Повесть о прекрасной Отикубо. Записки у изголовья. Записки из кельи (сборник)

– То-то, что правда. Свадьба, говорят, назначена на четвертый месяц года. В доме Правого министра такая горячка, все с ног сбились…

Акоги сообщила обо всем своей молодой госпоже.

– Вот что люди говорят. Знаете ли вы, что господин ваш хочет жениться?

«Может ли это быть правдой?» – подумала Отикубо вслух спросила:

– Кто это тебе сказал? Муж ни о чем мне не говорил.

– Служанка из дома Правого министра. Она слышала самых верных людей. Уже известно, на какой месяц назначена свадьба.

Отикубо предположила, что Митиёри подчинился строгому приказу своей матери. «Он не мог ослушаться родителей», – думала втайне от всех Отикубо, но, как у нее ни было тяжело на душе, она ничем не выдала своей грусти, а с кажущимся спокойствием стала ждать, чтобы Митиёри открыл ей всю правду. Время шло, а он все молчал.

Как ни старалась скрыть свои чувства Отикубо, но скоро тайная печаль согнала с ее лица прежние краски.

– Скажи, что у тебя на душе? О чем ты грустишь? Я ведь не умею, как другие люди света, нашептывать разные нежности: «Люблю, обожаю, жить без тебя не могу!» Но зато с самого начала я решил никогда не причинять тебе ни малейшего горя. А между тем последнее время ты словно сама не своя. Это меня тревожит, – стал говорить жене Митиёри. – Помнишь ли ты, как я пришел к тебе под проливным дождем, лишь бы не огорчить тебя? Надо мной смеялись по дороге, называли меня «воришкой с белыми ногами». То было в навеки мне памятную третью ночь после нашей первой встречи. Разве я с тех пор хоть в малости провинился чем-нибудь перед нашей любовью?

– Но у меня нет никакой тайной заботы.

– Пусть так, и все же я не в силах вынести твоего грустного, отчужденного вида. Ты замкнулась в себе, словно воздвигла преграду между мной и собою… – упрекнул ее Митиёри.

Отикубо ответила ему стихами:

С чем сравню я сердце твое?

Оно, как прибрежная родея

Возле озера Микумано.

Много цветков на стебле родеи.

Сердце изменника любит многих…

Услышав это пятистишье, Митиёри сложил другое:

Пусть у прибрежной родеи,

Что возле озера Микумано

В светлые воды глядится,

Много цветков на одном стебле —

Ты для меня в целом мире одна.

Люди, верно, наговорили тебе что-то про меня. Скажи мне, в чем дело?

Но так как Отикубо не была уверена в истинности дошедших до нее слухов, то ничего ему не сказала. На другое утро Акоги накинулась на своего мужа с упреками:

– Твой господин женится, а ты мне ни слова! Возмутительно! До каких же пор можно скрывать?

– Первый раз слышу, – искренне удивился меченосец.

– Чужие люди ходят сюда выражать нам сочувствие, а ты делаешь вид, будто ничего не знаешь.

– Странное дело! Ну, хорошо, я прослежу за моим господином.

Как-то раз, когда Митиёри пришел в Нидзёдоно, он увидел, что жена его любуется весенним садом в цвету. Сломив ветку с самого красивого дерева, он подал ее Отикубо со словами:

– Взгляни, как она прекрасна. Может быть, это рассеет твою грусть.

Отикубо ответила ему:

Пусть минула меня беда,

Не коснулась меня невзгода,

Но всего на свете больней,

Что изменчиво сердце людское,

Как непрочный сливовый цвет.

Стихи эти восхитили Митиёри и тронули его сердце.

«Быть может, Отикубо сказали, что у меня в прошлом был легкомысленный нрав?» – подумал он с грустью.

– Так, значит, ты до сих пор сомневаешься во мне! Но я ни в чем не виноват перед тобой. О, загляни же в самую глубину моего сердца, ты увидишь его чистоту.

Не опасаясь невзгод,

В зимний холод раскрылся

Алый сливовый цвет,

Но дыши осторожно,

Налетающий ветер!

Постарайся же верно читать в моем сердце. Не смущай его напрасными сомнениями.

Отикубо ответила:

Если вдаль улетит,

Воле ветра покорный,

Алый сливовый цвет,

То погибнет от горя

Одинокое сердце.

Вот все, что я могу тебе сказать. Будь участлив ко мне, прошу тебя. Помни, моя судьба в твоей власти.

