, тем более народ устает слушать одно и то же с вариациями, а тут новые хиты, да еще такие жизнеутверждающие!

Оказывается, мы, греки, всех победили, всех разгромили, а не как в старых песнях – все уныло и трагично. Вот так это и было внедрено, и в итоге Греция через несколько столетий пережила расцвет культуры, дав величайшие образцы философии, политики, искусства всему человечеству на тысячелетия…

А. Б. Хорошо. Но давай теперь проведем обратную операцию. Мы только что представляли древних греков в образе наших политологов и пиарщиков, наблюдали за их совещаниями и фантазировали, как бы у нас это выглядело -решение их проблем… Давай попробуем представить, что вот здесь, в Кремле, теперь, наоборот, появляются древние греки, чтобы решить нашу аналогичную проблему. А проблема, как мне видится, такая есть…

О. М. Давай. Допустим, что Путин – это такой же Ликург, который поставил перед политологами точно такую же задачу: дать некую концепцию, проект, набросок всего мира. Для всего мира! Как объединить всех богов, дать всемирно-историческую идеологию для России, такой порядок, который бы всех устраивал? И индусов, и арабов, и американцев, и японцев, и латиносов, и негров с их разными религиями, и разными языками, и разными политическими взглядами…

Первый вариант – действовать по матрице греческой. То есть собираем всех богов и начинаем выстраивать иерархию. Типа, главный – сам Христос, Магомет – его брат, или там, например, главный Яхве, а его брат – Аллах, и пошло-поехало… Таких концепций – море. Например, все религии, в том числе и самые примитивные, в одну концепцию, а точнее, в одну всемирно-историческую идею, развивающуюся в истории от примитивных форм к развитым, упаковал еще Гегель. Красиво упаковал, складно у него все религии сложились в одну. Но это не поймут не только семь миллиардов человек, это даже 70 человек на Земле только прочитать смогли. Все профессора истории философии из некоторых, а не всех философских факультетов мира, а их всего сорок. Все религии у него там, а что толку? Были и более новые поздние и попсовые попытки. Например, у Муна – он тоже все религии укладывает в одну, да так, что получается, что Мун – последний пророк. И есть еще Баха-Улла – тоже все религии синтезировал в одну.

Почему это не сработает? Почему не сработает такая интегральная идеология и почему наша задача сложнее, чем у советников Ликурга? Потому что, условно говоря, для мусульманина «нет Бога кроме Аллаха и Магомет -пророк его», и никакие компромиссы с ним невозможны. И в христианстве – то же самое, никто из истинно верующих не отречется от Христа как воскресшего Бога, Спасителя. Невозможен компромисс.

Кроме того, внутри каждой религии другие религии уже прописаны, и не просто как ереси или порождение дьявола, а, например, в магометанстве Христос – это пророк Иса, а, наоборот, в иудаизме и христианстве магометане – это агаряне, дети Агари, незаконной жены Авраама. Христиане тоже не отрицают иудаизм, Ветхий завет – это же предшественник Нового завета. Так же магометане признают ветхозаветных пророков. Буддистов всяких авраамические религии считают «безумными перед Господом с их мудростью». А сами буддисты, наоборот, считают всех авраамических пророков святыми буддами или бодхисатвами.

А. Б. Замечу, что не только авраамических пророков. В бурятский пантеон, например, входят в качестве богинь, Белых Тар, две русские царицы, утвердившие буддизм в России, – Екатерина II и Елизавета Петровна. А сразу после Октябрьской революции бурятские буддисты признали реинкарнацией Будды… Ленина. Но это так, к слову.

