Повесть о прекрасной Отикубо. Записки у изголовья. Записки из кельи (сборник)

Кормилица первым делом омыла роженицу теплой водой. Увидев, как дружелюбно и ласково относится к ней Отикубо, она подумала: «Да, мудреного нет, что молодой господин не изменяет такой жене!»

Я не буду описывать в подробностях, какие богатые подарки прислали новорожденному, предоставляю это воображению читателя. Скажу только, что все вещи были из чистого серебра. Все родные Митиёри шумно веселились, играя на флейтах и цитрах. Только одно огорчало Акоги: Китаноката ничего не знает об этом торжестве. Ах, если б она могла увидеть все собственными глазами! Как бы она бесновалась от зависти!

Кормилицей ребенка была назначена Сёнагон, которая тоже недавно родила.

Садайсё, отец Митиёри, и его супруга обожали маленького внучка и лелеяли его, как величайшую драгоценность. Во время новогоднего производства в чины и звания Митиёри в обход многих получил звание тюнагона, а отец его стал Левым министром, сохранив за собой должность главного начальника Левой гвардии.

По этому случаю он сказал:

– Не успел мой внучек появиться на свет, как и отец его и дедушка получили высокие должности. Этот ребенок принес нам счастье.

В самом деле, Митиёри открылось самое блестящее будущее. Мало того что он стал тюнагоном, его еще поставили во главе Правой императорской стражи и стали титуловать «эмон-но ками».

Высокие награды получил и куродо [2] . Ему дали чин тюдзё и возвели в звание государственного советника. Когда в семье тюнагона узнали, что бывший зять вознесся так высоко, то его покинутая жена Саннокими и Госпожа из северных покоев опечалились до слез. Им стало еще больнее и обиднее. И прежде, бывало, Саннокими плакала, видя, что муж готов покинуть ее ради другой, но все же брачный союз их еще не был разорван. Теперь же всему конец, надежды больше не было, осталась только жгучая напрасная зависть!

Митиёри вошел в такую милость у государя, его влияние настолько усилилось, что он мог теперь многими способами унижать и преследовать мачеху и сестер Отикубо. Но, чтобы не наскучить читателю, мы об этом рассказывать не будем.

На следующий год осенью Отикубо вновь родила прелестного мальчика. Госпожа свекровь сказала по этому поводу:

– Молодая наша не теряет времени даром. Каждый год у нее рождается красивое дитя. На этот раз я сама буду растить ребенка, – и перевезла внучка вместе с кормилицей в свой дворец.

Меченосец тоже не был обойден судьбой: он получил одновременно должность секретаря в канцелярии Левой императорской стражи и звание куродо.

Все шло так удачно и счастливо, что лучшего и пожелать нельзя. Одно лишь не сбылось: тюнагон-отец ничего не знал о судьбе своей дочери, и потому Отикубо все время чувствовала, что еще не достигла полноты своего счастья. Тюнагон тем временем очень ослабел от старости. Погруженный в невеселые думы, он почти перестал выезжать в свет и проводил дни, запершись у себя, в грустном одиночестве.

Принцесса – мать Отикубо – некогда владела прекрасным дворцом Сандзёдоно, он должен был достаться в наследство ее дочери, но тюнагон сказал:

– Отикубо нет больше на свете, я возьму этот дворец себе.

– Разумеется, так и следует сделать, – обрадовалась Китаноката. – А если даже, паче чаяния, она и жива, то женщине, которая пала так низко, не подобает владеть княжеским дворцом. Он такой просторный, как раз подойдет мне и моим дочерям.

Мачеха истратила все доходы, полученные за два года с поместьев тюнагона, чтобы заново отстроить весь дворец, начиная с крытой земляной ограды вокруг него. Были возведены новые здания взамен обветшалых, – словом, денег не пожалели.

Между тем прошел слух, что в этом году «Праздник мальвы» будет отпразднован с особым великолепием. Митиёри обещал, что повезет любоваться торжественным зрелищем всех служанок в доме. Полно им ходить с таким скучающим видом!

К празднику стали готовиться задолго. Починили экипажи, подарили слугам новые нарядные одежды.

– Смотрите, чтобы все было как следует! – приказали молодые господа. В доме поднялась суета. Наконец наступил долгожданный день.