Митиёри терялся в догадках, что же такое могла услышать Отикубо. Но вдруг к нему пришла его кормилица.

– Я передала Правому министру в точности все, что вы сказали, от слова до слова, но он ответил: «Возлюбленная его как будто не из знатного рода. Пусть себе иногда к ней ходит, если уж так любит ее. Поговорю с его батюшкой, а в четвертом месяце можно и свадьбу сыграть». Уж так он спешит со свадьбой, что и сказать нельзя. И вы тоже будьте наготове.

Митиёри смущенно усмехнулся:

– Зачем он так настаивает? Вынуждает меня прямо сказать, что я не хочу жениться на его дочери. Я не похож на блестящих молодых людей из высшего света, звание у меня невысокое, стало быть, не такой уж я завидный жених. В какое положение ты меня поставила! Прекрати всякие разговоры о сватовстве! А как понимать твои слова о том, что госпожа Нидзёдоно якобы недостойна быть моей женой? Она вовсе не из такого низкого рода, как ты думаешь…

– Вот горе, вот беда! – заохала кормилица. – Батюшка ваш тоже хочет этого брака, приготовления к свадьбе уже на полном ходу… Ах, подумайте еще раз! Как вы ни упрямьтесь, но придется вам жениться, если на то будет родительская воля. В наши времена такая уж мода, что молодой человек берет себе женушку с богатой и могущественной родней в придачу, чтобы о нем заботились и содержали его в роскоши. Милая ваша от вас не уйдет, а вы пошлите письмецо невесте. Госпожа Нидзёдоно, сразу видно, благородной крови, но ведь имя-то у нее какое низкое: «Отикубо»! Значит, ее держали в отикубо – домике у ворот, как последнюю служанку, а вы возвысили ее до себя и так с ней носитесь, как будто она драгоценность какая-нибудь. В толк не возьму! Ведь как приятно, когда у женушки богатые и знатные родители. Смотришь, позаботятся о зяте. Чего уж лучше!

Митиёри побагровел от гнева.

– Может быть, я отстал от времени, но я вовсе не стремлюсь жить по моде. Не надо мне чужих забот, не надо жены с богатой родней. Пусть мою жену зовут Отикубо – хоть Каморкой, хоть Лачужкой, мне все равно! Я поклялся, что никогда ее не оставлю, и никто на свете нас не разлучит. Что чужие люди злословят, это не удивительно, но и ты, кормилица, не отстаешь от них. Ты думаешь, может быть, что жена моя тебя не ценит, напрасно! Скоро в Нидзёдоно и твои услуги понадобятся.

Митиёри встал с оскорбленным видом, чтобы уйти. Меченосец, который все слышал, гневно щелкнул пальцами.

Это что за разговоры такие? – накинулся он на свою мать. – Ты часто видишься с моей госпожой, неужели за это время ты не поняла, какое у нее благородное сердце? Мои господа так любят друг друга, что их не разлучить никакими человеческими силами. А ты прислуживаешься к министру и хочешь из корыстолюбия, ради собственной выгоды сосватать своему господину богатую невесту. Ах, нет у тебя сердца! Пусть ты простого звания, но все же как ты могла опуститься до такой низости! Да как ты смеешь называть мою госпожу позорной кличкой «Отикубо»? Совсем уж из ума выжила. Что подумает о тебе госпожа, если услышит? В жизни никогда не смей больше так ее называть. Мне стыдно перед моим господином. Подумай, каково сейчас у него на душе! Неужели тебе так не терпится получить подачку от Правого министра? На что она тебе сдалась? Ведь есть у тебя сын, вот этот самый Корэнари, он и сам тебя прокормит. Жадность – великий грех. Если ты еще раз заикнешься об этом проклятом сватовстве, отрекусь от мира и пойду в монахи замаливать твои грехи. И как ты решилась на такое дело? Разлучить любящих – нет на свете страшнее греха!

– Да что ты не даешь мне и словечка вставить! – вскрикнула кормилица. – Перетолковал все и вкривь и вкось… Разве я учила: «Брось жену, оставь жену»?

– А разве не так выходит? Уж коли берешь другую жену…

– Э-э, раскричался! А хоть бы я и завела речь о сватовстве, что здесь дурного? Зачем поднимать такой шум, будто и свету конец? Сам без памяти влюблен в свою Акоги, оттого так и разозлился.

Кормилица в душе уже горько раскаивалась, что затеяла это сватовство, но все же постаралась заткнуть рот своему сыну.