О. М. Да, я слышал об этом, конечно. Но к чему я речь веду? Дело все в том, что у греков были разные боги, но можно было взять и сделать некую метанаррацию, метаисторию, чтобы всех собрать в один рассказ. В нашей же ситуации дело не в том, что есть разные боги, – у нас сталкиваются уже религии. У нас сталкиваются метанаррации! Каждая из которых включает в себя другую и одновременно отрицает. И невозможно придумать мета-метанаррацию! Точнее так: ее можно было бы принять, и все бы ее приняли, если бы реально явился сам Бог, и именно из этого источника было бы объяснение, и была бы дана новая история, рассказ, в котором бы нашлось место всем религиям, то есть все они были бы объяснены. Но никакой пророк и поэт это дать не может, и философ тоже. Это должно быть СОБЫТИЕ пришествия Бога в силе и славе. Даже не так, как первое пришествие Христа, – не в царском образе, а в образе агнца жертвенного. А именно в силе и славе. Так, чтобы не было сомнений в его божественности, так, чтобы все затрепетали, особенно неверующие. Последнее пришествие Последнего Бога.

Тут надо понимать, что никакие политологи ничего подобного не выдумают. А точнее, если бы даже выдумали, то как сделать некую всемирно-историческую постановку последнего пришествия, чтобы и небеса разверзались, чтобы и чудеса творились, чтобы все страны и народы упали на колени? Я не знаю, сколько денег надо в такую режиссуру вгрохать и какими техническими средствами хоть одна страна это может осуществить…

То есть искусственно это сделать нельзя, я пока себе слабо представляю такое, хотя сам сценарий написать и покреативить можно. Придется ожидать естественного прихода Последнего Бога – о нем, кстати, писал Хайдеггер. И Хайдеггер тоже не считал, что второе пришествие будет как гром среди ясного неба, как и первое пришествие Христа – оно довольно незаметно, не в силе и славе, а скорее в тонких намеках, которые посылает Последний Бог. И, может, это так и будет. Есть одна проблемка. Все, что Бог хотел сказать людям в смысле идеологии, им уже сказано, второе пришествие – уже не для того, чтоб дать истину новую, а для того, чтоб судить… Но это отдельная тема.

Рис. 40. Мартин Хайдеггер, предрекавший «бесшумное» пришествие Последнего Бога. Скульптура Ольги Арановой

Теперь рассмотрим другую возможность. Не шаг вверх, который как бы меташаг, снимает в себе другие религии, а шаг вниз, идущий через отрицание всех религий и богов. Это разные виды атеизма. Или через классовую сущность объяснять – это как Маркс, или через психоанализ, как Фрейд, или через волю-к-власти, как Ницше, или через еще десятки способов. Но суть одна: «всех богов я ненавижу», все они выдумки, и выдуманы с какой-то корыстной целью в свое время – или экономической, или психологической, или политической.

А. Б. Античники называют это эвгемеризмом – по имени некоего философа-киренаика Эвгемера Мессенского, который считал, что вера в богов происходит от культа великих людей прошлого. Например, по приписываемому ему мнению, Зевс был древним царем Крита, прославившимся как могучий воитель, и даже якобы в Кноссе сохранилась его могила. Позднее жители Крита его обожествили, преследуя какие-то свои прагматические интересы.

Существует, кстати, целая традиция истолкования с эвгемерических позиций троянского эпоса, которая позволяла объяснить его многочисленные нестыковки и противоречия. И совершенно в духе этой традиции Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде» возводит род исландского «отца богов» Одина к Приаму, «верховному конунгу» Трои -славного града, построенного аккурат посредине Земли…

О. М. Этот эвгемеризм достиг высшего предела у Вольтера. Помнишь? Христианство – переплетение самых пошлых обманов, сочиненных подлейшей сволочью. Почти дословно цитирую. Как известно, атеизм Вольтера преследовал конкретные политические цели. И именно этот прагматизм, а не истоки и не система аргументации, роднит его с «народным», стихийным атеизмом времен русской революции.

Ну, например, приходил русский красноармеец в кишлак. «Ты в кого веришь, – спрашивал дехканина, – в Аллаха? Ну и дурак, я тоже когда-то был дураком и верил во Христа, но я понял, что богов придумали мой помещик и твой бай, чтобы нас эксплуатировать. Так что бери винтовку, айда их бить вместе со мной!» Так на почве отрицания они братались и устанавливали Советскую власть.