Возле широкого Первого проспекта, по которому должны были проехать разукрашенные храмовые колесницы, были заранее вбиты в землю колья, чтобы никто другой не поставил в этом месте своих экипажей. Значит, можно было не беспокоиться и не приезжать слишком рано.

Двадцать старших прислужниц разместились в пяти экипажах, еще две повозки подали для девочек-служанок и низшей челяди.

Поскольку сам молодой господин тоже принял участие в поездке, то его сопровождала пышная свита из придворных четвертого и пятого рангов, а впереди бежали скороходы. Вместе с Митиёри поехали и его братья: средний брат, бывший паж императора, а теперь начальник гвардии, и самый младший брат, уже получивший свой первый небольшой чин по ведомству торжеств и церемоний.

Всего собралось около двадцати экипажей. Вереницей, в строгом порядке они подъехали к заранее отгороженному месту возле Первого проспекта, откуда можно было хорошо видеть праздничное шествие.

Оглядевшись, Митиёри заметил, что как раз напротив их участка, отмеченного кольями, стоят два экипажа: один очень старый, с верхом, плетенным из листьев ореховой пальмы, и второй – чуть поновее, с верхом, плетенным из бамбука.

Митиёри распорядился:

– Поставьте по обе стороны дороги, друг напротив друга, мой экипаж и экипаж моих братьев так, чтобы мы могли легко беседовать между собой и с женщинами нашей семьи и чтоб нам было все хорошо видно…

Челядинцы засуетились.

– Надо подать немного назад ваши экипажи. Мы поставим здесь свои, – сказали они людям, которые расположились по другую сторону дороги, но те, оскорбившись, не тронулись с места.

Митиёри спросил:

– Чьи экипажи?

– Тюнагона Минамото.

– Будь хоть тюнагона, хоть дайнагона, нечего было ставить экипажи там, где огорожена земля, точно другого места не стало. Отодвиньте их немного назад.

Челядинцы Митиёри собрались гурьбой, чтобы отодвинуть назад чужие экипажи, но навстречу им вышли слуги тюнагона и начали словесную перепалку:

– Зачем вы так бесчинствуете? Экие скорые на руку! Да разве ваш надутый спесью господин не такой же тюнагон, как наш? Или ему принадлежит весь Первый проспект из конца в конец? Самоуправцы!

Но тут один из слуг Митиёри, особенно злой на язык, бросил в ответ:

– И бывший наш государь, и будущий государь, наследник престола, и принцесса-весталка, все уступают дорогу нашему господину, вот он какой, не знаете, что ли?

Другой подхватил:

– Да как вы смеете равнять вашего господина с нашим?

«Такой же тюнагон»! Скажут тоже! Болваны!

Слуги старого тюнагона не остались в долгу, они отвечали бранью на брань и ни за что не уступали места.

Митиёри подозвал к себе меченосца и сказал:

– Надо немного осадить вон те экипажи.

Челядинцы, не спрашивая позволения, отодвинули назад чужие экипажи. Их противники оказались в меньшинстве и ничего не могли сделать. Немногочисленные скороходы тюнагона рассудили так:

– Что пользы в ссоре? Лучше не ввязываться в драку, еще наживешь себе беды. У нас хватило бы мужества пнуть ногой в зад самого первого министра, но этот молодой вельможа – другое дело, мы и пальцем не дотронемся даже до его последнего слуги.

И вкатили свои экипажи в ворота первого попавшегося дома. А сидевшие в экипажах женщины только молча поглядывали сквозь плетеные занавески.

Вот до какой степени люди трепетали перед Митиёри. Жена и дочери тюнагона только вздыхали:

– Бесполезно спорить! Мы бессильны ему отплатить.

Тем бы дело и кончилось, если бы глупый старикашка тэнъяку-но сукэ не заявил:

– Почему это они посмели загнать наши экипажи кудато на задворки? Кто им дал такое право? – И выступив вперед, начал браниться. – Не смеете вы так своевольничать! Если вы наперед огородили место кольями, то, конечно, вольны поставить там свои экипажи, но по какому праву вы велели убрать наши? Ведь они стояли напротив, через дорогу. Погодите, вы еще раскаетесь! Поплачете вы у меня! Я вам отомщу!

Увидев тэнъяку-но сукэ, меченосец подумал: «Ага! Знакомое лицо… Где-то мы с ним встречались… – и вдруг вспомнил: – Так вот это кто! О, вот удача! Попался мне наконец!»