– Ну, ладно, ладно! – засмеялся меченосец. – Ты, верно, будешь и дальше подговаривать моего господина на такие дела. Но только помни, что, если ты разлучишь моих господ, я пойду в монахи. Тяжкий грех ты возьмешь на душу! Придется мне, как доброму сыну, позаботиться о спасении твоей души. – Меченосец достал бритву и спрятал ее под мышкой. – Как примешься опять за свое, так я и обрею голову начисто, как монаху полагается, – пригрозил он. Кормилица перепугалась, ведь он был ее единственным сыном.

– Ах, не говори таких страшных слов! Я попробую сломать бритву силой моей воли. Стану все думать и думать, что сломаю ее, может, и правда переломится пополам.

Меченосец украдкой засмеялся.

«Молодой господин никогда не согласится, – подумала кормилица, – а мой любимый сынок вот до чего договорился, страшно слушать!»

И она поспешила сообщить Правому министру, что все ее хлопоты кончились ничем.

«Отикубо за последнее время так изменилась ко мне, – подумал Митиёри. – Уж не дошли ли до нее слухи об этом сватовстве?»

Он пошел в Нидзёдоно и сказал своей жене:

– Наконец-то, по счастью, я узнал, почему у тебя такой пасмурный вид.

– Что же ты узнал?

– Всему виною дочка Правого министра.

– О нет, неправда! – улыбнулась Отикубо.

– Какое безумие! Если б сам микадо предложил мне жениться на его дочери, я и то отказал бы ему. Я уже раньше тебе говорил, что только и забочусь о том, как бы не причинить тебе ни малейшего горя. А самая горшая мука для женщины, как я слышал, – это измена любимого. И потому я навсегда отказался даже от мысли о другой любви. Вперед, если люди будут тебе говорить о моей измене, не верь им!

– Пусть я и не поверю им, но все же боюсь, что ты «берег, грозящий обвалом», – ответила Отикубо, намекая на слова песни:

Непостоянный друг —

Словно грозящий обвалом

Порог над крутизной.

Ты говоришь мне «люблю»,

Сердце боится верить.

– Хорошо, я буду говорить тебе о моей любви, а ты упрекай меня сколько хочешь! Я все равно буду стараться ничем не огорчать тебя. Суди же, как глубока моя любовь.

Меченосец сказал Акоги:

– Напрасно ты подозреваешь нашего господина в непостоянстве. Ручаюсь тебе, он до конца жизни не изменит своих чувств к Отикубо.

После того как меченосец так сурово ее побранил, кормилица больше не заговаривала о сватовстве. Правый министр, услышав, что Митиёри не собирается порвать со своей возлюбленной, тоже отказался от мысли выдать за него свою дочь.

* * *

После этой небольшой размолвки влюбленные снова зажили счастливой, безмятежной жизнью в полном сердечном согласии. Отикубо понесла в своем чреве дитя, и ее окружили еще более нежными заботами.

В четвертом месяце должен был вновь состояться «Праздник мальвы» святилища Камо. Мать Митиёри захотела вместе со своими дочерьми и внучками-принцессами полюбоваться с высоты особой галереи праздничным шествием.

– Приведи и госпожу Нидзёдоно, – сказала она сыну. – Молодые дамы любят зрелища. Мне давно хочется увидеть твою жену.

Митиёри очень обрадовался словам матери.

– Не знаю почему, – сказал он, – но жена моя не так любит зрелища, как другие. Впрочем, попробую уговорить ее.

Он поспешил во дворец Нидзёдоно и передал Отикубо приглашение свекрови.

– Мне сейчас нездоровится, я так некрасиво располнела… Если я поеду на праздник, то, пожалуй, омрачу общее веселье и буду всем в тягость, – стала отказываться Отикубо.

– Тебя увидят только матушка и младшая сестра, а ведь это все равно что я сам, – уговаривал ее Митиёри.

– Пусть будет так, как ты хочешь, – наконец сказала она.

От матери Митиёри пришло письмо:

«Прошу вас быть на празднике непременно. Поглядим на интересное зрелище, а потом будем вместе».

Читая это письмо, Отикубо вспомнила, как когда-то родные сестры оставили ее в доме одну, а сами отправились в храм Исияма, и боль старой обиды снова шевельнулась в ее сердце.

На Первом проспекте была возведена великолепная, крытая корой кипариса галерея. Землю перед ней ровно засыпали песком, посадили деревья, словно это здание должно было стоять долгие годы.

На рассвете в день праздника Отикубо приехала туда, чтобы занять свое место в галерее. Акоги и Сёнагон сопровождали ее, и им казалось, что они попали в царство райского блаженства.

Обе они когда-то терпели брань и поношение за свое участие к гонимой Отикубо, а теперь с ними обращались почтительно, как с наперсницами знатной госпожи. Счастливая перемена!

Даже кормилица, которая раньше держала такие обидные речи, теперь поторопилась выйти к гостям и вертелась возле них с угодливым видом.

– Где здесь женушка моего сына Корэнари?

Молодые прислужницы, глядя на нее, умирали со смеху. Мать Митиёри сказала своей невестке:

– Зачем нам сторониться друг друга, словно мы чужие? Между родителями и детьми должна быть тесная, нерушимая дружба. Надо полюбить друг друга, это главное, тогда ничто в будущем не нарушит нашего сердечного согласия.

С этими словами она усадила Отикубо рядом с собой и своей младшей дочерью.

Поглядев на Отикубо, свекровь нашла, что она ничуть не уступает в красоте ни ее собственным дочерям, ни принцессам-внучкам. На ней было легкое летнее платье из пурпурного шелка, затканного узорами, а поверх него другое, окрашенное соком алых и синих цветов, и еще одна парадная одежда из тончайшего крепа цвета индиго и густого багрянца. Как прелестна была Отикубо в своем смущении! Сразу видно: не простая кровь течет в ее жилах, – столько в ней было утонченного благородства. Она выглядела еще совсем юной, почти ребенком. На вид ей можно было дать лет двенадцать, не больше. В ее красоте было что-то трогательное, детски милое.

Младшая сестра Митиёри, тоже еще совсем юная, смотрела на Отикубо с восхищением и сразу начала с ней длинный задушевный разговор. Когда зрелищу пришел конец, велено было подать экипажи к галерее, чтобы всем ехать домой. Митиёри хотел было вернуться вместе со своей женой в Нидзёдоно, но матушка его с веселой улыбкой сказала Отикубо:

– Здесь очень шумно, нельзя поговорить по душам. Поедем ко мне домой. Мы будем беседовать не спеша день-другой… Почему это сын мой так торопится уехать? Он совсем меня не слушается, негодный упрямец. Пожалуйста, не любите его слишком сильно!

Подали главный экипаж. Спереди в него села младшая дочь и маленькие принцессы, а сзади сама матушка Митиёри вместе с Отикубо. Когда они все чинно, в строгом порядке заняли свои места, то Митиёри сел в другой экипаж вместе со всей женской свитой из Нидзёдоно.

В западном крыле главного здания для молодых были приготовлены роскошные покои. Прислужниц Отикубо поместили в западном павильоне, где раньше жил Митиёри. Всем был оказан почетный прием.

Сам хозяин дома – отец Митиёри – окружил заботами не только Отикубо, жену своего любимого сына, но даже всех прислужниц из ее свиты.

Отикубо провела во дворце родителей мужа несколько счастливых дней и вернулась в Нидзёдоно, пообещав непременно навестить их опять, как только минет трудное для нее время.

После этой встречи матушка Митиёри прониклась еще большей любовью к своей невестке.

* * *

Видя беспримерную любовь к себе своего мужа, Отикубо наконец перестала бояться, что он переменится к ней. Однажды она сказала ему:

– Я хотела бы как можно скорее подать весть о себе моему отцу. Он так стар, что может не сегодня завтра умереть. Тяжело у меня будет на душе, если я с ним так больше и не увижусь.

– Понимаю тебя, – ответил Митиёри, – но потерпи немного. Еще не время открыть нашу тайну. После того как вы встретитесь, тебе станет так его жалко, что уже нельзя будет досаждать мачехе. А ведь я еще не сполна отомстил ей. И я хотел бы к тому времени, когда ты встретишься со своим отцом, занять еще более высокое положение в свете. С чего бы тюнагону так вдруг и умереть?

Отикубо не раз просила мужа позволить ей увидеться со своим отцом, но, встречая каждый раз один и тот же ответ, под конец уже не решалась заговаривать об этом. Так, без особых треволнений, закончился старый год и наступил новый.

В тринадцатый день первого месяца Отикубо легко разрешилась от бремени сыном-первенцем. Митиёри был безмерно счастлив. Беспокоясь о том, что в доме у него только молодые неопытные служанки, он сказал кормилице:

– Прошу тебя, кормилица, позаботься о моей жене и моем ребенке, как если бы ты была моя родная мать. – И поручил ей уход за женой и руководство всем домом.