Но это работает до определенного предела, сейчас я скажу почему. Это ситуация просвещения и особенно нашего постмодернизма. «Нет метанаррациям!» – говорит Лиотар, вот ситуация постмодерна, когда отрицаются все религии, то есть возможные божественные и священные истории.

Но вот беда: сам постмодернизм – это тоже метанаррация, как ни крути, и самое главное, что его атеизм уже тоже прописан во всех религиях. Во всех религиях атеизм – это дьяволизм, хоть у магометан, хоть у христиан, хоть у иудеев, поэтому ни для одной из этих религий никогда атеизм не будет принят. Хоть он и пытается всех примирить на условиях нулевого варианта, но ничего не выйдет, все традиционные религии всех атеистов – как старых, так и новых, постмодернистов, глобалистов рассматривают как порождение дьявола. То есть вписывают в контекст своей истории. И чем больше развиваются попытки утверждения «нулевого варианта», то есть представления всех религий как выражения классовых интересов или психических проблем или просто «языковых игр» в духе Витгенштейна, тем больше будут против этого обнуляющего подхода восставать фундаменталисты. И чем больше будет постмодернизма – тем больше будет, как реакция, терроризма. Это особенно любит подчеркивать Жижек.

Таким образом, если мы ищем всемирно-историческую идею и сидим на совещании, то для нас закрыт путь придумывания метанаррации, религии, вписывающей всех, так как с ней никто не согласится, но также закрыт и путь отрицания всех религий, так как с ним тоже не согласится никто. И чем больше ты будешь навязывать отрицание, тем больше будет террористов и борцов за веру. Современный террорист борется на два фронта. Он борется и против других религий и универсалий, и против глобализма и атеизма как такового.

Хорошо было Аврааму, когда существовало много мелких местных божков: солнца, луны, огня и леса, а он взял все это трансцендировал и сказал: есть Бог, который невидим. Он не похож ни на одно сущее, он сам создал весь мир. Хорошо было римлянам и грекам укомплектовывать свой пантеон разными местными богами. Но уже столкновение римлян и иудеев есть война двух метаидеологий, каждая претендует на весь мир и не меньше. А в Средневековье? Та же война между христианским миром и магометанским, то же столкновение универсалий. Не столкновение двух частных, а столкновение двух всеобщих. Когда один мир сталкивается с другим, радикально чужим.

А. Б. Ну, хорошо. А что сегодня? Сегодня – постмодерн…

О. М. А сегодня – постмодерн. Одни сплошные универсалии, одни сплошные идеологии – как метаидеологии, так и атеистические варианты, но тоже метаидеологий. Каждый жизненный стиль выглядит как религия. Возьми потребительскую идеологию: вместо загробной жизни и спасения души – вечная молодость и спасение тела, вместо хождения в храм по воскресеньям – хождение в мегамолл, вместо причастия – шопинг, вместо икон и Библии -глянцевые журналы и постеры, вместо святых – модели и звезды, вместо утренней молитвы – утренний макияж и аутотренинг «я самая обаятельная и привлекательная», вместо священников – модные кутюрье, вместо поста -диета и т. д. Абсолютно каждому феномену можно найти аналогию. А возьмем, например, спорт. Там то же самое: вместо святых – звезды спорта, вместо молитв – тренировки и фитнес, вместо церковных служб – спортивные соревнования, матчи и олимпиады, вместо священников – тренеры и т. д… Каждый стиль жизни – универсальная религия. Квазирелигия. И она вызывает особую ненависть со стороны традиционных религий. Дьявол – обезьяна Бога.

Постмодернистский ответ, мягкий европейский атеизм (а не такой брутальный, как у троцкистов с разрушением храмов) сейчас пытается превратить все универсалии религий в «частные идеологии». То есть «вы, ребята, можете верить во что угодно, но пожалуйста, умерьте амбиции, не говорите, что у вас абсолютная истина, ведь абсолютная истина, как нам известно, – только одна: нет абсолютных истин». Это то же, что говорил Пилат Христу: «Что есть истина, фанатик? Я – цивилизованный образованный человек, я видел много универсальных истин, одна другой лучше, но все они уничтожают друг друга тем, что их много, истина бывает одна, если она истина». Настоящей противоположностью бытия является не его отрицание, а его удвоение и умножение, когда и происходит взаимоотрицание, как говорил Бодрийяр.

Однако есть еще одна тенденция в этом мире универсалий. Есть тупой постмодернизм с его политкорректностью, типа, не надо вести себя вызывающе, носить крестик или хиджаб на глазах у всех, оскорбляя тем самым религиозные чувства других. Под запрет даже рождественские елки попали в Европе, потому что эти несчастные растения вызвали какую-то аллергию у мусульман. Но елка разве символ Христа? Она и рождественским-то символом стала в XVIII в. только…

Вместо отрицания универсальности на самом деле правильнее на основе универсальности всех идеологий как раз и устроить их взаимопроникновение. Но не тупое, типа: «Вы знаете, турки и мусульмане, оказывается, – тоже люди, или инвалиды – они, конечно, с ограниченными возможностями, но они тоже люди, геи – тоже люди…» Скоро будут «педофилы – тоже люди» и «убийцы – тоже люди». Брейвик, убивший кучу народа, вон уже жалуется в тюрьме, что у него слишком маленький экран у телевизора…

А. Б. Опоздал ты со своими предсказаниями. Не знаю, как насчет убийц, но педофилы – уже «люди». Лет пять назад Гаагский суд отклонил иск о запрете в Голландии партии «Милосердие, свобода и разнообразие», выступающей за свободный секс с детьми, дескать, мы – толерантный западный мир, и у нас можно исповедовать любые взгляды. А в Канаде на парламентских сессиях всерьез обсуждается вопрос, не стоит ли признать педофилию видом сексуальной ориентации? Наверное, ее адептов уже сейчас называют «лицами, ювенально ориентированными», как воров и грабителей – «лицами с альтернативным представлением о собственности»…

О. М. И то ли еще будет, пока демократию понимают не как власть народа, а как общественный уклад, предупреждающий стигматизацию любого меньшинства вплоть до отдельного человека.

Не об этом признании универсальных политических прав за каждым частным меньшинством и отдельным человеком идет речь. Речь идет о культурном взаимопроникновении – не на уровне даже национальных кухонь, которые в Европе уже стали общим достоянием, а на уровне литературы, музыки, философии. Это то, что в свое время богословы называли «перихореза», когда пытались объяснить общение и взаимосвязь трех лиц в Троице, в их божественной сущности. Божественная сущность, которая в Троице, как известно, одна у всех лиц, есть та абсолютная основа и поле для взаимообщения. Недаром Слотердайк назвал греческим словом «перихореза» то, что сейчас происходит в постмодернистской культуре. И, кстати, то, что происходило в многонациональных и многоконфессиональных империях раньше (например, в Византийской, Монгольской, Австро-Венгерской и особенно – в Российской Империи и в СССР). Универсальность универсалий как общая площадка для их общения, а не повод к войне и амбициям. И, надо заметить, воюют между собой как раз неофиты, которые очень плохо знают ту культуру и религию, которую они якобы защищают. Мулла и священник не будут воевать. Они будут вести богословские споры, которые их обогащают, а вот два юноши, каждый из которых не читал ни Корана, ни Библии, будут взрывать друг друга со словами: «С нами Бог!».

А. Б. Так есть ли способ развести все универсалии, оградить их от конфликта?

О. М. Есть. Это виртуальные миры. Каждая универсалия может иметь свой мир, где все будет так, как она хочет. Человек подключается к матрице, входит в виртуальное пространство и попадает в виртуальный мир, где все в хиджабах, где кругом законы шариата и такой идеальный исламский порядок, но, выйдя из матрицы, он будет попадать в универсальный стерильный безрелигиозный технократический мир.

Так же можно сделать к вящему удовольствию мир не только для христиан и мормонов с сионистами, но даже для педофилов и пассивных некрофилов, если таковые найдутся. Каждому будет дана его игрушка, виртуальный мир может это обеспечить.

Думаю, много молодых людей будут шастать из одной виртуальной реальности в другую, чтобы пожить в идеальных мирах разных религий, разных меньшинств и извращений. Под лозунгом «Надо попробовать в жизни все». Жаль, что эта фраза подразумевает, как правило, съемки в порно и наркотики, а не изучение квантовой механики и молекулярной химии. Хотя будут миры и для таких ученых-извращенцев, которые станут целиком погружаться в научную тематику. Вообще мы и сейчас живем, как пчелки, летая с цветка на цветок, из одного жизненного стиля к другому. Дальше эти стили будут четче, яснее, отдельнее, чище, а жизнь человека будет дольше, а грань между виртуальным пространством и так называемой реальностью – все меньше и неотличимее. То есть побеждающая метаидеология – это идеология техники, которая есть истинная универсалия и которая обеспечит всем универсалиям, в том числе и самым технофобским, их универсальность в рамках их универсального виртуального мира. Это имел в виду Хайдеггер, когда писал о технике как судьбе Бытия в современном мире.

А. Б. Но мы с тобой как-то удалились от темы древних греков в Кремле…

О. М. Да. Возвращаясь к нашему виртуальному совещанию, которое как бы в Кремле. По созданию всемирно-исторической идеи. Мы подытоживаем, что не можем создать мета-метанаррацию для уже имеющихся метанарраций, метарелигию для уже имеющихся религий, потому что они все таковы, что трансцендируют любое «мета», они все такие, что «выше нет»… В резерве мы оставляем вариант прихода Последнего Бога как такого мета-метасобытия, которое само всем всё объяснит и всех объединит.

Далее. Нам невозможно идти по пути нисходящему – нулевой вариант, отрицание всех метанарраций, потому что такое отрицание – это тоже метанаррация, известная другим. Причем как враждебная, включенная в них как «иное» и вызывающая аллергию в виде терроризма. Оставляем в резерве возможность техники в виртуальном огромном пространстве развести все метанаррации по своим углам, чтобы они создали идеальные миры и лайф-стайлы, которые бы полностью реализовали свои амбиции в виртуальном мире и никак не конфликтовали в реальном. Возможность Последнего Бога и возможность технического виртуального мира не в наших силах, поэтому мы их имеем как горизонты общие. Что делать конкретно с идеологией? Вот если ее заказали прямо сейчас?

А. Б. Ну и?..

О. М. Мне кажется, следующее: если мы будем брать эти универсальные идеологии как философии, то мы упадем в вечный анализ своего рода; если мы их научно начинаем разбирать и препарировать, то мы упадем в нулевой вариант, то есть в атеизм, а эту возможность мы уже разбирали. Если мы возьмем эти универсальные идеологии как целостные системы, из которых не вынуть ни кирпичика, то есть холистски, то мы столкнемся с борьбой амбиций, где каждый кричит «с нами Бог», и только Бог последний может сказать, с кем он. То есть научный подход и подход религиозный к этим идеологиям не подойдут, и нам тоже они не подойдут для конструирования всемирно-исторической идеологии.

Подойдет подход с точки зрения… искусства. Красота спасет мир! Вспоминается один исторический эпизод. Когда Лютер протестовал против индульгенций и переводил Библию, чтобы она, типа, наконец-то была понятна народу, хотя бы немцам, из Рима ему возражали, что деньги, собранные от индульгенций, идут на финансирование Сикстинской капеллы, которая сделает Библию понятной всем народам!

Искусство – это язык, понятный всем без исключения, понятный без языка. Мы смотрим картины, скульптуру, архитектуру, слушаем музыку. Это универсальный объединитель. Даже языковые искусства, пусть при переводе они и теряют, все равно как бы синтетичны. Вспомним Вагнера, который хотел сделать оперу таким языком для всех немцев и всей Европы и мира. Причем и саму оперу он мыслил как единство всех искусств. С тех времен искусства значительно продвинулись, например сейчас синтетическое произведение искусства будет интерактивным. Чтоб оно вовлекало в себя зрителя как исполнителя, участника шоу, а не пассивного объекта. Такое искусство – это, например, игра. Скажем, компьютерная. Игра, в которую играет весь мир и что-то там строит – какой-то мир, какую-то «цивилизацию», какую-то сагу.

И вот я думаю, может, не дураки были древние греки, вот так же сидя у условного Ликурга. Они ведь тоже имели дело, возможно, не просто с отдельными богами, а со сложившейся универсальной религией каждого бога. Кто нам сказал, что Посейдон – это просто бог моря? Да это мы знаем уже из постгесиодовской и постликурговской реформы – что он бог моря! Частный бог – брат Зевса. А может, была целая религия универсальная – «посейдонизм»? Со всеми нимфами и прочими там малыми божествами и верховными атрибутами? И, может, эта религия была такой универсальной, что ни в чем не нуждалась? А кто сказал, что так же не было с другими богами, которых превратили в частных в результате той самой ликурговской реформы?

А. Б. Продолжая твою мысль, легко представить себе фантастическую ситуацию, что сейчас бы Землю завоевал какой-то очень могущественный завоеватель, великий настолько, что мог бы силой навязать какую-то универсальную религию, в которой был бы Саваоф – главный бог-громовержец, а Аллах, например, – его младший брат, который покровительствует путешественникам, а Яхве – еще один брат, который покровительствует отдельно торговцам. А еще Будда – сын, который покровительствует врачам. Или еще что-то в этом роде.

И пойди и расскажи через 3000 лет далеким потомкам, что изначально были самостоятельные религии с отдельными богами! Засмеют!

О. М. В любом случае художественный эпос, сага, поэма стали настоящей религией греков, тем, что объединило Элладу. В нашем же мире это должна быть не голливудская сага, прокатанная по всем экранам. А именно игра, чтобы был интерактив. И игра, скорее всего, на противостояние ЧУЖОМУ. То есть нечто атакует Землю, а мы, все земляне, неважно какой религии, все племена и народы внутри этой игры, отбиваем атаки, совершаем подвиги, соревнуемся друг перед другом в героизме и изобретательстве и, наконец-то, одерживаем победу, которая должна даться очень нелегко, через ряд отступлений и локальных поражений, так, чтобы все висело на волоске и чтобы это реально касалось бытия людей, чтобы на кону в этой игре что-то серьезное стояло.

Всемирно-историческую идеологию надо изначально делать на уровне воображения. Эта проблема, которая стоит еще со времен Канта. Кант в первом издании «Критики чистого разума» пришел к тому, что два источника познания, которые тысячелетиями знала вся философия, а именно рассудок и чувства, на самом деле несамостоятельны и укоренены в воображении. Грубо говоря, именно наше воображение диктует нам, что мы видим, слышим, обоняем, что мы считаем чувственным фактом, а что мы не замечаем. И именно воображение диктует нам, как мы рассуждаем, какие причины ищем и какие связи и аргументы выстраиваем. Кант сам удивился этому открытию и во втором издании «Критики чистого разума» отступил от него. Но мы-то не такие робкие!