Митиёри тоже приметил ненавистного старика.

– Эй, Корэнари! – крикнул он. – Зачем ты позволяешь ему так ругаться?

Меченосец сразу все понял и подмигнул задорным челядинцам, а те рады стараться, сразу налетели на тэнъякуно сукэ.

– Что такое! Этот старикашка смеет грозить нам. А нашего господина ты, значит, и в грош не ставишь? Так, что ли?

Размахивая своими веерами с длинными ручками, они внезапно сбили шапку с головы старика. И все увидели, что жидкие прядки волос связаны у него на макушке в маленький пучок, а голый лоб ярко блестит. Зрители, стоявшие толпами по обе стороны дороги, чуть с ног не упали от смеха.

Тэнъяку-но сукэ побагровел от стыда. Прикрыв свою лысую голову руками, он хотел было спрятаться в экипаже, но челядинцы Митиёри схватили его и давай пинать ногами куда попало, приговаривая:

– Вот тебе! Вот тебе! Будешь грозить нам! Натешились над ним вволю.

Старик в голос вопил:

– Умираю! Смерть моя пришла! – Но слуги все не унимались. Под конец старик и дышать перестал.

Митиёри кричал только для вида:

– Стойте! Остановитесь! Довольно!

Слуги Митиёри бросили жестоко избитого тэнъяку-но сукэ в главный экипаж, где сидела сама Китаноката, а потом разошлись до того, что начали толкать и пинать экипажи. А слуги тюнагона дрожали от страха и даже близко не осмелились подойти. Они держались в стороне, как будто это их не касалось, и только издали следили за экипажем.

Челядинцы Митиёри загнали его в глухой переулок и бросили там посреди дороги. Лишь тогда слуги тюнагона решились подойти к экипажу. Он стоял, запрокинувшись оглоблями кверху: жалкое зрелище!

Женщины в экипаже, – громче всех Китаноката, – кричали в голос:

– Не хотим здесь оставаться! Домой! Скорее домой! Но когда по их просьбе запрягли быка в повозку, оказалось, что челядинцы Митиёри обрезали веревки, которыми был привязан к дрогам плетеный кузов. Он упал посреди дороги, а бык потащил дальше одни опустевшие дроги с колесами. Простолюдины, которые толпились на улице, чтобы поглазеть на процессию, за бока схватились от смеха… Хохот, крики! Слуги тюнагона, следовавшие за экипажем, попадали от неожиданности на землю и некоторое время даже не в силах были подняться…

Щелкая пальцами, они сетовали:

– Ах, видно, нынче выдался особенно злосчастный день. Не следовало сегодня и выезжать за ворота. Такой неслыханный срам на наши головы!

Предоставляю читателям самим вообразить, что должны были чувствовать женщины в экипаже. Скажу только, что все они горько плакали от обиды и страха.

Китаноката сидела в экипаже позади своих дочерей, и потому, когда кузов внезапно оторвался, от сильного толчка она кубарем вылетела на дорогу. Тем временем бык продолжал невозмутимо шагать дальше, таща за собой пустые дроги. Кое-как, с трудом мачеха взобралась обратно в кузов, но, падая, она поранила себе локти и теперь громко плакала и охала от боли.

– За какие грехи я терплю такое наказание! – причитала она.

– Тише! Тише! – унимали дочки свою матушку.

Наконец подоспели слуги. Видят, случилась большая беда.

– Что делать! Понесем кузов на плечах, – стали они совещаться между собою.

– Ну и никудышные же ездоки! – смеялись в толпе. Слуги тюнагона так растерялись от стыда, что не раскрывали рта и только молча глядели друг на друга как потерянные.

Наконец привезли назад дроги, поставили на них кузов и тронулись в обратный путь, но перепуганная госпожа Китаноката не переставала вопить:

– Потише! Ай, вывалите!..

Пришлось ехать шагом. Кое-как, медленно-медленно дотащились они до дому. У Госпожи из северных покоев лицо опухло от слез. Ее внесли в дом на руках, так сильно она расшиблась.

– Что случилось? Что случилось? – в испуге закричал тюнагон. Когда он услышал рассказ о том, что вытерпели его жена и дочери, то чуть не умер на месте. – Ужасный стыд! Так меня унизить! Постригусь в монахи! – восклицал он, но, жалея жену и дочерей, не исполнил своего намерения.