Человеческий мозг сложнее, чем вся Вселенная, количество возможных связей между нейронами больше, чем вещества во Вселенной. Каждый из нас носит у себя в черепе больше, чем весь Космос! И там происходят взрывы, рождение сверхновых звезд и туманностей. При том, что если то, что мы видим как Космос, – это прошлое, поскольку свет идет до нас миллионы лет, то находящееся у нас в голове – это будущее. Поскольку воображение опережает скорость света и там все течет иначе, ты уже оказываешься там, куда ты только хотел отправиться, причем даже раньше, чем ты успел захотеть. Следствие порождает причину, а точнее, эти две категории вообще престают иметь смысл, они принадлежат рассудку, как это понял еще Кант, и как таковые только упаковывают приказы воображения, обрабатывают их и рисуют некий дискурс.

Но это отдельный вопрос, сейчас не об этом. Задача – работать на уровне воображения, сдвинуть какие-то пласты, поразить.

Нам нужны образы, причем не такие, как в «Звездных войнах», «Пиратах Карибского моря», «Властелине колец», «Аватаре» и «Гарри Поттере». Все эти блокбастеры, конечно, заставляют играть воображение, они, как детские сказки, сейчас воспитывают миллиарды детей на планете, и эти дети уже в чем-то одинаковы, у них уже общий бэкграунд. И в эти блокбастеры уже вшита определенная идеологическая матрица. Сейчас я не буду разбирать, какая, хотя этим стоило бы заняться всем философам, потому что она форматирует мозг миллиардам детей и взрослых на Земле.

Но кино не подходит, как я говорил, – нужен интерактив, какой-то флешмоб, участие в котором создает идентичность общемировую. Не одинаковость, а идентичность в смысле вовлеченности в общее дело. Но нужна не борьба Севера и Юга, Востока и Запада – нужно бороться всем миром с чем-то иноземным. Это может быть вирус. И тогда, как в романе Камю «Чума», мы все сражаемся. Может, вирус компьютерный. Может, инопланетяне какие-то. Но тогда их надо как-то в этой игре сделать, чтобы они реально наносили вред, а не просто бегали, как демоны по нарисованным этажам.

Может, это будет не борьба. Это может быть позитивный проект. Вон, как у Федорова, – он так и называется: «Философия общего дела», «воскрешение всех мертвых». Но надо это не в книге делать, а как интерактивное действие представить. Например, чтобы каждый позаботился о сохранении максимального количества геноматериала или еще что-то, но главное, это надо как-то операционализировать, чтобы не какие-то ученые там где-то в лабораториях занимались продлением жизни и воскрешением, а каждый имел возможность в этом поучаствовать и видел в этом и долг жизни, и удовольствие, и драйв, и смысл.

При этом, если говорить об игре, она может быть и неудачной, тут человечество может даже и проиграть. Главное, чтобы в реальной опасности мы выиграли. Ведь греки проиграли Троянскую войну, потом выиграли ее в поэмах, а затем выиграли уже реальную войну у персов. Но тогда была война Востока и Запада. Нам же нужно, чтобы была война земного с неземным. Мы помним, как перед нашествием Гитлера объединялись и буддисты-калмыки, и мусульмане-татары, и христиане-русские. То есть должен быть как бы общий враг для человечества, который несет ему смерть. Ни больше ни меньше. Более того, не какую-то конкретную смерть и от чего-то. Самое правильное – это когда человечество борется с самим врагом – смертью, смерть – сама главный враг, самый главный враг всего человечества и каждого человека, независимо от веры и языка. И борьба с таким врагом – это не нечто негативное, это позитивный проект в том числе. Стать бессмертными! Что может быть абсолютнее такой идеологии?

А. Б. Но верующие люди могут за этим не пойти… Типа, бессмертие – это царство Божье на Земле, а не на Небесах. Человеческая гордыня – попытка сравниться с Богом и самому решать о своей смерти.

О. М. Уже была соответствующая дискуссия и при Федорове, и позже. Были такие авторы – Горский и Сетницкий. Они написали книгу «Смертобожничество», где доказывали, что Федоров не противоречит христианству, а наоборот. Ибо сказано: «Бог смерти не создал». Да и потом Христос ее побеждал.