В обществе много толковали, посмеиваясь, об этом происшествии. Отец Митиёри строго спросил своего сына:

– Неужели это правда? До меня дошел слух, что челядь разбила экипаж, в котором ехали женщины, и что среди этих буянов особенно отличились твои слуги из Нидзёдоно. Как мог ты допустить такое бесчинство?

– О нет, слухи преувеличены, – ответил Митиёри. – Ничего особенного не случилось. Я приказал заранее огородить кольями место для наших экипажей. Зачем же слуги тюнагона именно там, как нарочно, поставили экипажи своих господ, хотя всюду вдоль дороги было сколько угодно свободного места? Мои слуги, понятно, не стерпели этого, вот и вспыхнула перебранка. В конце концов челядинцы мои до того разгорячились, что в пылу ссоры перерезали у чужого экипажа веревки, которыми был привязан кузов к дрогам. Один из людей тюнагона стал поносить моих слуг. А те сбили с него шляпу и давай колотить, не слушая никаких уговоров. Оба мои брата были тут же и все видели. Они могут подтвердить мой рассказ. Люди представили вам все дело гораздо страшнее, чем оно было на самом деле.

– Потрудись, однако же, впредь вести себя так, чтобы тебя не порицали, – сказал ему отец. – Я тоже недоволен тобой.

Когда Отикубо услышала о том, что случилось, она сильно опечалилась, жалея и сестер и мачеху.

– Не слишком-то беспокойтесь о них, – сказала ей Акоги. – Незачем. Если б в экипаже находился ваш отец, тогда другое дело! А то, подумаешь, избили старикашку тэнъякуно сукэ, так ему и надо!

– У тебя недоброе сердце, – сказала на это Отикубо. – Можешь идти на службу к моему супругу, а меня оставить. Он такой же мстительный, как ты.

– Хорошо! Отныне буду служить вашему супругу. Он делает все то, что я сама хотела бы сделать, будь за мною сила, и потому он стал мне теперь дороже, чем вы! – ответила Акоги.

Супруга тюнагона тяжело заболела после этого происшествия. У постели больной собрались все ее дети и стали молиться богам и буддам, чтобы они послали ей исцеление. Молитвы их были услышаны, и госпожа Китаноката понемногу оправилась от своего недуга.

Часть третья

Пока все эти беды сыпались одна за другой на семью тюнагона, работы по восстановлению дворца Сандзёдоно благополучно шли своим чередом. В шестом месяце года должно было состояться новоселье.

Опасаясь, что старый дом приносит несчастье, тюнагон с женой думали отвести от себя беду, переселившись в новый великолепный дворец, и всячески торопили приготовления к переезду. Они собирались взять с собой всех своих дочерей.

Слух об этом дошел до ушей Акоги. Улучив время, когда Митиёри отдыхал в покоях своей супруги, она сообщила ему:

– Дворец Сандзёдоно отстроен заново во всей своей, былой красоте. Ходят слухи, что семья тюнагона собирается в него переехать. А ведь принцесса – покойная матушка вашей супруги – постоянно наказывала своей маленькой дочери: «Смотри, вырастешь, не отдавай наш дом чужим людям, живи здесь сама. Он дорог моему сердцу. Я помню, как прекрасна была в нем жизнь при моем отце». Вот что говорила покойная госпожа про Сандзёдоно! А теперь им хотят силой завладеть посторонние… Как бы помешать этому?

– А есть ли у моей жены крепость на владение землей? – спросил Митиёри.

– Как же, есть, в полной сохранности.

– О, если так, то может случиться прелюбопытная история! Узнай точно, на какое число назначен переезд, – приказал Митиёри.

– О, что ты вновь задумал? Не слушай Акоги, она стала очень злобной! Зная твой горячий нрав, нарочно говорит так только для того, чтобы подстрекнуть тебя.

– Ах, так, значит, я стала злобной? Но разве я могу молчать, когда люди творят такие беззакония?..

– А ты впредь старайся не говорить об этом при своей госпоже, – сказал Митиёри. – Она такая мягкосердечная, жалеет даже тех, кто причиняет ей одно только зло. Если послушать мою жену, то выходит, что мстить этим людям – значит прежде всего мучить бедняжку Отикубо.

Акоги согласилась с ним: